На защите прекрасного

Глава 1

Это была среда? Или четверг? А может, пятница? Раннее, морозное утро середины октября. Деревья стоят разноцветные, трещины тротуара украшают листья, стелющиеся пёстрым ковром, единственным образом придавая этому маленькому провинциальному городу хоть немного красок. Бетонные коробки, исписанные гадостями и пакостями, мелькали в окне старенького автобуса, переполненного людьми. Обычные будни обычного города, населённого обычными, маленькими людьми, желающими исполнить свои маленькие мечты и выполнить свои обычные дела.

Душа человека — потёмки, причём самые неприятные, мерзкие и страшные. Но чтобы понять человека, хотя бы себя, нужно набраться смелости заглянуть в самую тьму этого места и осознать, что или кто таится в этой тьме. Пусть это будет один из несчастных, оказавшихся в одном из многих переполненных автобусов того утра. Этот человечек настолько типичен, сер и безлик, что, даже зная его десятки лет, вы, уважаемый читатель, вероятно, не узнали бы его при личной встрече. Эта обыденность восхитительна: ничто, никакие черты внешности этого человека, даже пол, не важны для его описания. Так что же может быть в его голове? Попробуем разобраться.

Лёгкий и тихий голос доносился из наушников. Давка и духота — вот что меня окружает. Воистину, общественный транспорт — это величайшее оскорбление человеческого достоинства, просто скотство: загнать людей в маленький коробок на колёсах. И всё ради чего? Ради работы, нужды, учёбы — такого пустого. Посмотрите на лица этих людей: они полны безразличия, боли и злобы. Но на что? Чем она вызвана? Почему живёт в них? Такой странный народец живёт на Руси. Я решительно не понимаю, почему они не могут выйти отсюда. Что они терпят?

Резко раздавшийся плач ребёнка несколько разогнал мои мысли.

Т-с, вот ещё. Тебя не хватало, чёрт возьми. Мало того, что меня вжали в перила, так ещё и это. Нет, это безумие, чистейшее безумие. Это всё требует изменений, причём решительных. Россия, милая, как же это случилось с тобой? Великий народ твой страдает под пятой обыденности, бессмысленности существования.

Автобус резко тормозит.

О Господи, ну неужели они выходят?!

Он пустеет, а потом заходит странного вида человек. Это был молодой парень: его щека была вся в земле, а на рубашке красовался значок в виде ромашки. Одежда его была в пыли, он выглядел неряшливо. Невысокий лысый мужичок подошёл к нему.

Да, ромашка. Цветок. Их нынче выращивать нельзя. Да и носить-то тоже.

Одним движением руки он сорвал ромашку и выбросил её в окно. Потом он ударил парня по щеке. Казалось, лицо его не изменилось: такое холодное и обыденное. Ничто в нём не дрогнуло. Лишь залысина блеснула на свету.

Похоже, из губы парня пошла небольшая струйка крови, но… он улыбается. Почему? Какая-то глупость. Мы подъезжаем к остановке, пора бы выходить.

И наш маленький человек, снова уйдя в свои мысли, пошёл выполнять свои обычные дела в единственно пригодном для этого месте.

Вечер. Солнце давно ушло за горизонт. Нашему «герою» уже пора домой.

Тяжёлый день выдался, столько работы.

Резко остановившись, он оглядел остановку. На ней сидел невысокий человек с залысиной.

Да, зрение меня не подводит, это он, тот мужичок, который был утром. Он сидит на остановке, опираясь о её стенку. А рядом с ним на полу лежит несколько пустых бутылок. Судя по всему, ему сейчас очень нехорошо. Я подсел к нему. Перегар и неопрятность — вот чем можно было его описать. Впрочем, человек в его состоянии иначе выглядеть и не мог. А вот и автобус, слепит меня своими весёлыми фарами. Да, бедолага даже встать толком не сможет. Придётся помогать.

Наш персонаж позволил мужику опереться на себя, и вместе, спотыкаясь и переваливаясь, они вошли в салон и сели на ближайшее место.

Красное и пухлое лицо его выражало особенную печально. На бороде остались комочки еды, а глаза покраснели. Нет, определённо, с утра он выглядел более свежим и бойким. И он всё трёт своё сердце… как бы ему не стало плохо. Впрочем, возможно, мне нечего на него более глазеть. Да, кожаные сидения явно поудобнее, чем тканевые, которые иногда встречаются в автобусах. Несколько остановок позади. Кажется, мой попутчик просит выпустить его. Мне тоже пора выходить.

И снова тёмная улица, освещённая одинокими фонарями. Мы вышли совсем рядом с местной церковью. Она благородно возвышалась над серыми, однотипными домами: вся белая, с зелёной черепицей и золотыми куполами, статная и величественная. Её окружали несколько пустых кустов и стройные берёзы, такие же белые, как сама красавица-церковь. Мой печальный и грязный знакомец прошёл несколько шагов и упал. Из его левого нагрудного кармана выпала маленькая фотография в аккуратной рамочке. Я поднял её, чтобы рассмотреть, всё ли в порядке. На чёрно-белой фотографии был молодой юноша, стройный и миловидный, одетый в хаки. В одной руке он держал шлем, а в другой — автомат. Под стеклом также лежал золотой нательный крестик и лепестки ромашки. Чем-то этот юноша был похож на мужика. У старика потекли слёзы. Он оттолкнул меня, забрал фотографию и, качаясь, пошёл в церковь. Фотография, кажется, была сделана недавно, как и сама рамка, хотя падение, видимо, оставило на ней несколько трещин. Во мне смешивались удивление и печаль.

Я оглянулся. На противоположной стороне улицы был небольшой, наверно, девятиэтажный дом. На его стене красной краской было написано то, что шёл замазывать маляр. Я вгляделся и смог прочесть:

«Остановите это безумие, спасите нас!»

Под надписью был небольшой кружок — пацифик. Это воззвание прожило ещё несколько секунд, прежде чем работник закрасил его.

Внезапный порывистый ветер обдал заворожённое тело. Зарывшись поглубже в куртку, оно рысью пошло домой. Зайдя к себе, он почти без сил повалился на кровать, предварительно скинув вещи.

Да, у меня совершенно нет сил, мой дух просто истощён увиденным и пережитым.

Помолившись, этот странный человек окончательно сдался Морфею и заснул крепко, так, как давно уже не спал.

Утро. Снова давка. Снова кричащие дети. Снова мысли о бессмысленности происходящего.

Для чего я это делаю? Стоит ли то, чем я занимаюсь, тех трудностей, которые я переживаю? А главное — заслуживаю ли я таких унижений? Эти люди… их слишком много.

Оглядываясь, наш персонаж увидел лица, но другие. Боль в них значительно возросла, они посерели и огрубели. Что-то похожее на старость или странное горе сжигает их жизнь. Но главное — в этих лицах будто стало больше жестокости. Творящееся кажется безумием, страданием. Наверное, просто кажется, пора выходить.

Прожив очередной день маленького человечка, он, к своему несчастью, задержался из-за выполнении дел.

Н-да, автобусы больше не ходят. Придётся топать пешком, чёрт всё это дери. Впрочем, прогулка перед сном лишней, наверно, не будет. Мощный поток мыслей нахлынул. Лишь одна ясная лента особенно выделялась среди всех других. Это была песня, песня, которая показалась мне способной исчерпать грусть человеческой души:

«Ой, полным-полна коробушка,

Есть и ситцы, и парча.

Пожалей, душа-зазнобушка,

Молодецкого плеча.»

Но резкий свист прерывает сладкие строки песни. Повернув голову, герой этой истории увидел двух подростков, старающихся убежать. Они тащили большой мешок с землёй, а два полицейских били их по рукам и спинам дубинками.

Мешок порвался, из него высыпалась земля, а молодые люди с маленькими горстями в руках убежали. На груди одного, первого, был яркий нарцисс, а у второго — фиалка. Они оторвались от преследователей и скрылись в подворотнях.

Полицейские подошли ко мне и осмотрели с головы до ног. Их глаза были исполнены презрением. Один из них даже открыл рот, чтобы что-то сказать, но не решился, и они оба ушли.

Думаю, мне не остаётся ничего иного, кроме как вздохнуть и пойти домой.

Новый безумный денёк, тяжёлый и суматошный. Произведя свои предсонные обряды, человечек заснул тут же.

Яркие лучи света и холодный воздух, а главное — странный стук в окно пробуждали его.

Снова вставать, снова рутина, снова жизнь. Разве нельзя хотя бы ради разнообразия остаться во снах, хотя бы на недельку?

Тяжело потянувшись, этот человек подошёл к окну и увидел воробушка, отчаянно бьющегося о стекло. Из распахнутого окна повеяло свежестью раннего утра. Воробушек сел на подоконник близ руки. Но тут наш герой замечает это — цветок. Прекрасная роза, в виде человеческого сердца, будто бьётся в такт смотрящих на него. Эта роза — прекрасна, лучшая из тех, что когда-либо видел человек. Она настолько тонкая и беззащитная, что не имеет даже своих шипов. Её окружает множество людей, стоящих на улице близ дома. Они все в белом, держатся за руки, образуя огромный пацифик. Своими телами они закрывают этот прекрасный цветок.

Ноги не слушаются и подкашиваются. Я дрожу, из моих глаз капают слёзы. Кажется, мне всё стало ясно. Все эти люди, эти отважные люди, терпели боль и унижение ради прекрасного, способного родиться лишь в самое тяжёлое время. Да, эти благородные люди — они все знали, ради чего жили, знали, ради чего страдали.

Он силится и всё же встаёт. Этот храбрый человек спешно одевается и бежит к этим людям в белом. Уже на улице толпа принимает его, решившего обрести смысл в единстве с ними.

Держась за руки с этими людьми, я лишь и думал о том, что будет дальше.

Собираются бронированные машины, из них выходят вооружённые полицейские. Их до блеска отполированные шлемы слепят глаза. Прикрываясь щитами, они огораживают нас, берут в кольцо. В самом центре их шеренги стоит командир.

Кажется, в ушах звенит, страшно. Что будет дальше? Какое наказание мы получим? Что делать? Кажется, командир что-то кричит, совсем не могу расслышать. Эти люди, они всё же улыбаются. Но почему?

Полицейские отводят щиты и поднимают ружья. И медленно перезаряжаются. Некоторые из них стойки, но некоторые дрожат, подобно одиноким листьям на ветру. Они переглядываются, смотрят на главного.

Нет, нет, я не могу на это смотреть.

Наш герой закрывает глаза и отворачивается. Слёзы вновь текут из глаз.

Может, в ком-то из них будет достаточно милосердия не вредить соотечественникам? Может, в ком-то хватит чести не поднимать руки на безоружного? Может, хоть в ком-то из них окажется достаточно смелости, чтобы ослушаться приказа?

— Почему? Почему вы улыбаетесь? —

— Потому что человек с улыбкой на лице сильнее, — умиротворённо сказал незнакомец.

Да, сильнее. Сквозь слёзы и страх я пытаюсь улыбнуться. Тело просит спрятаться, ноги не слушаются, страх сдавливает горло. Но руки, тёплые руки, держащие мои, не отпускают. Они незримо придают сил и стойкости. Голова медленно пустеет, и сквозь страх проходит лишь одна, такая маленькая и смешная мысль:

— Ах да, сегодня воскресенье. —

Выстрел.