На все времена

Глава 1

Живущим и ушедшим талантам

посвящается...

Шел ноябрь 1987 года — канун 70-летия Великой Октябрьской социалистической революции (для тех, кто не знает или забыл уже). Страна с энтузиазмом и каким-то лихим безрассудством шагала по пути перестройки, уверенно удаляясь от своего понятного и славного прошлого в неизведанное, но заманчивое будущее. Во всем ощущался дух свободы, в Москве осторожно бузил Ельцин, но «Партия Ленина — сила народная» пока еще вела всех к «торжеству коммунизма», верилось в которое, правда, все меньше...

Первый Московский медицинский институт не мог оставаться в стороне от грандиозных перемен и объявил первые в Советском Союзе свободные демократические альтернативные выборы ректора высшего медицинского учебного заведения. Сейчас это звучит как-то обыденно (правда, не слышал, чтобы где-то выбирали ректоров), но тогда это была настоящая революция в медицинском сознании.

Каждый год для торжественного собрания в канун очередной годовщины Революции профессорско-преподавательскому составу арендовали киноконцертный зал «Октябрь» в самом центре Москвы на Калининском, тогда еще, проспекте. Обычно торжественное собрание продолжалось фуршетом, затем концертом артистов «второго» эстрадного эшелона.

Но этот год был во всех смыслах особенным — и дата круглая, и выборы «на носу». Поэтому пригласили и, главное, получили согласие от всех «звезд» отечественной эстрады. Секретарь парткома — один из кандидатов на должность ректора — постарался! Он резонно рассматривал это торжество как свое главное предвыборное событие, да и кто им медикам откажет?

Во время концерта и случилась эта забавная история...

Объявлять артистов на таком важном мероприятии доверили почему-то студентам — бессменным институтским ведущим — Ирине и Сергею. То ли из сметы выбились, то ли не срослось чего — не известно. Вручили утвержденную программу, где от обилия звездных фамилий рябило в глазах: Кобзон, Лещенко, Винокур, Бабкина, Лановой, Казаков, Отиева, Розенбаум, Хазанов и многие многие другие. Встречались, правда и менее известные, но уже успевшие засветиться на центральном ТВ: Задорнов и Шифрин, например. Они, кстати, приехали на концерт заранее и в нетерпении ходили за кулисами.

Пьянящий дух свободы витал в воздухе, торжественное собрание, спасибо секретарю парткома, в духе времени получилось весьма лаконичным, выездные буфеты ломились от дешевых закусок и напитков, настроение было праздничным. Проблема одна — заседание закончилось рано, и перерыв изрядно затянулся. Врачи есть врачи — и работать любят, и праздновать «не дураки». Поэтому звонок к началу концерта пришлось давать раньше назначенного, иначе многие доктора до зала бы вовсе не дошли. Благо подъехал всегда пунктуальный Иосиф Кобзон — первый номер в программе.

Сергей, стоя за кулисами, имел редкую возможность наблюдать известных артистов в непринужденной обстановке. Кобзон, например, держался так же монументально, как и на сцене.

К нему со всех ног бежал администратор:

- Иосиф, умоляю! Вместо трех, ну хотя бы пять песен. Потяни время, дорогой, прошу тебя. Видишь — нет никого, все на подъезде, но и не начать не можем.

Кобзон лишь величаво кивнул. Зал, разгоряченный буфетными воспоминаниями, начал нестройно аплодировать. Сергей несмело подошел к артисту.

- Иосиф Давыдович, извините. Я ведущий, и у меня тут утвержденная программа Вашего выступления. Какие дополнительные песни Вы будете исполнять? Нам с секретарем парткома согласовать нужно, да и объявлять...

Мэтр посмотрел на юношу сверху вниз удивленно-снисходительным взглядом. Как ему удалось посмотреть «сверху-вниз» не понятно, ведь он был на голову ниже? Потом ответил хорошо поставленным академическим голосом, четко разделяя фразы:

- Поверьте, молодой человек, МНЕ ничего согласовывать не надо. Все уже давно согласовано. Петь буду минут пятнадцать-двадцать. Объявлю сам.

Не обманул. Пел двадцать минут. Все это время администратор кому-то звонил, умолял, угрожал, но артисты не появлялись. Дело в том, что по негласному правилу сначала должны были выступать народные и заслуженные «тяжеловесы», а уж потом творческие работники «среднего» и «легкого» звена. Кобзон вне плана спел еще одну песню «на бис» и торжественно удалился.

Администратор обратился к Задорнову.

- Ну что ж, Миша, твой шанс. Держи публику, пока сможешь, «главные»-то еще не подъехали...

Сергею показалось, что Задорнов «просиял». Скорее всего, ему в концерте полагалось намного меньше времени, чем выпало сейчас. Он с радостью достал огромную папку с текстами и, сказав Сергею: «Объявляй!», устремился на сцену.

Зал на выход Задорного отреагировал спокойно. Он, конечно, успел уже выступить в программе «Вокруг смеха» со своими «двумя девятыми вагонами» пару лет назад, но после этого пропал из поля зрения и на фоне «великих» Райкина, Жванецкого, Петросяна, Хазанова, Карцева и Ильченко был еще мало известен. Публика встретила подзабывшуюся миниатюру дружным хохотом и бурными овациями.Папка была «не хилая», таким приемом публики Михаил Николаевич был изрядно воодушевлен, поэтому за продолжение концерта можно было не волноваться. Никто и не волновался. До поры до времени. Пока не подтянулись опоздавшие артисты. И каждый ждал своего выступления. И каждый торопился.

Администратор что-то кричал из-за кулис, но его слова до юмориста не доносились. Отмахиваясь от всех посторонних звуков, кроме одобрительного рева зала, Задорнов продолжал читать свои нескончаемые произведения. Дорвался! И это было так радостно и так искренне восхитительно, что все за сценой невольно заслушались. Сергей и не заметил, как рядом с ним оказался Василий Лановой, пока он не сказал сквозь хохот:

- Во дает, чертяка! Блеск! Но делать что-то надо... Скоро мой выход в театре, а до Вахтанговки еще добежать... И здесь выступить минут десять... Пора!

И начал энергично размахивать руками, тоже пытаясь привлечь внимание Задорнова.

Но того было не остановить. Он обращался к залу с вопросом: «Еще?», публика одобрительно гудела, и монологи продолжались. Наверное, в такие моменты он и учился «держать» зал. Сергей попытался выйти на сцену и что-то сказать, но кто б его заметил... Рядом уже смеялись Лещенко и Винокур, Отиева и Бабкина, и только одинокий Шифрин по-прежнему стоял в сторонке...

Что же делать?

И вдруг, в короткой паузе, когда смех и аплодисменты немного утихли, а Михаил Николаевич лихорадочно выбирал очередной монолог из своей безразмерной папки, в киноконцертном зале «Октябрь», в двух минутах от Кремля, в самом центре Москвы раздался... громкий собачий лай. Да такой уверенный и натуральный, что все невольно вздрогнули, оглядываясь по сторонам. Оглянулся на неожиданный звук и Задорнов. А там за кулисами, прямо рядом с Сергеем на четвереньках стоял... Лановой и самозабвенно лаял...

У Задорного от изумления округлились глаза, он еще ничего не понимал, а Лановой уже вскочил на ноги, и скрестив руки над головой, громко зашептал: «Заканчивай, заканчивай! Нам тут всем выступить надо!»

Михаил Николаевич, надо отдать ему должное, рассмеялся и закончил так:

- Ну и напоследок...

За кулисами напряглись.

- Анекдот...

Все шумно выдохнули. А он продолжал как ни в чем не бывало:

- Прилетают в Москву важные иностранцы. Их встречают, конечно, везут на черных «Волгах» в гостиницу, и вдруг на дороге яма, машину разворачивает и носом в кювет. Иностранцы возмущаются: «Как же так?! Если у нас на дороге где-нибудь впереди даже маленькая трещинка, все заранее огораживают и красные флажки развешивают. А у Вас?!». Водитель им так спокойно отвечает: «Вы же видели по прилету в аэропорту большое красное знамя?». «Конечно!». «Так вот, считайте, мы вас обо всем предупредили...».

Публика дружно взревела — это было невероятно смело по тем временам, и каждый в зале и за кулисами почувствовал себя немного диссидентом...

Выступать после такого было невероятно трудно, но уже через минуту в полной тишине Лановой читал известные пушкинские строки:

«Я Вас люблю, хоть я бешусь,

Хоть это труд и стыд напрасный.

И в этой глупости несчастной

У Ваших ног я признаюсь...»

Залом он владел ничуть не хуже...

Концерт продолжался. Собрались уже практически все. Лещенко весело и непринужденно заигрывал со студентками, дарившими алые гвоздики артистам, и выбирал, кто же будет вручать цветы именно ему:

- Так, дайте-ка на вас посмотреть... Кто же мне вручать будет? Давай, наверное, ты. Выходишь такая со счастливой улыбкой на лице — самому Лещенко цветы выносишь! - наставлял он со смешинкой во взгляде. - Кстати, сколько их там у тебя на каждого?

- Три, - робко отвечала смутившаяся студентка.

- Три?! Это мне всего три гвоздики?! В такой праздничный день?! Нет, пять и ни гвоздикой меньше... А то вообще не выйду. Три вон Винокуру вручишь, - кивнул он на стоящего рядом друга, - ему, по чести, и трех-то много, на моих пародиях выезжает. Ну да уж ладно... Поняла?

- Ппонняла, - заикаясь, ответила совсем уже ничего не понимающая девушка.

А рядом стоял Винокур и с доброй улыбкой поглядывал на опешивших от такого «звездного» внимания студенток-гвоздиконосиц. Подошла уточнить очередность Ирина Отиева, показавшаяся тихой и спокойной, особенно на фоне Надежды Бабкиной — яркой, уверенной и громкой в окружении своего коллектива. Чем-то очень недовольный приехал Хазанов, но, выйдя на сцену, мгновенно преобразился и выступил, как всегда, блестяще. Запросто подошел и дружески спросил о времени выступления Розенбаум. Наверное, среди медиков он чувствовал себя «своим». И только приехавший первым Ефим Шифрин весь вечер пытался выйти на сцену побыстрей, но каждый раз молчаливо отступал под натиском более именитых на тот момент коллег. А может, просто характер такой — уступчивый и мягкий...

Выступил он в конце, на третьем часу затянувшегося концерта. Прочитал все известные монологи «про Люсю» и свой знаменитый - «Кающаяся Мария Магдалина». Зрители приняли его очень тепло, как будто и не было этих двух с лишним часов «за плечами». Студентки в благодарность вручили ему все оставшиеся цветы, поэтому уехал он очень довольный с внушительным букетом алых гвоздик.

Так и закончился этот концерт 4 ноября 1987 года в «Октябрьском» зале.

Кто же знал, что именно на этот день почти через двадцать лет придется совсем другой малопонятный праздник — День народного единства и согласия — в совсем другой стране. Хотя, нет не «совсем». Талантливые люди — остались прежними.

На все времена...