Надпись на снегу

Глава 1

НАДПИСЬ НА СНЕГУ

Два огромных чана, из которых можно было накормить человек сорок, стояли рядом друг с другом, попыхивая и распространяя необыкновенный запах, от которого разгорался аппетит и хотелось быстрее получить желанную порцию узбекского плова, но перед этимотведать новый суп, рецепт которого Леонид ещё в прошлом году привёз от родителей своей жены Татьяны из Молдавии.

Старикам было уже за восемьдесят и понятно, что каждая такая встреча со своими самыми близкими людьми в таком возрасте может быть последней, поэтому они провели у них больше месяца.

Леонид видел, как старики всячески пытались оттянуть их отъезд. Он своих родителей потерял уже много лет назад и понимал, насколько для них дорога каждая минута с дочкой, поэтому изменил своё решение уехать через десять дней, объявив утром за завтраком, что они будут у них гостить, пока не выгонят.

Татьянина мать так обрадовалась, что не смогла скрыть слёз, а отец довольно крякнул и пошёл в подвал за бутылкой красной, как кровь, «Изабеллы».

Скучать Леониду там не пришлось – он помогал по хозяйству, что-то чинил в стареньком домике, а вечерами сидел на ветхой скамейке, обняв Таньку, и смотрел, как где-то там, за виноградниками, садится уставшее за день солнце.

Когда подошло время уезжать, тут не только его жена Татьяна слезами обливалась, а и у него, хоть мужик он и крепкий, в горле стоял ком. Обнявшись на прощание, отец сказал: «Бог даст, ещё свидимся, сынок!» Тут и у него побежала слеза.

Старики ещё долго стояли у дома на дороге и смотрели вслед машины, за которой клубами вздымалась пыль – её в этом году уже давно не прибивал дождь.

Вот тут на обратном пути Леонид и решил обязательно слетать к себе на родину, в далёкий Сахалин, где на погосте лежали его отец и мать. В молодости они приехали сюда, на край света, из маленького села Высокое в Белоруссии, недалеко от границы с Польшей, да так тут навсегда и остались, вечно мечтая когда-нибудь вернуться на родину. И только каждые выходные мать готовила волшебные «колдуны» и «драники», напоминавшие им о родном доме. Отец вечно ворчал, что из местной картошки они совершенно другие и грозился в ближайшее время убраться отсюда к чёртовой матери. Но наутро поднимался спозаранку и выходил с командой на сейнере в море добывать краба.

И ещё, наверное, там были живы его школьные товарищи, которых он часто вспоминал, хотя их лица уже начали стираться из памяти.

А сейчас он помешивал своей плов, который научился делать, работая в Узбекистане, и по признаниям знатоков, готовил это блюдо отменно.

Почти вся наша разношёрстная компания сидела за столом на террасе и весело провожала тёплое лето, звеня бокалами. А я устроился в яблоневом саду и с аппетитом хрустел опавшими яблоками, наблюдая, как Леонид орудует возле печки с чаном. Это было его любимым занятием – приготовить что-нибудь необыкновенное. Тут, дома, он никогда не прикладывался к стакану, это для него было табу. По слухам, в своё время Лёня выпивал от души, а вот что-то приготовить – это да, равных ему в этом среди нас не было.

Подкинув в печь дров, он присел на стул рядом со мной и стал рассказывать, словно перед этим мы уже беседовали:

– Знаешь, ведь на родину всегда тянет. Кажется, что там всё как прежде. Подойдёшь к дому, где ты жил мальчишкой, нажмёшь дверной звонок – и двери тебе откроет мама. И с кухни будет тянуть запахом супа, который умела готовить только она, а за столом со стаканом чая и газетой сидит отец.

Но, задери его комар, всё совсем не так. Купил я билеты и через Москву полетел на тот край земли. Снега там в то время было завались! – и он показал рукой по грудь. – Регион этот по показателям чуть ли не самый богатый в России. Но в жизни просто мрак, растаскивают богатство это ворюги местные, как и московские, по карманам. А простые люди как жили, так и живут. Да ладно, я ведь не к этому дерьму воровскому летел, а за своим прошлым.

Аэропорт за десятилетия почти не изменился, если не считать взлётно-посадочной полосы – она теперь может принимать любые самолёты. А вертолёты Ми-8 и «Пчёлки», как и двадцать лет назад, стояли в открытых ангарах, которые насквозь продувал ватер с Тихого Океана. Само здание, конечно, подлатали, но в общем всё то же самое. Встречать меня пришёл мой двоюродный брат Колька, который тут тоже застрял на долгие годы и уезжать никуда не собирался. Он после мореходки приехал к своему родному дядьке, моему отцу, и как стал ловить крабов на сейнере, так и продолжал до сих пор.

Только теперь он уже ходил в капитанах и встретил меня при полном параде, видно, хотел произвести на меня впечатление. Да что говорить, и произвёл – вместо того юнца с которым я прощался, когда покидал родные места, передо мной стоял статный мужчина со скандинавской бородкой. Обнялись мы со слезами на глазах и поехали на его японской машине с правосторонним рулём к нему домой, вернее, ко мне домой, где он жил все эти годы.

Пятиэтажка, третий подъезд, четвёртый этаж, квартира номер двадцать семь. Входная дверь была металлической с кодовым замком, как у нас в Риге, сам подъезд был выкрашен голубой краской, что напоминало далёкие армейские дни, а в общем, всё чисто и опрятно.

Лёня прервал свой рассказ и пошёл к печке, на которой стоял казан, и снова подкинул в неё дров, а заодно и помешал варево большой деревянной ложкой, подкинув в него каких-то специй. А потом вернулся ко мне и продолжил:

– Знаешь, у меня была идея пригласить всех своих одноклассников в ресторан, посмотреть на них, вспомнить далёкие счастливые дни, когда тебе весь мир кажется необыкновенным, и ты надеешься, что все твои мечты исполнятся. Многие, конечно, разъехались, но сам костяк 10-го б продолжал жить и трудится здесь, на краю света. Тогда в школе такого говнюка, как я, редко можно было найти – то подерусь с кем-то, то ещё что. В общем, чувствовал я себя в чём-то перед ними виноватым – сам уехал на Большую землю, стал вертолётчиком и про них всех на какое-то время забыл. Не то что забыл, просто жизнь закрутила, появились новые друзья, подруги, и выпивал, конечно, не дай бог. Но это всё так, наносное, хорошо вот Танюшку встретил, она мне и за друга, и за жену, что может лучше в жизни быть. Но туда, на Сахалин, я её не взял, да она и сама не захотела: «Слетай, – говорит, – за своим детством».

Собрал я человек двадцать пять. В классе нас было сорок, но некоторые померли, другие в тюрьме сидели на Большой земле, а кто просто, как я, в своё время уехал в поисках счастья и сгинул для всех. Но эти двадцать пять пришли в банкетный зал ресторана «Курилы» через три дня после моего приезда. Скажу честно – чтобы их собрать, я мало что сделал, это мой брат всё организовал.

На улице метёт, ветер стучит в толстые стёкла, а мы, уже совсем не дети, сидим за большим столом. Они, конечно, друг друга видят тут почти каждый день, а вот я для них, как и они для меня, в диковинку. Как все расселись, я поднял бокал с водой, заменявшую мне водочку, и сказал: «В первую очередь я хочу перед всеми извиниться за то, каким был в школе, и сказать, что всех вас очень люблю, как своих родных, и поднимаю этот бокал за вас, с кем прошли лучшие годы нашей жизни!» Тут все встали, словно на поминках по такому далёкому времени, и выпили. Девчёнки смахнули набежавшую слезу от воспоминаний о школьной чистой, как вода в роднике, любви, да и ребята этого не забывали, у каждого что-то осталось в сердце.

Посидели все, выпили так по-нашему, по-русски, вспомнили былое. Я болтал с девчонками, хохмил почти как раньше, а сам смотрел на остальных ребят – кто был уже почти лысым, как Колька Пономарёв, ставший прокурором города, а некоторые, вроде Серёги Лихошерстова и Вовки Самойлова, вроде тоже были лысыми, то есть коротко острижены, но это не в силу законов природы, а по воле закона. Оба вышли из тюрьмы пару недель назад, где отсидели за грабёж с разбоем, и сидели, обнявшись, в конце стола. Один из них был отличником, а другой два раза оставался на второй год за неуспеваемость. Как они могли оказаться вместе на этой тропе жизни, было непонятно. Они сидели и вели между собой им одним понятный разговор, забыв обо всех вокруг. Все, как в школе, разбились по своим маленьким компаниям и говорили о том, что произошло с ними за эти годы.

Разошлись мы далеко за полночь. За мной заехал брат и привёз меня домой, трезвого и даже, можно сказать, счастливого оттого, что встреча удалась.

И только мы легли спать, как услышали во дворе, как женские голоса хором выкрикивают моё имя: «Лёня, Лёня, Лёня!!!» Я высунулся по пояс в окно и увидел, как в глубоком снегу они чудом написали, вернее вытоптали: «Лёня, мы тебя любим!» Я крикнул им прерывающимся голосом: «Девчонки, и я вас люблю!» Они мне ещё долго махали и скандировали моё имя. Пока из соседних домов не стали кричать: «Лёня мы тоже тебя любим! Только дайте нам поспать!»

Тогда я ещё долго не мог заснуть. В аэропорт меня пришли проводить почти все. Вот такое это место – Сахалин: далеко, холодно, ветра, но тянет меня туда тепло моего детства.

Леонид встал и пошёл к казану – помешать плов, аромат которого разносился по всему двору. А я сидел на скамейке, и перед моим взором был не этот двор – я видел метель, снег и надпись «Лёня, мы тебя любим!»