На променаде

Глава 1

Я сидел прямо на песке посреди пустыни янтарного цвета, и только до умиления коротенькое, почти младенческое, полотенце отделяло меня от бархатистых бесконечных частичек песочного коварства.

Я сидел здесь, на променаде, что в Светлогорске, и с вынужденным возбуждением пытался что-то написать. Хоть жалкое, почти ничтожное четверостишие, но лишь своим малюсеньким словечком рождающее нечто, ради чего стоит жить хотя бы в ближайшие дни... Сидел один, на чужой земле, такой далекой от моего родного дома, а сверху, ровно на макушку, падал безмолвный солнечный свет, делающий меня старше своих лет. В воздухе завис, даже, наверное, не исчезая никогда, сладковатый аромат чего-то древесного, такого для меня дорогого, такого трогательного, но такого в это мгновение от меня далекого, подобно кочующему по двору детству... Быть может, и это ощущение было вынужденным, всего лишь попыткой отыскать то самое, ибо никакого источника чего-то древесного, а уж тем более из детства, не было. Был всего лишь одинокий пляж, море, лежащее вслед за ним и словно продолжающее некую идею песка, и смятое, неестественно угловатое полотенце.

Однажды, а это было каких-то несколько дней назад, я довел себя до того психопатического, беспамятного состояния, что решился бросить все да уехать. Куда - не имело значения. Будут меня искать или нет - сомневаюсь. Лишь бы вырваться из этой проклятой мысленой закупорки вперемешку с полнейшим, тошнотворно высасывающим всякое проявление во мне жизни, отсутствие вдохновения...

Даже сказать тяжело, когда в мою жизнь явился этот мучительно болезненный, медленно протекающий синдром, но теперь, ощущая невыносимый внутренний выпад души, перед моими глазами всплывали лишь воспоминания - кошмарные, рвущие тупым ржавым топором, - которые, будь я обыкновенным человеком, следовало бы навеки забыть, однако они детализировано, даже не просто обрисовано и фантазийно, а прямо как наяву вставали передо мной. Я видел эти бесчеловечно жестокие, точно исподтишка убивающие отказы людей с привилегиями из издательства. Вспоминал эти тупейшие, бессовестно пустословные, абсолютно безучастные словечки людей смрадно ленивых, которые в уникальном, исконно тропическом, выращенном с трепетной любовью, апельсине посмели прочесть вонючее, до той степени жирнющее, что на поверхности позорно скитаются мерзкие склизкие ошметки цвета выделений, молоко. Лицезрел эти невнятные, терзающие смешанные эмоции тех, от кого я ожидал услышать самые важные для меня слова... Я не мог спать по ночам. Взад-вперед ходил по комнатушке, как сумасшедший, и воочию видел, как все эти люди оскверняют то, во что я вложил всего себя, на что отдал жизнь и правду свою и все то, что было мне невероятно дорого. А теперь эти люди что-то говорят мне о правде! Да как вы смеете, ленивые невежи, безответственные варвары без капли человечности, говорить мне что-то о правде, если она не ваша! Она моя, вы не смеете так легко втаптывать ее в грязь! Вы ничего не знаете ни обо мне, ни о моей правде! Господи, ради чего... Зачем я только думаю об этом, зачем вижу все это перед собой... Да вот только иначе не получалось: каждая моя маниакальная попытка сбежать от собственных мыслей, забыться «на авось», сменялась стократным самобичеванием, которое надвигалось на мои мозги с бессердечностью гидравлического пресса. С таким сожалением я тогда начинал смотреть на себя в прошлом, написавшего свою первую бестолковую строчку... Но ради чего, черт подери? Ради этого удушающего молчания? Ради безрассудного, выброшенного как бы невзначай сквернословия лентяев, в своей жизни прочитавших лишь пару глухих методичек? Ради чего, Господи...

Сожаление так глубоко проникло в мое тело, что и сейчас, сидя вдали от того, с чего все начиналось, я ощущал лишь его внутри себя и досадную складочку полотенца вне себя. Еще отвратительнее было то, что этот дурацкий предмет я ощущаю, а самого себя нет. Не мог написать ни слова, хотя передо мной и лежала заждавшаяся меня записная книжка с дешевой сизой ручкой на границе между двумя страницами, необходимыми словно для создания двух разных пограничных миров. Я не верил, не мог поверить в столь божественное предназначение этого крошечного, тоньше воображаемого сборника моих сочинений, капилляра, но при этом мог надеяться лишь на него...

Вдруг вдалеке я увидел фигуру. Она словно появилась из ниоткуда и своим этим ненавязчивым действием вывела меня из напасти греховных мыслей. Отныне человек этот - неповинная жертва моих изголодавшихся глаз.

Фигура направлялась в мою сторону, приближаясь все ближе и ближе, но делала это без всякой цели, без единого понимания того, куда ведут ее ноги. Но было видно, что она всецело доверяет своей непроизвольной походке, словно весь ее этот незамысловатый маршрут встроен в ее гены. Вскоре человек приблизился ко мне до того расстояния между нами, что для того, чтобы провести его анализ глазами, мне нужно было лишь слегка повернуть голову вправо, а затем зафиксировать взор в новом удобном положении, устремив его вдаль. Вдаль, но фигура была как на ладони...

Это была девушка лет девятнадцати. На ней был свободолюбивый сарафанчик с какими-то алыми вкрапинами - то ли узорами, то ли цветами, то ли шаловливой акварелью - точно рассмотреть было тяжело. У девушки была короткая, но совершенно не вульгарная, не провокационная, стрижка цвета шляпки желудя. Она босыми ногами делала небольшие шажки прямо по той линии, где морская вода устремляется поделиться своей прохладой с успевшим за считанные секунды засохнуть песком. То и дело девушка тихонько наклонялась и своими благородными пальчиками щекотала тоненькую морскую гладь, вечно ускользающую от ее щекотки, играясь и дразня ее. Сквозь каждое движение девушки можно было рассмотреть ее поистине ангельские, непревзойденные контуры тела: ее знатные, взаправду диковинные изгибы талии весело вырисовывались через беззаботный сарафанчик, но без капли заносчивости, напыщенной самовлюбленной грубости; изящные, точно у сказочной феи, ручки были цвета сливочного мороженого - не белоснежные, при этом без характерной молочной желтизны - и таяли в пространстве так же привлекательно и аппетитно, как натуральный пломбир; спина, необычно для обыкновенной девушки, была крепка, даже сквозь сарафанчик можно было рассмотреть и неосознанно взглядом заплутать в этой безукоризненной линии посередине, в этих необычайно подвижных, словно живущих собственными счастливыми жизнями, трепетавших мускулах... В каждом ее движении чувствовалась такая необъятная воля, такая недосягаемая независимость, не знающая ни всяких невзгод, ни разочарований, ни чего бы то ни было еще, идущего бок-о-бок с истинно человеческим счастьем, пусть и длящимся минуту... Девушка без серьезных намерений парила по побережью, изучая язык моря, пытаясь подружиться с ним, чувствовала проникновенное его дыхание и дышала вместе с ним одинаковым, не похожим больше ни на что на свете, древесным воздухом, вкушая его как самый сладкий и самый редкостный плод с наслаждением... Наслаждалась моментом, который ей предоставила жизнь, позабыла обо всем другом на свете и осталась наедине с собой и тем, что в данную секунду, просто потому, что это естественно, улавливали ее органы чувств…

«Иностранка?» - всплыл в моей голове вопрос, ударившись о заросли застоявшихся мыслей.

Но что значит иностранка? Разве я сам - не иностранец на этой самой что ни на есть чужой земле? Мой дом далеко, извергски далеко…

С момента, как я приехал в Светлогорск, я не повстречал здесь ни одного местного жителя. Городок такой маленький, тихий… Ехал сюда, а в голове сами по себе вспоминались всякие детективные истории с щепоткой брехни о монстрах, происходящие, как нетрудно догадаться, как раз в городках, подходящих под описание сверху. На деле же и эти детективчики оказались брехней, ибо даже монстры в этом городке отбросили бы всю свою резкость, забыли бы о своей бессмысленной вечной жажде чьих-либо страхов и застыли бы, остановились… Даже они…

Часто я начал ловить себя на мысли, что оказался в Чистилище - месте без населения, без обязательств и стремлений, но наполненном думами разной природы и глубины о настоящем, воспоминаниями о прошлом и фантазиями о будущем. Здесь словно никто не живет, ибо лишь бродят заблудшие души, заплутавшиеся в собственных наслоенных друг на друга терзаниях, мыслях, утратившие вдохновение и отчаявшиеся вновь отыскать его, обреченные на скорую смерть и навзрыд от того понимания рыдающие… Такое все медлительное, но от того такое осознанное, мудрое, понимающее, и так грешно, так безрассудно пытаться, как бы по привычке, продолжать насиловать самого себя здесь, называя это «образом жизни»!

«Остановись»… «Остановись и подумай»… «Перечитай методику», - вспомнились мне вдруг слова нашего преподавателя моей нелюбимой дисциплины из училища…

«Кто же ты такая?» - мысленно задал я вопрос девушке. А она, все такая же живая, такая же легкая, такая же беззаботная и без памяти влюбленная, игралась с милыми волнами, смеялась с ними так радостно, так по-девчачьи. Этот смех… О, Господи, услышав его тогда, я не в силах его позабыть… Такой сказочный, переливающийся, прямо как лазурная вода нетронутого водопада, как маленькие бусинки, как нежный, всегда молодой, но навеки мудрый, бабушкин голос, бархатисто рассказывающий на ночь сказку о прекрасной принцессе и ее благородном принце… Я потонул в этом смехе, в этих игривых, готовых к полету, коротких волосах, в этом пустосмешном сарафанчике, в этих расслабленных, аккуратных движениях… Я не мог оторвать взгляд. В голове безобразным калейдоскопом проносилась вся моя жизнь, а затем, остановившись на последней картине, изображающую пляж, море, девушку, создание точно отключилось, а веки ослабли…

Когда я вновь осознал реальность, перед моими глазами букетом огненных цветов разгорался закат. Сперва он ослепил, обжег меня, но потом я, поборов приступ мнимой боли, точно назло ему, посмотрел вдаль. Над морем застыло пламя - такое многогранное, такое возбуждающее, что моментами от его масштабов становилось жутко и некомфортно. Именитый его загар плавно переходил в кровавую тарелку, на которой соблазнительно лежал идеально ровный блинец с белоснежной серединой и отходящими во все стороны каплями цветочного меда. Эта картина застыла передо мной, и мне казалось, что больше никто, кроме меня, не способен ее увидеть.

На моих коленях по-прежнему лежала записная книжка. Но как же тогда усомнился я в своей адекватности, когда на некогда нагоняющих тоску пустых листах увидел выведенные слова, а из них - фразы, абзацы! Моим почерком!

Я в беспамятстве торопливо принялся читать записи. Боже мой, какими же показались они мне очаровательными, такими насыщенными и певучими! В мою, еще недавно самопереваривающую, душу закралась растерянность… Неужели это - самый гениальный и прекрасный мой текст? Неужели его написал я?

Вдруг я все понял.

Ко мне явилась муза. Здесь, на променаде, что в Светлогорске…

Декабрь 2025 г.