Наброски на перекуре

Уроки репетиторства

Третьекурсник Гоша попрощался со своей ученицей на пороге её квартиры и завещал ей приготовиться морально к следующему уроку. Увидеться они должны через неделю, но такой предмет, как математика, требует сосредоточенности и внимания, поэтому не помешало бы думать о нём на протяжении всего этого времени. Домашнее задание Гоша своей ученице не оставил, но попросил её самой порыться в Интернете и найти себе задачек, побольше и посложнее. На том и сошлись. Хрупкая девочка еле скрывала свою довольную улыбку, поэтому Гоша решил, что первый урок у него удался.

Приехав в общежитие, молодой учитель сразу столкнулся со своими друзьями, которые не без удовольствия попивали пиво и ждали, чтобы кто-нибудь разделил с ними веселье.

- Не сегодня, я очень устал.

Это было до того не похоже на безработного студента Гошу, что друзья переполошились.

- Что случилось, неужто заниматься с детьми – это так трудно?

- Вы и не представляете, - Гоша даже выпрямился. – Я всю руку себе отписал. Она такая умная! Всё понимает. Я пишу-пишу, решаю-решаю, а потом спрашиваю: понятно? А она отвечает, да! И вы представляете, всё поняла! Мы сегодня с ней всю тригонометрию успели пройти!

- Ого, ну ты даёшь, как же ты с ней будешь заниматься, раз она такая умная?

Гоша задумался.

- Ничего, я что-нибудь придумаю. У нас в следующий раз домашняя контрольная по тригонометрии, я уверен, она напишет её отлично, и мы просто пойдём дальше.

Следующие три дня Гоша писал ученице контрольную работу на пять листов, выбирая самые сложные задания из своего любимого сложного учебника. Правая рука устала настолько, что, когда он периодически приходил в университет на пары, то сидел и просто слушал, что говорят лекторы.

Приехав в следующий раз к ученице, Гоша сиял, как новогодняя гирлянда. Он вручил удивлённой девочке пять листов контрольной работы, исписанные мелким почерком с обеих сторон, и сказал, что к следующей неделе она непременно всё должна решить. Он и не сомневается, что решит.

Приехал Гоша в общежитие, как выжатый лимон.

- Ребят, вы не представляете, мы сегодня прошли всю планиметрию!

- Ничего себе! Да твоей ученице точно в МГУ дорога!

- Да, только мне теперь надо составить контрольную работу по планиметрии, и мы пойдём дальше…

Тут один друг спрашивает у Гоши:

- А почему бы тебе не заставить её купить такой же учебник и просто задавать ей оттуда номера? Ты сэкономишь кучу времени и сил.

Гоша с непониманием уставился на друга. Затем, обдумав предложение, твёрдо сказал:

- Нет, я не буду этого делать. Я и так беру с неё деньги за занятия, что же, я буду ещё и учебник заставлять покупать?

Следующие четыре ночи Гоша не спал. Писать контрольную работу по планиметрии оказалось намного сложнее, чем по тригонометрии. Теперь приходилось рисовать много картинок к задачам, и если хоть одна из них выходила небрежно, Гоша комкал листок и начинал всё заново. Руки начали непроизвольно трястись, а от вида шариковой ручки невыносимо воротило. Занятия в университете пришлось на некоторое время отложить.

Приехав на следующий урок, Гоша сперва спросил, как обстоят дела с контрольной работой. Ученица что-то промычала в ответ, и Гоша решил, что она скромничает. Измученно подмигнув ей, он подумал, до чего же хорошо воспитана эта девочка. На этот раз ребята осилили целую стереометрию, и Гоша, очень довольный собой, отправился домой.

Рисовать контрольную работу по стереометрии было вдвойне трудней, чем по планиметрии. Теперь все рисунки были трёхмерными. Несчастный преподаватель перестал есть. Иногда друзья заходили к нему и, строго качая головой, укладывали Гошу спать, за что тот на них ругался и даже пытался драться, но, едва коснувшись головой подушки, сладко засыпал. Так в работе прошло ещё пять дней, и вскоре Гоша, весь осунувшийся и вялый, снова поехал к своей ученице. На этот раз он даже забыл спросить у девочки результаты предыдущей контрольной, моментально налегая на новый материал.

Девочка по-прежнему всё понимала.

Приехав к себе в общежитие, Гоша лёг на стол и заплакал. Друзья долго пытались его успокоить, но мальчик кричал, что всё напрасно, что он не подходит даже для этой элементарной работы, потому что какая-то школьница оказалась умнее него. Он кричал, что эта работа сведёт его в могилу, но он должен закаляться, должен идти навстречу невзгодам, которые встречаются ему на пути.

Друзья качали-качали головой да и купили ему второй экземпляр умного задачника.

Сначала Гоша смотрел на подарок, как собака смотрит на цельную телячью кость: выглядит аппетитно, но никакого применения этой вещи не найдётся. Потом, немного придя в себя, Гоша сообразил, что было бы неплохо отдать эту книжку ученице, чтобы не писать домашние контрольные работы. Но только друзья успокоились, решив, что Гошины дела теперь пойдут в гору, и ушли пить пиво, как мальчик спрятал экземпляр в стол и достал чистый листок бумаги. Его глаза заплыли при виде шариковой ручки, а уста самопроизвольно залепетали: «Я смогу, я справлюсь…».

Вскоре Гошу уволили за неуспеваемость ученицы.

Бодхисатва

У меня был друг, но он прорвал оболочку пространства-времени и исчез. Одна из его попыток покинуть этот мир увенчалась успехом, и я не думаю, что мы с ним ещё когда-нибудь увидимся.

Я встретил его впервые, когда нам было по десять лет. Детские души, ещё не до конца освоившиеся в материальном мире, очень чутко отзываются на вибрации тех мест, откуда пришли. Моя душа без труда уловила эти вибрации в высоком, угловатом мальчике. Худой и с неестественно длинными для его возраста патлами, он всегда держался в стороне. Если же он всё-таки приближался к нам, его присутствие озарялось почти осязаемым спокойствием и уверенностью. Особенно мне запомнилось лицо. Гладкое и простое, оно притягивало взгляды каким-то потусторонним свечением, и это завораживало.

Мой друг часто проявлял граничащую с безразличием отрешённость, а по версии остальных ребят, нахальную странность, поэтому наше сближение было в какой-то мере авантюрой. Авантюрой прежде всего для меня, до смерти боявшегося растерять друзей и остаться один на один с этим пугающим, но одновременно притягательным человеком. Поэтому, когда наши глаза встретились, я просто кивнул ему, дав понять, что я «свой», что придёт время, и мы обязательно помолчим с ним об одном и том же. Он немного подождал, а потом кивнул в ответ. Думаю, мы поняли друг друга лучше, чем если бы попытались заговорить.

Потом мы долгое время почти не виделись. Но я помню, как впервые услышал звуки волшебного саксофона. Они выковывались его устами, не требуя соприкосновения с инструментом. При нас он играл только блюз. Блюз был наилучшим средством общения, самым удобным способом передавать мысли. Всё естество моего друга – это грусть, даже радость у него была грустна, будто он был странником, тоскующим по иному миру, из которого его выбросила трансгалактическая волна. Я с удовольствием наблюдал за ним, выдувающим эти тоскливые мелодии. В эти минуты свет мерк перед глазами, и всё, что было важно ещё вчера, представало мелочной и досадной суетой, недостойной того, чтобы на неё размениваться.

Говорят, если видеть человека каждый день, то, как бы сильно ты ни любил его, он может временами представать перед взором неприглядно. Непонимание и пустые обиды строили между ним и окружающими стену, разбить которую с каждым годом становилось всё сложнее. Я, как мог, старался оказаться по ту, непостижимую сторону стены, пропуская мимо себя всё повседневное, что есть в каждом человеке и что, как оказалось, не обошло стороной и моего друга. Только сейчас мне стало понятно, что всё устроено сложнее: оказавшись по ту сторону, я распростился с большей частью знакомых, но мой друг был всё так же далёк от меня. За этой стеной были другие стены, одна выше другой, и он находился за самой последней из них.

Когда мы стали учиться в университете, я попытался приблизиться к тайне возникновения моего товарища на Земле. Для этого было устроено так, что мы поселились в одной комнате общежития. Это было поистине удивительное время. Мой друг начал налаживать связь со своим миром – и неожиданно мир стал высылать ему инструкции, как вернуться назад. Эти указания были тщательно зашифрованы в нотах, поэтому друг брал гитару и, для приличия чуть-чуть поднастроив её, принимался за расшифровку посланий. Нам довелось услышать транскрипцию внеземной письменности – опыт, скажу я вам, в своём роде уникальный.

На звуки его музыки в нашу комнату стали стекаться всякого рода странные личности. Я говорю «странные», хотя думаю «прекрасные» или даже «наиболее талантливые». Очевидно, гости прилетели с разных планет, потому что у каждого была своя транскрипция. Они никогда не играли все вместе, но каждый из них играл для остальных, и остальные понимали, о чём идёт речь. Все шифры, присланные из других миров и звучащие в нашей комнате днями и ночами, имели один и тот же ключ. Им была Гармония. Чувствовавший Гармонию мог услышать журчание неземных ручьёв, шум летних деревьев и трели никогда не виданных птиц. Всякий желающий мог посетить чужую планету, не покидая пределы тесной комнаты. Музыка лилась несокрушимо, и, казалось, не было силы, способной остановить этот могучий поток.

А потом мой друг исчез.

Я думаю, ему удалось разорвать пространственно-временную оболочку, и он покинул нас. Втайне я даже ждал, что такое явное и несомненное несоответствие человека и мира, где ему приходится жить, самоустранится. Я говорю это без сожаления, зная, что мы обязательно встретимся. Такие люди никогда не исчезают насовсем, они были раньше, они есть и сейчас. Возможно, он даст о себе знать прокатившейся по миру, как гром, новой песней, или стихами, что так хватко цепляют ум и будоражат сердце. Временами я вижу его силуэт в мерном течении воды. Иногда он кричит нам весенними птицами: «Пойте! Пойте!» И я начинаю петь: моё тело сбрасывает душные оковы, всецело устремляясь к свету.

Мой друг – бодхисатва.

Вельможа

Впервые я встретил Вельможу теплым августовским утром, когда он вышел познакомиться с абитуриентами. Припухлый мужчина лет пятидесяти, одетый в не менее поношенный, чем он сам, парадный костюм, прятался в тени старого тополя, неподалеку от растерянной толпы студентов и их родителей, попивая пиво и разглядывая межатомную пустоту.

Чей-то громкий смех вырвал Вельможу из задумчивого оцепенения, он развернулся, и, вместо того, чтобы попросить мелочи или непристойно выругаться, неожиданно тепло улыбнулся и отсалютовал початой банкой.

–Виват, физики! Темной материи не найдется?

Мы стали навещать его за гаражами: сначала осенью, после пар, потом и зимой, когда наперебой рассказывали ему о своих успехах и неудачах на экзаменах. Макарыч (так он представился, но для нас всё равно был Вельможей из-за неизменного неуместного мундира) слушал нас внимательно и не скупился ни на неожиданно дельные советы, ни на потрясающе вкусные семечки из залатанного кармана пиджака.

Он поименно знал всех преподавателей и вместе с нами крепко на них ругался. Его костюм пах подвальной затхлостью и мокрой травой, но в нем всегда находились листочек и ручка, а в голове – тысяча способов доходчиво объяснить нам сложную теорему.

В благодарность, мы носили Макарычу пенное нефильтрованное, и тогда он заливал им свою кудрявую черную бороду и цитировал по памяти Бодрийяра и Ницше, неизменно добавляя от себя, что ничего нет, и все мы – пустота.

С Макарычем мы переживали экзистенциальные кризисы и отказы девчонок, смеялись над грязными шутками и жаловались на жизнь. И, конечно же, много пили.

Когда Вельможи не стало, я с удивлением узнал, что он ни дня не учился на физфаке. Приехав в университет из маленькой удмуртской деревни, он так обрадовался поступлению, что в первый же день напился до потери памяти, и чуть не прибил в драке соседа.

За это его выгнали из общежития, как был – в костюме и с паспортом.

Глубину вселенской пустоты Вельможа постиг самостоятельно.