На пороге ада

Благодарности

Автор бесконечно признателен редактору книги Власовой Светлане Викторовне, чей профессионализм может соперничать разве что с её интуицией. Также я выражаю огромную благодарность людям, занимавшимся визуальным дополнением текста: Олянину Кириллу Игоревичу — автору эскиза обложки, мудрому советнику, чьи необычайные человеческие качества, среди которых непоколебимая принципиальность и тонкое чувство прекрасного, превратили наш совместный труд в часы радости и вдохновения; Добрицкой Валерии Александровне — создателю феноменально красивых иллюстраций, заслуживающих самостоятельной жизни. За помощь и поддержку благодарю Федора Шилова, Софью Пикало, а также моих близких.

Глава 1

“И в аде, будучи в муках, он поднял глаза свои, увидел вдали Авраама и Лазаря на лоне его и, возопив, сказал: «отче Аврааме! умилосердись надо мною и пошли Лазаря, чтобы омочил конец перста своего в воде и прохладил язык мой, ибо я мучаюсь в пламени сем.” (Св. Евангелие от Луки 16:23,24)

Февраль, 2018 г., Москва.

— Константин Андреевич, там пациентка... в палате… как говорится, кусается! — трескучим, едва не переходящим в хрипение, голосом, выдала медсестра Римма.

Молодая, худощавая, с тревожно выпученными глазами и нависающим над ними лбом, она имела странную привычку неожиданно появляться и также неожиданно исчезать. Римма вытянула вперед руку, где чуть выше кисти на бледной, под цвет стен, коже виднелись следы человеческих зубов.

Будучи врачом опытным, Константин Андреевич сразу определил обладательницу изумительного прикуса, где в одном ряду отсутствовали сразу два премоляра и клык, а в другом — практически все резцы. Острозубова Габриэлла Игоревна поступила в онкологическое отделение вчера утром, но уже успела заставить добрую половину персонала себя остерегаться. Один врач был награжден ею пулеметной очередью плевков (целилась в правый глаз, три раза попала, два других — тоже, но в левый); второй под ласковое мурлыканье “ленивая лошадь нежно сено жевала” чуть не лишился пальца из-за пролетевшей прямо над его пухлой кистью и разбившейся о стену стеклянной кружки; ну а молодая и до безобразия добрая сиделка получила прямо в руки сверточек свежих фекалий домашней крысы Габриэллы Игоревны. И вот почетная обязанность взять на себя ответственность за участницу обороны Керчи, к тому же по слухам обладающую ярко выраженными экстрасенсорными способностями, дошла до заведующего отделением.

— Я ей катетер, а она мне… вот… — Римма указала глазами на место укуса и прибавила свое любимое: — Как говорится!

“Интересно, когда ей кто-нибудь уже скажет, что нигде и никем так не говорится?” — подумал про себя Константин Андреевич и еще больше нахмурил свой и без того морщинистый лоб.

Выглядел он сегодня, откровенно говоря, плохо, после ночного дежурства от него веяло почти стариковской запущенностью. Да и единственной причиной, почему его нельзя было назвать стариком, был тот факт, что он родился всего тридцать три года назад. В выражении его аскетичного лица виделась какая-то жертвенность: большие зеленые глаза постоянно скользили по полу и смотрели будто бы сквозь предметы, а редкая улыбка казалась нарочитой и вымученной, она возникала внезапно и быстро пропадала. Но именно такая улыбка мгновенно меняла лицо, обнажая едва уловимую детскую беззащитность.

Константин Андреевич еще раз кинул взгляд на покусанную руку медсестры, тайно надеясь все-таки отыскать хотя бы еще один отпечаток зуба, но, придя повторно к уже известному выводу, направился к 13 палате, где в гордом одиночестве держала осаду гражданка Острозубова.

Константин знал, что входить стоило на цыпочках, тихо и незаметно, чтобы пациентка вдруг не решила, что за ней следят: а то еще, не дай Бог, потребуют подписать доверенность (сто лет прошло с момента посещения Москвы Воландом, а квартирный вопрос по-прежнему портил москвичей, а особенно лучших из них). Поэтому стучаться и здороваться следовало громко, дабы преодолеть врожденную тугоухость пациентки, подкрепленную преклонным возрастом.

— Дорогая Габриэлла Игоревна, — прозвучал раскатистый голос врача. В нем словно воссияло утреннее солнце: весь он встрепенулся, в глазах будто бы зажглась пара лампочек и смыслом его жизни вновь стала сама ее суть.

После упредительного приветствия Константин Андреевич постучал и, помедлив несколько секунд, вошел. Габриэлла Игоревна предстала в почти комичном виде. Она, закутавшись в два одеяла (второе, естественно, было стянуто с постели соседки из 14 палаты), свернулась змеей, и, сжав руки в кулаки, злобно выглядывала из-под сбитой подушки. Еще чуть-чуть, и она, несомненно, зарычит, ну или залает, зашипит, — одним словом, точно издаст нечто нечеловеческое.

— Ещё одного недоумка ко мне послали! — взревела она. — Эксперименты свои ставить будете? А вот вам!

Габриэлла Игоревна достала из-под слоёв одеяла сухонькую жилистую кисть и показала фигу.

Константин Андреевич ухмыльнулся, он почему-то больше всего любил таких пациенток — строптивых и полусумасшедших, — он умел располагать их к себе. И то ли они чувствовали какое-то свое с ним сходство, то ли он и впрямь был грамотным врачом, но на его симпатию они всегда отвечали взаимностью. Врач хотел было уже подойти к ней поближе, он набрал в легкие воздух на несколько слов вперед, как вдруг почувствовал чью-то твердую тяжелую руку у себя на плече. Пришлось мгновенно согнуться, скрутиться, как запутавшемуся в силках зайцу, а вместо заготовленных слов испустить бессильное кряхтение и измученно посмотреть на своего отца.

— Здравствуйте, милая вы наша Габриэлла Игоревна, — прозвучал бархатный голос. Отец загородил собой дверной проем. Старый пижон был верен себе: свеженачищенные туфли, безупречно выглаженный белый халат, новые очки в серебристой оправе, в которых лицо, казалось, поблескивало солнечным светом. Даже свинцовое облако за окном тут же пугливо рассеялось и в палате стало светлее.

— Меня зовут Андрей Петрович Ресничка, — продолжил он. — Я главный врач больницы и, честно сказать, очень рад с вами познакомиться.

Его лицо расплылось в ленивой улыбке, а щеки слегка порозовели.

— Мне столько хорошего про вас рассказывали сестрички, просто не представляете! Я так рад, что вы оказались именно у нас! Это же какая честь, только подумать! Вот, первая свободная минутка за два дня — и я сразу пришел к вам.

Он облокотился на спинку кровати.

— Мне нужна ваша магическая консультация по одному деликатному вопросу, поможете позже? — он медленно и наигранно подмигнул. — А Константина Андреевича вы недоумком зря назвали, это наш лучший врач… — последние два слова Андрей Петрович произнес тише и сделал паузу.

Габриэлла Игоревна высунула голову из своего укрытия, легонько прищурилась и навострила уши. Было видно, что она заинтересовалась, но едва ли что-то внятно расслышала. Андрей Петрович продолжил ничуть не громче.

— Лучший врач! Да-да, совершенно точно, лучший! И я позаботился о том, чтобы сегодня он лично вас осмотрел.

Женщина недоуменно взглянула на Андрея Петровича, она хотела было что-то возразить, но получилось только лишь стыдливо пожевать губами.

— Да они приходили… совали… было больно, знаете? — она сжала зубы, чтобы не расплакаться, но слеза все равно потекла из правого глаза, и это была слеза беспомощности.

Главврач подошел ближе, сел на край кровати и взял руку Габриэллы Игоревны. Он принялся тихим голосом объяснять про катетер, процедуры, даже что-то про последние исследования из области сексологии, и это возымело эффект — пациентка совсем освободилась от плена одеял и с интересом слушала. При этом волна отчаяния, охватившая Константина Андреевича при появлении отца и вылепившая из его тела подобие цапли, стоящей на одной ноге, позволила ему только сцепить кулаки и молча наблюдать. “Что он делает в моем отделении”, — раз за разом спрашивал он сам себя.

Ему вдруг захотелось сильно ударить в стену или заорать во всю мощь своего голоса; он подумал, что если сейчас обернется, то обязательно увидит, как кто-нибудь смотрит на него, на его бессилие, и ядовито улыбается. На самом же деле на него смотрела только Римма, и её взгляд был скорее вопросительным. В укушенной руке она держала папку с только что пришедшими из лаборатории результатами анализов. Константин взял ее и через одну пробежал взглядом по фамилиям.

— Острозубова, Чернышенко, Полякова... Ресничка, — еле слышно бормотал он, но на последней фамилии споткнулся и повторил громче, — Ресничка!

Константин вытащил последний листок, скользнул по нему глазами и тотчас же побледнел. Затем он вновь глянул в верхнюю часть, на фамилию; его губы прошептали что-то неразборчивое, зрачки расширились, на лбу выступили блестящие капельки пота, а жилка на виске дрогнула и вздулась.

Он скомкал лист и что-то шепнул отцу, затем быстро вышел из палаты. Андрей Петрович последовал за ним.

Шли они молча. Константин припадал то на одну ногу, то на другую, ускорялся, спотыкался и снова набирал скорость. Андрей Петрович же шел ровно, не торопясь, кидая короткие приветы врачам и пациентам. Он был не просто главврачом — он был здесь хозяином, и это сквозило в каждом его шаге, каждом кивке, будто всякий жест совершался только для того, чтобы дать понять всем остальным: посторонись, идет главный!

Они вместе прошли по коридору к самой дальней двери, Константин достал связку ключей и открыл кабинет. Это была скромная комнатка крошечного размера, где около стены стоял небольшой письменный столик со старым деревянным стулом, а у самого входа располагалась низенькая скамейка. Единственной декорацией этого кабинета был, пожалуй, только портрет Андрея Петровича, красующийся на стене. Этот портрет был подарен ему в прошлом году, на 60-летний юбилей, одним крупным чиновником, по совместительству и пациентом отца, во время торжественной церемонии в мэрии. А уж сам юбиляр велел повесить портрет в кабинете сына. Как известно, бывают картины, способные создать иллюзию расширения пространства комнаты, бывают и такие, что, наоборот, визуально его сужают. Этот же портрет брал на себя все. Не было ни единой точки кабинета, способной укрыться от назидательного взгляда человека, на нем изображенного.

— Папа, — приглушенным голосом начал Константин.

Андрей Петрович, вальяжно развалившийся в кресле, кинул на сына укоризненный взгляд.

— Константин Андреевич, — нарочито казенно ответил он, — разве вы не имеете понятия о субординации? И что в моем, — на последнем слове было сделано особое ударение, — учреждении сотрудники должны обращаться друг к другу только по имени-отчеству?

— Отец! — уже более настойчиво, и даже раздраженно, повторил Константин. — Я помню о твоей просьбе!

Он подошел к столу, дрожащей рукой выдвинул верхний ящик и вынул немецкое игристое вино и два бокала. Ему осталось только посмотреть на часы, запечатлеть в памяти этот момент, чтобы потом самому себе, в тишине опустевшей квартиры, произнести: “Ах, вот бы на секунду туда!”. Константин наполнил бокалы и протянул один отцу. Андрей Петрович наблюдал за всеми приготовлениями с мягкой улыбкой на лице.

— Ну что ж, — произнес он и зацокал языком. — Столько лет укрывать от смерти других и так долго не замечать, как она охотиться за мной. Это, как минимум, непрофессионально. Всегда думал: “Как же страшно, наверное, умирать!”, а вот теперь кажется, что жить-то было еще страшнее.

Он замолчал, продолжая улыбаться, но через несколько секунд заговорил вновь.

— Да, пожалуй, умирать все же не страшно, когда ты знаешь, что оставляешь жить лучшую часть себя! — Он посмотрел сыну в глаза и положил руки на его плечи. — И знаешь, какая ирония, — я же только сейчас понял, что главное удовольствие в жизни мы получаем от своих собственных побед, и ты — моя самая большая из всех.

Он крепко-крепко обнял его, так, как не обнимал, кажется, никогда. От него вдруг повеяло необъяснимым теплом, и еще почему-то лавандой. Константин шмыгнул носом, но больше не издал ни звука. К этому дню он был готов, он его ждал.

Андрей Петрович Ресничка умер 22 февраля 2018 года на 62-ом году жизни. Диагноз — острый миелоидный лейкоз.

Глава 2

26 февраля 2018 года, Москва, ул Академика Королева, д.5.

Раннее морозное утро. Зимнее солнце еще билось неровным электрическим светом в стеклянных клетках уличных фонарей. За окном шел снег, и дневная вечность утопала в исступленной белизне. Белые кусочки хлопкового неба равномерно падали на блестящее зеркало асфальта, белая от инея Останкинская телебашня протыкала шпилем молочную густоту небес, белые снежинки искрились серебром на заледеневшем пруду. Белым казалось все — даже скользящие по тротуарам тучные стаи людей, сгорбившихся от холода под неуклюжими шарфами, очень скоро исчезали в необозримой снежной пустоте.

Календарь на стене предательски пророчил ненавистную весну. Константин стоял босиком у подоконника и умиленно смотрел на пролетающие внизу машины. В руках медленно тлела сигарета. Закутавшись в табачный дым, словно в плед, неподвижный, он являл собой укоризненное противопоставление улице, где всё непрерывно двигалось, и единственное, что было постоянным — это сам бег. Прозвучал короткий звуковой сигнал, часы показали пять утра.

— Боже мой! — словно очнувшись, произнес Константин. — А спать-то совсем не хочется…

Он посмотрел в зеркало, чтобы найти хотя бы одну причину не ложиться вовсе, но быстро отпрянул. Перед ним возник незнакомец, как две капли воды похожий на него самого: тот же нос с горбинкой, те же сдвинутые угрюмые брови, те же оливкового цвета глаза; но это было не его отражение, что-то чуждое и до боли неприятное поселилось в нем.

Отражение освободило от халата руку и осторожно, точно боясь быть замеченным кем-то еще, коснулось губами плеча. Константин почувствовал кофейный запах своего одеколона и вновь посмотрел в зеркало. Отражение целовало уже кисть.

— Чувствуешь? — прошептал человек в зеркале. — Так пахнет кожа, когда ее целуешь!

Константин, испугавшись, отшатнулся, споткнулся о ковер и, поспешно отскочив подальше от зеркала, оказался у письменного стола. Стол же не отражал ничего, кроме собственной одичалости. Это было грубое деревянное четвероногое чудище, обросшее слоем серой мохнатой пыли и ощетинившееся карандашными клыками. Константин звал его Отелло (он его за муки полюбил), и чем страшнее становился вид стола, тем больше на нем приживалось дорогих сердцу вещей: альбом семейных фотографий, старинные елочные игрушки, доставшиеся еще от бабушки из Твери, виниловые пластинки Пугачевой, вечный друг антидепрессант “Флуоксетин” и книги. Много книг, самых разных! Рядом с последним научным изданием Американского онкологического общества лежали русско-немецкий словарь, старые пособия по патанатомии и их переиздания, и даже недавно купленная (чисто из любопытства к ароматным картинкам) кулинарная книга; а особое место занимало “Приглашение на казнь”, уже бессчетное множество раз перечитанное.

Константин вдохнул сигаретный дым и живо представил себе ту же комнату десять лет назад. Стены закружились, обмякли, звездная пыль ворвалась в окно, а замочная скважина разрослась до размеров двери, перед которой стоял он сам. В воспоминаниях за окном будто бы всегда была зима, самая солнечная и морозная, какая только может быть. Весна никогда не наступала, а значит, время застыло, словно и не будет никогда таять снег, не потекут грязные реки, не проснется нечто неведомое, таящее в себе угрозу. И вот еще совсем юный Константин бежит, торопится… Он взволнован, подбегает к двери, где сладко звенит долгий звонок. В реальности мужчина закрыл глаза и взаправду побежал, ему показалось, что вот сейчас откроется дверь, и войдет Она, в сияющем красном платье. Неловко улыбнется, а он ее обнимет крепко-прекрепко, до хруста. Затем предложит пройти, схватит руку и будет целовать. И всю эту сцену так ярко представило его сознание, что вот он уже действительно был на несколько шагов впереди и будто ощущал чьи-то нежные руки вокруг своей шеи.

Но игры с прошлым тем и опасны, что попытки его изменить наказуемы. Во-первых, он запутался в собственных ногах и налетел на угол, а во-вторых, в дверь так никто и не позвонил, вдобавок по спине как предостережение пробежала холодная дрожь. Константин уставился на стол, пробежался глазами по его краю и засмотрелся на фотографию в скромной рамочке, с которой, слегка щурясь и неловко улыбаясь, на него смотрела та, которую он считал богиней.

Настоящим именем девушки с фотографии было Эмилия, но то всего лишь буквы в паспорте, а он всегда звал ее ласково Милей. Словно больше, чем из четырех букв, ее имя состоять и не могло, и больше, чем два слога, произнести язык не поворачивался. Какая-то жадная, удушающая волна накрывала при виде нее, так, что из сдавленной юношеским волнением груди вырывалось лишь только шелковое “Ми-Ля”. В лице ее всегда таилось невинное простодушие, где чистая нежность застенчивого румянца соседствовала со строгим и прямым взглядом. Ей нечего было скрывать, потому бесхитростность ее внешности как будто даже обязывала к отсутствию ярких красок на губах и вокруг сверкающих карих глаз.

Миля была совершенно особенной. Она обладала удивительным даром видеть в людях то, чего другие, а может быть, и они сами в себе, не видели. Ей всегда удавалось разглядеть в самом гнилом, самом ядовитом человеке нечто хорошее. Мало разглядеть — она умела показать это всем остальным, поверить в самого безнадежного пропойцу и дать ему шанс. Сутки напролет в больнице, ночи у постели, там, где никого больше нет. Она никогда не принимала слепо сторону обывательского большинства, охотно защищала одиноких и обездоленных, непокорных и злых, гонимых и нелюдимых, даже тех, от кого отказывалась порой сама церковь. И сражаться за каждого из них она могла, будучи одной против всего мира, никого не слушая, вопреки всем обстоятельствам, зная только одно — она права. И в этом была самая большая ее сила!

А еще она всегда улыбалась. Ее по-младенчески живой смех возникал всегда из ниоткуда. Она могла неожиданно взорваться сверкающим сиянием простой и непринужденной улыбки, осветить ею самый тенистый угол.

И она умела любить. Так, как никто не умеет. Чисто. Искренне. Нежно. Без трагедий и крови, без пафоса и громких слов. Она могла открыть беззвучно дверь, распахнуть в прихожей свое драповое пальто и долго молча стоять, глядя, как он смотрит на неё и улыбается опустившейся тишине.

Тогда, десять лет назад, тоже был исход зимы, Константин преданно ждал весну, ему опротивели морозы, снега, холод и сырость. Он надеялся, что вот совсем скоро наступит март, а значит, солнца станет больше; может быть, и само солнце увеличится, раздуется, как воздушный шарик, лопнет и зальет золотистым сиянием все небо, и навсегда сгинет трупный сизый цвет, временами где-то высоко в облаках переходящий в угольно-пепельный; никогда не загорится кислым светом настольная лампа и бесконечно бронзовые лучи будут ласкать вечно молодую кожу. А рядом навсегда останется Миля, с которой они совсем скоро поженятся, и все пройдет: дожди, болезни, а далее и вся жизнь..

И март в том году выдался на редкость теплый и ясный. Земля только набухла зеленым, а первые птичьи крылья уже распустились на осколках ледяного неба. В воздухе веяло свежестью, и в зеркалах луж отражалось медовое яблоко весеннего солнца. Казалось, так теперь будет всегда! Но в самый солнечный, в самый ясный день из всех, какие Константин вообще когда-либо видел, что-то надломилось вокруг и в нем самом. Миля пришла домой позже обычного, она выглядела очень встревоженной и, как заколдованная, все время ходила кругами, что-то бормоча себе под нос. Она то опускала глаза и нервно теребила волосы, то резко устремляла на Константина взгляд и долго его не отводила.

— А помнишь, я ходила на обследование? — она стыдливо пошаркала ножкой.

Он задумался, однако в голову лезли только звучные фамилии собственных пациентов. “Блабляс, Семикобыла — они вчера были у гинеколога, там полипы. Отченашенко, Пьяных — этих на рентген, здесь саркома. Но Миля? Она-то куда ходила?” Потом он смутно вспомнил, что она ему говорила про слабость в руках. Или ногах? И вообще, в своих ли? Он недоумевающе посмотрел на нее, всем своим видом прося подсказки. Она улыбнулась, на секунду улыбнулся и он.

— Мне назначили МРТ и нашли тимому в третьей стадии.

Она выдержала паузу.

— Я позвонила твоему отцу, он сказал, что нужно срочно оперировать, и хочет, чтобы это сделал именно ты.

Что-то неподъемное всей своей массой вмиг обрушилось на его плечи. Константин живо заморгал, будто приходя в сознание после сильного удара по голове. В ушах крутились обрывки недавно услышанных фраз, и отчаянная злость охватила все его тело: ноги задрожали, на глазу запульсировал тик, а губы попытались что-то произнести, но получалось неразборчиво.

— П-п-п-о-о-о-ч-ч-ему? Почему ты позвонила ему? Ему? — вдруг воскликнул он.

Константину будто наступили на хвост, он стал носиться по комнате, цепляясь руками за все, что возможно: шторы, комод, картины на стене. Внезапно захотелось сдернуть все, как драпировку, и остановить время, отдышаться. На секунду показалось, что даже столь любимое солнце за окном смеется сейчас над ним, вонзая в спину острые лучи. Его вдруг охватило отчаяние такой силы и глубины, что он, как немощный старик, схватился за стул, попытался его перевернуть, но ничего не вышло. Глубоко вдохнув, он измученно сел.

В окне прорезался уже день сегодняшний, от воспоминаний кружилась голова, часы показывали шесть, сигареты не кончались. Константин нервно затянулся дымом, закрыл глаза и снова погрузился в прошлое.

Отец всегда был грозной тенью позади. Вся его жизнь — стратегия, каждый шаг — прописан, каждый ход — просчитан. В сложных схемах и таблицах, что вечно строились у него в голове, не было места случайности, как, впрочем, не было места и для всего, что не имело отношения к выгоде. Он умел одним взглядом вогнать в леденящий ужас, двумя словами установить могильную тишину, и при этом сыскать всеобщее признание. Коллеги уважали его за твердость характера, друзья — за неотступность от своих принципов, жена — за высочайшей степени талант. А сын его избегал.

Константин родился, когда мать уже не жила с отцом. Будучи коренной немкой, она оставила после себя немецкие настенные часы, детскую книгу на немецком языке, и любовь мужа к бесконечно чудаковатым немецким традициям. Впрочем, “традиции” — слишком громкое слово, скорее, это был некий свод жизненных правил, которые требовалось неукоснительно соблюдать. Вставать не позднее семи утра, никаких звонков по телефону после восьми вечера, при разговоре — непременно смотреть только в глаза. Воспитывался ребенок не столько отцом, сколько теми занятиями, которые позволили бы избежать лишнего контакта с ним. Чаще всего — зачитанные до дыр под светом карманного фонарика книги французских фантастов и потрепанные советские журналы, которые он любил листать, сидя в старом балконном сундуке; а еще это были недавно купленные на сэкономленные деньги гуашевые краски. И это он считал лучшими моментами детства. Отец уходил на работу, а квартира превращалась то в скрытый от всей навигации одинокий остров в Тихом океане, захваченный пиратами, то в мастерскую великого художника эпохи Возрождения, а то и просто в лучшего друга, где стены не столько слушают, сколько отвечают. Диалоги со стенами всегда были самыми приятными, те удивительным образом не умели спорить, но всегда могли пожалеть и что-нибудь посоветовать. Извитые узоры обоев, неровные линии бутонов несуществующих цветов — все это были глаза и уши единственных верных друзей. А самым любимым временем была, конечно же, ночь, когда, уткнувшись носом в очередной настенный лепесток, притворившись спящим и зажмурив посильней глаза, можно было наблюдать дивные картины, которые дневной свет прятал от всех посторонних.

Но везло не всегда, а точнее — не везло по выходным. Мучения начинались неизменно в шесть утра, когда отец вставал и начинал готовить завтрак. Готовил всегда кашу, только кашу и ничего кроме каши. Каша была не такой уж и противной, если бы не тот факт, что всю прошедшую неделю на завтрак была она же. Далее шли обязательные занятия по немецкому и математике. И это была пытка! Преподавательница немецкого была худосочной женщиной в возрасте, со стянутыми в пучок седыми волосами, постоянно сползающими совиными очками и отвратительно гнусавым голосом. При взгляде не нее невольно напрашивался вопрос: “Откуда в столь крохотном существе столько нелепости?” Она терпеть не могла все живое, делая исключение разве что для своих шестерых кошек, которыми от нее к тому же и постоянно разило. Изольда Карловна не умела громко говорить, только тихо, почти шепотом, она поддерживала свой беспрекословный авторитет эдакой ленивостью речи. У нее в запасе всегда было пять-шесть однотипных историй поучительного характера, коими она умело жонглировала на протяжении целых двух часов. Сильное впечатление ими она произвела разве что первые пару раз, а после они звучали как набор мифов, обросших чертами реальности.

Потом приходил математик, имени его никто не знал, но все звали попросту Филиппычем. В былые годы он многого достиг в своей области, особенно в квантовой механике и радиоэлектронике, состоял профессором в крупном московском университете, пару раз его даже приглашали на научные конференции за границу. Был перспективнейший ученый. Но потом, в 90-ые, он то ли увидел, как Шварценеггер в роли Терминатора нещадно насилует его возлюбленную, то ли кто-то из его друзей не берег себя и ходил по улице без шапочки из фольги, вследствие чего мутировал до неузнаваемости, но Филиппыч объявил отчаянную войну всему новому и прогрессивному. Звать на конференции его быстро перестали, заслуги забыли, да и коллеги от него тут же открестились. Теперь он носил спадающие ботинки на пару размеров больше нужного, мешковатые серые брюки в полосочку, да перекошенный пиджак, и учил детей тому, что сам когда-то знал. Сложно представить что-либо скучнее его занятий, но надо отдать Филиппычу должное: иногда он мог закинуть ногу на ногу, поправить седой чуб и неожиданно вспомнить нереализованную идейку из своего старого исследования, выстроив на этом захватывающий рассказ на научную тематику.

Так проходила суббота, за ней воскресенье, и начиналась новая неделя.

Отец всегда требовал результата, он будто готовил щенка для собачьей выставки. Его сын должен был во всем превосходить других. Отца же следовало ничем не расстраивать, ибо если такое случалось, то наступали тяжелые дни. Он мог запереться в своем кабинете и выйти только спустя несколько часов, обязательно с планом, как проучить сына. Состоял этот план чаще всего из последовательных лишений. Хотя, даже когда Константину удавалось ни в чем не провиниться, одно лишение было неизменным: отец никогда не говорил, что любит его. Впрочем, он никогда этого и не проявлял. Формальные объятия на прощание, поцелуи в лоб перед сном, отводимый при встрече взгляд — Андрей Петрович не позволял себе лишней нежности, в которой будто бы чувствовал свою уязвимость. Между ними существовала какая-то непреодолимая пропасть; они были чужими друг другу, просто старыми знакомцами.

С поступлением сына в университет отец, согласно опять же немецким нормам, выселил его из дома подальше — в общежитие, в неделю присылал незначительную сумму, которой никогда не хватало даже на еду, и больше никак с ним не контактировал. Объяснялось все просто: “Незаработанные деньги развращают”.

Однако в каком-то смысле жизнь в общежитии повторяла будни детства: книги, надежда только на свои способности и больше ничего. Так Константин приобрел тогда новое для себя качество — ответственность за все, чего касались его руки. Он привык работать один, и делать это лучше всех. Ему была важна каждая мелочь, он работал скрупулезно, без полумер, и дело не в том, что он так хотел, просто не умел иначе.

…Часы пробили семь, густая темнота за окном проредилась сотнями зажженных окон, новорожденная луна катилась к горизонту.

Так было и тогда, когда Миля умерла.

Тот день он помнил как в бреду. Рано утром позвонил отец и каким-то заигрывающим, даже казавшимся нелепым для него, голосом спросил нечто дурацкое и очевидное, ради чего, возможно, даже звонить-то не стоило. Разбитым яйцом тёк мартовский проспект, в синем небе горел буйный огонь, витрины стреляли солнечными бликами, и черные снежные холмы плавились на тротуарах. Эти воспоминания слепили глаза настолько, что, будучи сейчас, зимним утром, с своей квартире, Константин невольно зажмурился и сильно наморщил лоб. А дальше в памяти всплыл вечер, какой-то обыденно спокойный, когда, казалось, затихло всё, и даже звезды сонно едва мерцали сквозь молочную дымку раннего вечера. И в этой тишине зашла в кабинет Миля, повесила на крючок пальто и осталась в легком винтажном платье. Она обняла Константина, и трогательная нежность разлилась по ее губам, веки сомкнулись, а щеки вспыхнули застенчивым пламенем. И на секунду показалось, что растаяла обыкновенность, что миг превратился в вечность, а рай стал вполне осязаемым не местом, но состоянием. Впрочем, как и всякий рай, этот оказался потерянным.

Иногда долгими зимними вечерами, когда, глядя в безбрежное море темноты за окном, нужно верить не глазам, а часам, Константин вновь и вновь по секундам перебирал события того дня. Спустя всего полчаса, которые тянулись так медленно, как может только разлитое моторное масло, он, как обычно, ожидал сигнала из операционной, должны были сообщить, что пациентка готова. Нервничая, конечно, больше привычного, но все же не ожидая никаких осложнений, он мерно расхаживал по кабинету и смотрел в окно, в тихую даль простуженного весной неба. Почему-то долго не приглашали и он, не вытерпев, в одно мгновение влетел в операционную, бросил на анестезиолога огорошенный взгляд, но тот встретил его испуганными глазами и растерянно залепетал что-то про миастению, про то, что такое случается, правда очень редко, но бывает…

На столе лежала Миля, был слышен глухой монотонный звук кардиомонитора.

Сердце мигом осиротело. Он смотрел на маску смерти, застывшую на лице любимой, и видел в ней свои черты, словно это его лицо сейчас окаменело, словно его горбинка прорезалась на ее носу и приобрела синеватый цвет. Он, как зверь, бросился к Миле, нужно было схватить уходящие секунды, вцепиться в них зубами и не отпускать; руки дрожали и казалось, что еще можно все изменить! Какая-то детская надежда на скорое чудо овладела его мыслями, он обвел палату потухшим взглядом. Но никого рядом не было, только он и насмехающаяся над ним смерть, которой он готовно отдал бы все и всех, лишь бы Миля не умерла, он так хотел выпросить ее еще на вечность. И в операционной будто затряслись стены от смертельного хохота, страшного и злого. По венам растеклось убийственное чувство покинутости, он неожиданно для себя осознал, что за спиной сейчас нет отца, который точно что-нибудь придумал бы и обязательно спас любимую. Отец вообще никогда не ошибался, не ошибся бы и в этот раз, будь он здесь. Константин еще вчера ощущал себя небожителем, когда Андрей Петрович впервые доверил ему самостоятельно провести операцию, а сейчас, выйдя из операционной, он смотрел на отражение в зеркале и ненавидел каждый свой изгиб, будто все его тело было сложено из слова “ошибка”, и в каждой клеточке таилась какая-то неправильность. Он должен был предположить такой исход, перенести операцию, надо было предугадать! Ах, кто бы знал…

Прошло десять лет, но не было ни дня, ни минуты, чтобы он не вспоминал Милю. Он возненавидел все, что не смогло тогда помочь: весну, солнце, небо, — будто именно они принесли с собой беду; полюбил долгие зимние вечера, когда за окном падает снег, дорога покрыта сверкающей лунной пылью, одиноко горит фонарь посреди необъятной темноты, и можно представить, будто это далекий маяк, до которого никогда не доплывет рассвет.

Константин задернул шторы, спрятал в дальний ящик город со всей его суетой, контактами и телефонами, а из прошлого оставил себе только воспоминания, в которых навсегда поселилась любовь, временами проступающая насквозь невольной дрожью на губах при взгляде на старые фотографии. Казалось, что все, кроме воспоминаний, перестало существовать, и одна только мысль все время крутилась под потолком и нервно билась между стенами.

— Это ты виноват! — гремели стекла.

— Твое заблуждение! — галдели тумбы.

И словно из непрожитых лет, как вызволение от удушья, просачивалось осознание собственной невиновности, да и то сразу же заглушалось перезвоном неслучившихся событий, будто бы всех истинных против одного ложного. Его перестало интересовать все, что не имело отношения к работе, он невольно пытался извиниться перед внутренней пустотой за свою былую неопытность. Ему вдруг стало казаться, что, знай он тогда больше, будь он значительнее, никакой трагедии не случилось бы вовсе. И жизнь Константина стала напоминать просьбу о прощении. Он променял своих старых друзей — стены домашние, на новых — стены больничные, последние так же хорошо слушали, но были еще более строгими и упрямыми. Он и сам стал строгим и упрямым, зациклился на своем деле, в его поведении появилась чуждая ранее нотка цинизма, а люди вокруг неизменно стали демонстрировать свои безграничные глупость и жестокость, которые ранее то ли тщательно скрывались, то ли он сам их в упор не замечал. А годы усердной работы над собой и своими знаниями принесли ему самый страшный вид одиночества. Он не был заперт в своей комнате, всегда был в центре внимания, и даже тот внутренний крик, что временами теснился среди голосовых связок, находил выход через звонкую речь — просто ради того, чтобы говорить хоть что-то и хоть с кем-то. Но он никому не принадлежал по-настоящему, только своим воспоминаниям. И порой чудилось, что с того самого рокового дня он больше не замечает хода времени; иногда хотелось плакать, но он не умел, и почему-то мерещилось, что или он сам сошел с ума, или мир вокруг него. А впрочем, ведь никакого смысла в жизни нет, имеет значение только то, что мы создали, а так-то жизнь совершенно бессмысленна. И, уступая дни этой бессмысленности, Константин вел с ней свою непримиримую войну.

Подобного рода воспоминания были частыми гостями в его квартире, они прятались по углам, таились в редких сигаретах и утренних таблетках после кофе. Со временем, устав от бесконечной борьбы с ними, он даже согласился на их присутствие, поселил по комнатам и придумал разным обрывкам кинематографичные названия — из любимых фильмов. Почему же для него это было так важно? Возможно, потому, что он с детства любил фантазировать. Он всегда существовал в мире, слегка отличающемся от реальности, считая быт слишком скучным. А может быть, постоянное придумывание несбыточных сцен или прокручивание в голове давних событий для него являлись попытками ухода от действительности без полной потери связи с нею. У него в голове сложился свой собственный мир, где любовь живет дольше, чем три года, где добро неизбежно побеждает зло, где человек и его жизнь — есть наивысшие и неоспоримые ценности, и никто и никогда не осмелится посягнуть на них даже словом, потому что все слова подсчитаны и каждое имеет цену. Этот мир казался очень далеким, недосягаемым, но отчего-то Константин твердо чувствовал свою принадлежность к нему, словно он был его эдаким иммигрантом с истекающей визой. И это вечное ожидание чуда — что бы ни случилось, он клятвенно верил, что воображаемый мир однажды материализуется, явится лучшими своими гранями, и, если уж спасёт не всех, то хотя бы его самого.

Глава 3

Константин поставил себе кофе. Утро супилось мышастыми тучами, на стеклах павлинились морозные узоры, а ветер, заглотнув позавчерашнюю сырость и нахально распахнув форточку, вырывал тепло из рук. Константин чего-то ждал, он хватал грудью воздух и ему казалось, что надо еще немного вдохнуть, еще чуть-чуть, и случится что-то торжественное и значительное, чего, может быть, никогда в его жизни еще не случалось. И дышать сегодня было легче, и кофе был ароматнее, и словно целая жизнь за плечами похудела на несколько лет. Он быстро принял душ, собрал документы на столе и, тотчас одевшись, выбежал с детским восторгом на улицу, где его уже ждала новорожденная снежная пыль.

На работу зимой он всегда ходил пешком, это был некий ритуал, когда, вдыхая морозную свежесть и слушая приятный хруст под ногами, он мог вновь и вновь влюбляться в город, всматриваться в его далекие серые крыши и сочинять у себя в голове множество различных историй. Но в последнее время утренние прогулки омрачались загадочными происшествиями, что случались невзначай и без каких-либо оснований. Так и сегодня: пройдя вверх по улице до первого перекрестка, он вдруг заметил, что за ним следят. Это было инстинктивное, отчасти нелепое ощущение, однако от этого не менее достоверное. И точно: вон тот мужчина в черном пальто и чудаковатой лохматой шапочке пристально целится в него взглядом, да какой-то тощий мальчишка с огромными, как у лемура, глазами пялится в упор. Константин осмотрел свою одежду, пытаясь найти какое-нибудь пятно или прочий непорядок, способные задеть обычно равнодушных прохожих, однако ничего не обнаружил. Но за ним точно следят!Вот прошла девушка в зеленом платке, смерила его взглядом с головы до пят, а потом всмотрелась в глаза и попыталась что-то в них отыскать.

“Неужели они все меня знают? Может, перепутали с кем-то, и мое лицо кажется им знакомым? Почему их так много?” — подумал он.

Но тут даже дворовая собака ощетинилась, залаяла, и тоже вытаращилась на него.

Константин спешно свернул в тихий переулок, где всегда было мало людей; он надеялся сменой маршрута избежать странностей, но странности последовали за ним. Не успел он миновать и один дом, как почувствовал, что все, что он видит, находится в каком-то непривычном монотонном движении: раскачивается на проводах дорожный знак, капает из труб вода, нервно тикают на башне часы. Константин осмотрелся — вокруг никого, только светофор подмигивает желтым.

“Интересно, всё это замечаю только я?” — пронеслось в голове.

Он дошел дворами до большой магистрали, где узость пешеходной полосы обязывала к безлюдности, а любые звуки заглушались гулом машин, но причуды не оставили его и здесь. Он взглянул на мчащиеся мимо машины и не поверил своим глазам — они все были словно живые: прищуренные золотистые глаза, широкие хищные пасти, устремленные вперед массивные корпуса. Они летели по дороге и будто тем самым колыхали весь город, было что-то пугающее, но в то же время и чарующее, в этом бесконечном полете от одной линии горизонта до другой. Константину оставалось пройти всего несколько метров до забора, где начинался большой парк, разбитый вокруг больницы несколько лет назад, но что-то чрезвычайно важное заняло его мысли, и он не торопился. Лоб его покрылся складками, брови сдвинулись к переносице, щеки покраснели, на лице застыла маска безысходного напряжения, и казалось, что стоит ему расслабиться хоть на мгновение — над головой обязательно пойдет дождь.

У самого входа в онкологическое отделение, как всегда из ниоткуда, вынырнула Римма и со светящимися блаженной пустотой глазами взволнованно выпалила:

— Константин Андреевич, к вам там люди из министерства, как говорится!

Не успел он спросить, где это там и какие, собственно, люди, как Римма бесследно исчезла. Константин прошел вдоль коридора к своему кабинету и уже было приготовил связку ключей, как вдруг обнаружил входную дверь едва приоткрытой. Он дернул ручку и увидел внутри двоих мужчин, один из которых скучающе развалился на стуле, тем самым сильно рискуя, ибо ножки сиденья согнулись полумесяцем и умоляюще поскрипывали — пожалуй, им еще никогда не приходилось иметь дело с человеком такого веса. Пухлое лицо посетителя блестело как самовар от выступившего пота, который он аккуратно вытирал носовым платочком; шея его слилась воедино с подбородком, отчего лицо походило на грушу, редкие засаленные волосы слиплись друг с другом в подобие челки, рот был полуоткрыт, словно нижняя губа могла только мечтать дотянуться до верхней, а глаза устало выглядывали из-под тяжелых век. Одет мужчина был в простенький серый костюмчик, который мог вот-вот разойтись по швам, да незатейливые черные ботинки, при этом очевидно, что своему внешнему виду он придавал куда меньшее значение, нежели золоту на руках и в них. Золотыми были большие часы с двуглавым орлом на циферблате, золотым был перстень на указательном пальце, позолотой отсвечивал даже чехол на телефоне. Второй мужчина был полной противоположностью первого: высокий, тощий, с удивительно маленькой головой и непомерно длинными руками — его как будто сварганили впопыхах, всё противоречило всему. Красная водолазка под серо-синим в желтую клетку жилетом, ковбойские сапоги, покрытые многочисленными складками от широченных брюк; ну а если вдруг кто-то решит, что несуразности в его внешнем виде маловато, то у него на этот случай было припасено еще и новенькое пенсне.

— Добрейшего денечка вам, Константин Андреевич, — мурлыкающим голосом заговорил сидящий на стуле, и даже сделал попытку поклониться. — Вы уж нас извините-с, что мы так бесцеремонно пожелали войти. У нас в министерстве ведь сами понимаете как: одна встреча вчера работу закончила, а сегодня уже другая начала.

Он посмотрел на своего компаньона и злобно прикрикнул:

— Архип, ну что ты стоишь? Доставай документы!

Архип полез в свой портфель и стал перебирать какие-то бумажки.

— Мы же совсем забыли иметь честь представиться вам, — опять промурчал первый, — меня зовут Чистейший Геннадий Иванович, а это мой помощник Архип.

— Очень приятно.

— Вы знаете, Константин Андреевич, пока я тут пребывал, мне была явлена возможность изучить окружающую обстановку. Я заметил, вы Набокова любите почитывать?

Геннадий Иванович указал взглядом на край стола, где действительно лежал томик Набокова, но не успел Константин ответить, как он продолжил:

— Я вот тоже его люблю! А какой у него язык богатый, боже мой! Я иной раз, когда сильно чувствую одиночество, возьму его, почитаю странички две-три, как же это способствует искоренению недуга, ах!

Константин лишь сдержанно улыбнулся. В это время Архип достал какой-то листок и протянул его Геннадию Ивановичу, тот недолго подержал его в руках, будто интригуя, а затем положил на стол.

— В министерстве было большое огорчение в связи со смертью вашего отца, эта новость произвела сильное ошеломление, ведь многие нынешние работники сами у него лечились. Мои вам искренние соболезнования!

Он зачем-то протянул свою маленькую потную ручку. Константин ее пожал, а сам засомневался, того ли Набокова читал этот господин. Может, есть другой?

— Но, как вы знаете, больница не может работать без главного врача. Перед министерством стоит необходимость назначить нового. Это и послужило причиной сего указа.

Он похлопал по листку.

— Мы с коллегами созвали большое совещание-с, и ввиду ваших больших заслуг перед больницей и пациентами было вынесено решение о назначении вас временно исполняющим обязанности главного врача. Поздравляю!

Только Константин успел аккуратно вытереть свою ладонь от чужого пота, как Геннадий Иванович снова протянул руку. И снова пришлось пожать.

— Спасибо, очень рад.

— Ну что ж вы скромничаете, Константин Андреевич, или думаете, мы с такой маленькой новостью к вам пришли бы лично? У нас дела посерьезнее, если позволите-с. Министерство планирует произвести вас в должность главного врача, там годик-другой поработаете, а потом уж мы вас к себе определим, на большую и видную должность. Есть одно местечко надежное, если позволите, специально для вас-с. Как вам перспективка?

Константин захлопал глазами и смущенно покраснел: он точно не привык, что его кто-то может похвалить за работу.

— Да, спасибо. Да, конечно. Очень рад!

— Вы тут, главное, за эти полгодика, пока еще исполняющий, дров не наломайте.

Геннадий Иванович умолк, Константин тоже молчал.

— Да шучу я, шучу, что ж вы такой… как струна!

Гость попытался встать, но с первого раза не получилось, пришлось сильно отодвигать стул.

— И еще, забыл сказать, — он схватил Константина за плечи и заставил наклониться, а потом прошептал: — К вам тут в неврологию отец замминистра с инсультом поступил, ну вы с ним это, доктор, как говорится…

Геннадий Иванович широко улыбнулся, показав, что золотой была даже часть зубов во рту.

“Еще один, у которого ′так говорится′”, — подумал Константин и еще раз крепко пожал руку чиновнику, уже на прощание, все-таки бог любит троицу. Вскоре его кабинет опустел.

И сразу все переменилось. Он посмотрел в потолок, его зрачки расширились, взгляд будто бы ожил, что-то взволнованно заклокотало внутри, и мысли оказались во власти приятного беспокойства.

— Ты видишь? Ты там это видишь? Я главный врач теперь! Папа, я так рад! Я тебя не подвел!

Константин почти вприпрыжку выбежал из кабинета, даже попытался изобразить улыбку на лице, и хотя все равно не вышло, но таким свободным он себя не чувствовал уже очень давно.

Ликующе добежав до буфета, он заметил, что все вокруг смотрят только на него, и на этот раз такое внимание было оправданным.

— Поздравляем вас, Константин Андреевич, бог в помощь! — пролепетала сестричка, и тут же исчезла.

— Отец вами гордился бы! — важно произнес один из кардиологов, стоявший в очереди за свежими булочками, и похлопал Константина по плечу.

Весь день на него сыпались поздравления от товарищей и коллег, некоторых из них он и видел-то впервые, но создавалось лестное впечатление, что его наконец заметили, словно он вышел из тени отца. И это чувство оказалось таким желанным, что сердце стучало быстрее, а руки слегка подрагивали.

Начало новой жизни, а вместе с тем и конец рабочего дня, Константин решил отпраздновать посещением кинотеатра. После сеанса он купил себе недорогого вина, фруктов и, слегка разбавив веселое настроение алкогольным градусом, добрел до квартиры, где сладко уснул.

Сон первый

Все вокруг звенело празднеством: торжественно падал снег, серебром накрыло плечи, а вместо зеленого лавра голову увенчали белые хлопья. Константин осмотрелся вокруг. Под ногами лежал огромный ледяной щит, и кроме этого щита, бездонного черного неба и вечного снега не было ничего. Где-то вдалеке неумолчно звенел телефон, но никто не брал трубку. Вдруг снегопад стал неторопливым и таким ленивым, что темнота вокруг разом превратилась в сплошное белое полотно. Из этого тумана внезапно выступила фигура высокого человека: большие жилистые руки, широкие плечи, облысевшая голова, и через секунду Константин узнал своего отца. Тот немного постоял отчужденно, но затем подошел ближе и показался вполне живым. Нет, Константин, конечно, понимал, что он на самом деле мертв, но это чувство почему-то словно отсырело из-за тающих на ладони снежинок.

— Ну здравствуй, сынок! — ласково произнес отец.

— Здравствуй, — ответил Константин, и ему тут же стало стыдно за это долгое и официальное “здравствуй”, вместо куда более подходящего и приятного “привет”.

Повисла неловкая пауза, утихли все звуки, и Константину был слышен только собственный внутренний крик. Потом оба открыли рты и произнесли что-то синхронно, но, поняв это, вновь замолчали. Они всегда начинали говорить друг с другом одновременно, невпопад.

— А знаешь, ко мне сегодня приходили люди из министерства, меня назначили главным врачом.

Снова повисла пауза.

— А ты хотел эту должность?

— Да.

— Ты считаешь себя достойным её?

— Да.

— Ты мог отказаться?

— Нет.

— Тогда, увы, — отец развел плечами и изобразил разочарование, — мне гордиться нечем.

Опустилась тишина, она настолько быстро стала пожирать саму себя, что кто-то вынужден был ее нарушить.

— Я горжусь если ты делаешь то, чего можешь и не делать. Я горжусь, когда ты остаешься после работы с больными, горжусь, когда ты покупаешь бездомным еду, горжусь, даже когда ты просто кого-то жалеешь. Но когда ты делаешь то, что должен, я не горжусь, ибо нельзя гордиться необходимостью.

— Но мне страшно, вдруг я не справлюсь?

— А жить вообще страшно. Ты посмотри на меня: заметил, чем это обычно заканчивается?

Он улыбнулся, и стало легче. Снег прекратился, начало светать.

— Приходи еще, пожалуйста, приходи! — крикнул Константин напоследок.

Он проснулся, часы опять показывали пять утра. Больше он не уснул.

Глава 4

Следующий рабочий день начался со срочного собрания. Константин созвал всех заведующих отделениями в свой новый кабинет, было необходимо утвердиться в их глазах в качестве нового главврача, к тому же следовало обсудить дальнейший план развития клиники. Отец оставил после себя целостную, развитую, но, к сожалению, чудовищно устаревшую систему, которая держалась на авторитете отдельной личности. Константин знал большую часть персонала, его костяк составляли люди может быть и хорошие, но адски ленивые, а вдобавок еще и нетерпимые ко всему новому, а оттого чем дальше шагали медицинские технологии, тем глубже становилась их неспособность обрести себя в современном мире, и тем большим было желание вернуть те времена, когда из импортного был разве что Альцгеймер.

За большим столом собралось порядка десяти человек, Константин сидел во главе, по правую и левую руку расположились врачи, напротив на стене висел портрет отца, перевязанный черной лентой. Константин посмотрел на собравшихся, привстал, поправил халат и начал.

— Уважаемые коллеги! — произнес он нарочито властным тоном, подражая отцу. — Как вы все знаете, с сегодняшнего дня я являюсь главным врачом нашей больницы.

Он сделал небольшую паузу, будто давал собравшимся время оценить свою фигуру в новом свете.

— Константин Андреевич, — перебил его женский голос, — временно (на этом слове был сделан особый акцент) исполняющим обязанности, насколько мне известно.

Гертруда Ивановна широко улыбнулась, казалось, еще немного, и она захрюкает от удовольствия. Это была заведующая неврологическим отделением. Все ее лицо было острым, как иголка: над узким лбом горными скалами топорщились вздыбленные волосы, где, как снежные поляны, сквозь выкрашенный блонд проглядывали клочки седины; изогнутый клинок на месте носа угрожающе выдавался вперед, но страшнее всего были глаза: они всегда подозрительно выглядывали из-под непременно размалеванных синим век, а вкупе с постоянно ощеренными в скользкой улыбке зубами ее образ походил на белую акулу, от которой никогда не знаешь, чего ожидать. Отец всегда брезгливо говорил, что она “из бывших”, и хотя лет ей было не так много, но она люто ненавидела все, что придумали после ее рождения. Впрочем, отец невзлюбил ее по иной причине. Поначалу он видел в ней родственную душу: с его любовью к немецкой культуре думал, что имя “Гертруда” имеет немецкие корни, а следственно, и сама Гертруда Ивановна потомственная, но обрусевшая немка. Однако все оказалось прозаичнее: ее имя расшифровывалось как “герой труда”, и немецкими корнями в нем не пахло. Когда отец об этом узнал, он стал считать ее еще и самозванкой, хотя и без того было предостаточно поводов ее недолюбливать.

— Да, Гертруда Ивановна, вы правы. Но мне обещали эту должность и после испытательного срока, — сказал Константин и осекся: он никогда ранее не говорил так самоуверенно.

— С сегодняшнего дня основной принцип нашей работы звучит так: если можешь помочь — помоги. Мы должны стать тем местом, где каждый больной получит лечение, каждый отчаявшийся — надежду. Не должно быть ни единого случая, чтобы бумаги или иные обстоятельства стали поводом для нашего безразличия. Сегодня мы мыслим количеством, а пора думать о людях.

Он вспомнил Милю, ее звонкий детский смех, и улыбнулся сам.

— Я прошу донести это до всех сотрудников, в том числе и до младшего медицинского персонала! Мы должны понимать, что если палаты плохо проветриваются летом или в них холодно зимой, то все наши врачебные старания могут пойти прахом. Следующий принцип: мы все должны постоянно учиться. Я в своей практике, к сожалению, сталкивался с коллегами, которые, работая сегодня, пользуются знаниями из книг эпохи лет сто как ушедшей. Теперь же ежегодно мы будем отправлять наших специалистов на учебу. А еженедельно в большом зале будет проходить эдакая научная конференция, где представитель от каждого отделения будет выступать с докладом по последним исследованиям и открытиям, явка строго обязательна.

— Константин Андреевич, — прозвучал сдавленный мужской голос, и все посмотрели на Анатолия Степановича Тетерю, заведующего терапевтическим отделением, — а в какое время будет проходить сие мероприятие, прости господи?

Анатолий Степанович выкатил бойкие глаза, будто пытался устрашить. В сущности, он был славный доктор, но безнадежно вялый человек, да еще с дурной привычкой чуть что ругаться матом, которую он усердно прятал за ни к чему не обязывающей присказкой “прости господи”. Порой его, одетого в выцветшие майку и суконные штаны, легко можно было спутать с рабочим нефтемаслозавода, идущим на утреннюю молитву.

— Анатолий Степанович, не беспокойтесь, это не займет много времени, мы чуть раньше будем возвращаться с обеда.

Лицо Анатолия Степановича изменилось, он надулся, сделался красным, как рак, и резко ударил по столу.

— Нет, дорогой Константин Андреевич, вы меня, конечно, извините, но я в этой больнице уже тридцать лет проработал, а такого никогда не слышал, прости господи. Вот вы сами посчитайте!

Он выставил указательный палец.

— Обед у нас длится час. Если же мы поступим, как вы нам предлагаете, то он наверняка сократится минут до сорока, а дальше вот смотрите. Перед обедом нужно помыть руки? — он вопрошающе посмотрел на окружающих.

— Обязательно.

— Так вы знаете, какая проблема с мылом в нашей больнице? Не знаете? А я вам расскажу! Вы вот, помните же, что у нас любой пациент может зайти в туалет для персонала и помыть там руки! А я еще вашему отцу говорил: “Замок вешать надо, чтобы не шатались там всякие!” Так он мои просьбы игнорировал. И мне теперь приходится спускаться каждый раз в раздевалку, доставать свое собственное мыло и заново идти в туалет. А еще знаете, как часто бывает? Руки помоешь, а в них мыло влажное остается, мыльницы нет, положить его некуда, ладони-то чистые, но все в пене. Надо снова спуститься, положить мыло обратно, снова подняться, все смыть, а там уже поди посчитай, сколько микробов собрал, пока ходил туда-сюда. Это дело такое, небыстрое, прости господи.

— Так зачем вы свое мыло носите? У нас же оно везде лежит!

Тут Анатолий Степанович привстал, сжал кулаки, и показалось, что еще немного — и он кинется на Константина.

— Вы меня что, в гроб загнать хотите? Я тридцать лет отслужил в этой больнице, но такого, прости господи, не слышал! Вы вообще в медицине что-нибудь понимаете? О паразитах всяких, живущих на поверхности, что-нибудь слышали? У нас тут каждый второй перхает и чихает по туалетам, а вы мне предлагаете этим руки мыть? Да и черт с ним с этим мылом, вы вообще представляете себе, сколько времени уходит на переваривание пищи, поступление энергии в мозг? Разве можно ее сразу так нещадно тратить? Дело-то вы, может быть, и хорошее задумали, но время неудачное выбрали! Обед должен быть обедом. А то что же, прости господи, организм голодать должен? Вот вы мне и ответьте, молодой ученый!

Он сел и даже улыбнулся. Анатолий Степанович, хотя и был человеком легко возбудимым, но так же быстро отходил.

— Хорошо, мы найдем другое время, — сдержанно ответил Константин, хотя ему очень хотелось тут же заметить, что невозможно ничего подхватить с куска мыла, и непременно уколоть тем, что это знают даже школьники. Но он сдержался.

— Да-да, главное — обед не трогайте! Во время обеда я не могу! — не унимался терапевт.

Возникла недолгая пауза, и слово взяла Гертруда Ивановна. В своей привычной манере она осклабилась, изобразив подобие улыбки.

— Константин Андреевич, мы понимаем ваше юношеское стремление переделать весь мир под себя, — в ее голосе чувствовалась легкая ирония, — но мы-то здесь врачи опытные, нам всем не так уж мало лет, и у нас достаточно знаний, чтобы успешно вести клиническую практику. Вот вы представьте на секунду, что будет, если мы, как молокососы, будем бегать за всем новым и модным. Нет, этого нам не надо!

— Товарищи кандидаты в мёртвые, давайте все-таки послушаем Константина Андреевича, — раздался по-ребячески звонкий голос. Это был заведующим патологоанатомическим отделением, который всегда отличался своими чудачествами, но ввиду профессии к его странностям все относились с пониманием. Никто не знал его отчества, он всегда представлялся Тишкой, носил в левом ухе серьгу, а на голове украинский чуб, и славился нелепыми фразами. Например, к живым он обращался “товарищи кандидаты в мёртвые”, а к мертвым (с ними тоже он разговаривал) — “товарищи усопшие”. Тишка всегда приходил на работу с отсутствующим видом, редко о чем-либо говорил, кроме своих бесконечных поездок по монастырям, и вообще был человеком застенчивым и спокойным.

— Знания — это же прекрасно, это же то, что возвышает человека, спасает от обыденности окружающего мира! Только в науке есть настоящая интрига бытия! — восторженно голосил он, но, как обычно, его никто не слушал.

— Нет, уважаемые коллеги, получать новые знания не поздно никогда, а уж подходящее время мы найдем, — твердо произнес Константин, и появилось какое-то непривычное чувство, он внезапно осознал, что никогда не умел говорить людям “нет”, а сейчас вдруг сказал. — Также я хотел до вас донести, что теперь с десяти до одиннадцати утра у меня будет приемный час, когда каждый желающий сможет прийти и рассказать мне о проблемах в больнице, которые его волнуют. Мы должны быть открытыми, не должно существовать информационного вакуума, это ведет к недоверию.

Константин посмотрел на собравшихся, ему на миг показалось, что он сказал эту фразу так тихо, что его никто не расслышал и не понял, но повторять не рискнул.

— И теперь каждый день я буду начинать с обхода самых тяжелых пациентов в хирургии и неврологии, возьму под личную ответственность все нетипичные случаи, начнем сегодня. И на этом все, что я хотел сказать. Будут ли вопросы?

Гертруда Ивановна хмуро жевала губами. Тишка беззаботно смотрел в потолок и напевал какой-то мотив.

— Я надеюсь на ваше понимание, мы с вами обязательно сработаемся, — закончил Константин, но за столом к этому моменту остался только Тишка, все остальные уже толкались около двери. Тишка подождал, пока все уйдут, подошел к окну и, казалось, с кем-то шептался через стекло.

— Ты хорошие вещи говоришь, — сказал он певуче, — но действуй без напора, мягче… выживут ведь.

Он развернулся и уставился в потолок.

— Кто же меня выживет? — недоверчиво спросил Константин, и сам собираясь уходить. Он знал Тишку давно, тот еще любитель нести чепуху.

— Да люди наши, — спокойно ответил патанатом. — Медики, конечно, народ добрый, но гадов везде хватает. Так вот и умирают умы, нелепостью давясь.

“Все-таки странный он”, — подумал Константин, подождал, пока Тишка выйдет, и, попрощавшись, закрыл кабинет.

Он быстро зашагал в хирургию, здороваясь со всеми подряд. У поста в отделении его встретил невысокого роста молодой врач в очках и тихо представился.

— Добрый день, я Павл Николаевич, хирург, мне сказали, вы сегодня будете проводить утренний осмотр вместе со мной.

— Да, но я это сказал заведующему, где он?

— Он просил передать свои извинения — в связи с тем, что время перерыва сократили, он с Анатолием Степановичем пошел на обед ранее.

“Так еще только утро. Какой обед? Надо будет обязательно решить вопрос с питанием в больнице, судя по всему, сотрудников плохо кормят”, — подумал Константин и последовал за Павлом Николаевичем в первую палату.

Перед ним, раскинув ноги, лежал молодой человек неброской внешности.

— Мужчина поступил вечером с жалобой на задержку мочеиспускания. При разговоре с пациентом выяснилось, что он вчера собирался на романтическое свидание, и для того, чтобы быть более уверенным в постели, ввел при помощи специального устройства себе в половой член монтажную пену.

Константин подумал, что ослышался.

— Куда?

— В уретру. При осмотре выяснилось, что пена дошла аж до мочевого пузыря, и через некоторое время в результате полимеризации застыла. Была проведена операция, пену мы удалили и вывели уретру на промежность. Сейчас идет восстановление травмированных тканей.

— Как вы себя чувствуете? — с ужасом спросил Константин, понимая, что ответ может последовать самый непредсказуемый.

Однако прозвучало банальное “неплохо”, и, дав несколько рекомендаций, Константин перешел в соседнюю палату, где его встретила перебинтованная рыжая девушка с маленькими агатовыми глазками.

— Женщина поступила в состоянии легкого алкогольного опьянения три дня назад. В большой компании, где она выпивала вместе с друзьями, нашелся один сторонник народной медицины, который после жалобы девушки на больные почки решил растереть ее спиртом. Растирал правой рукой, а левой курил. Сильно обожжены верхние, нижние конечности и спина, проводится лечение.

Далее Павл Николаевич провел главврача по остальным палатам, где также встречались случаи, из ряда вон выходящие, отличавшиеся какой-то сверхъестественной глупостью. Однако Константин обратил внимание на одну очень подозрительную деталь — он всех этих пациентов видел вчера на улице: мужчина в лохматой шапочке, девушка в зеленом платке… Ну это же были они! Они следили за ним вчера! Да и сегодня он поймал на себе их пронзающие взгляды. Чем больше он об этом думал, тем скорее становился его шаг.

В неврологическом отделении его уже ждала Гертруда Ивановна с невысокой хрупкой девушкой, чем-то на нее похожей.

— Константин Андреевич, познакомьтесь, — сухо выговорила она. — это наш новый невролог, Алиса.

Константин замер в ожидании отчества (в конце концов, уже надоело запоминать либо только имена, либо только отчества коллег), но Гертруда Ивановна его не назвала, а на немой вопрос ответила, смеясь:

— Она еще не доросла до такой чести, так что пусть для вас она будет просто Алисой.

По просьбе Константина они все втроем сначала проследовали в палату, где с инсультом лежал отец замминистра. Войдя, Константин оказался в просторной комнате, рассчитанной на двоих человек, где оконный свет делил пространство пополам, а вдоль стен расположились койки. На той, что оказалась слева от двери, лежал бледный старик с огромным невусом, занимавшим большую часть щеки. Он лениво повернулся и кивнул вошедшим.

Справа же лежал миловидный мужчина, такой же щупленький и дряхлый как и его сосед, только с более кислой миной. Взгляд Константина упал на его левую руку с часами итальянской марки “Mazzucato”. Константин давно мечтал купить себе именно такие часы, но зарплата все никак не позволяла. Алиса указала глазами в сторону пациента.

— Лабза Аввакум Кириллович, — еле слышно проговорила она.

Константин взглянул на нее и заметил легкий румянец на щеках и опущенные глаза.

— Днем 21 февраля пациенту стало плохо, и родственники вызвали скорую. Когда машина прибыла, фельдшер заподозрил ишемический инсульт и оперативно доставил Аввакума Кирилловича к нам. После проведения МРТ диагноз подтвердился. Были проведены трепанация и интенсивная терапия, сейчас идет реабилитация уже в нашем отделении. На данный момент слегка нарушена речь, обездвижена левая рука, но в целом пациент идет на поправку.

— Давление как?

— В норме.

Константин бросил взгляд на Аввакума Кирилловича, тот, накрывшись одеялом, опустошенно смотрел в потолок. Врач приблизился к пациенту, аккуратно повернул его голову в свою сторону и заглянул в зрачки. Аввакум Кириллович поддался, недовольно пожевал губами, а после вновь перевалился на другой бок. И пока старик крутился, Константин неожиданно заметил упавший с кровати маленький круглый камень, что теперь валялся на полу и переливался солнечным светом. “Красивый”, — подумал Константин, вернул камень на край кровати и вновь обратился к Алисе.

— А второй пациент кто?

— У него был геморрагический инсульт, сейчас также идет реабилитация, — сказала Алиса, и еще сильнее покраснела.

— Дура! Заруби это себе на носу! — злобно выкрикнула Гертруда Ивановна.

По щеке Алисы потекла слеза, она горестно зашмыгала носом.

— Не понял вас! — недоуменно отчеканил Константин.

— Да там дело яйца выеденного не стоит, пройдемте дальше!

Они вышли в коридор. Константин посмотрел на Алису, и только сейчас заметил, какая изумительная нежность таилась в ее пугливых глазах, и почему-то стало так жалко это хрупкое существо, что захотелось обязательно заступиться.

— Так за что вы ее?

— Ну вы представьте, это смех! Она человеку с геморрагическим инсультом выписала ноотропы, как при ишемическом! Слава богу, я заметила! — Гертруда Ивановна усмехнулась и с ядовитой гримасой добавила: — Дубина!

Алиса не поднимала глаз и уже вовсю плакала. Беззубая злость поднялась с самого дна души Константина, появилось невольное желание стереть эту пластилиновую маску самодовольства с физиономии заведующей.

— Гертруда Ивановна, даже ошибившись в выписанных препаратах, Алиса поступила в сто раз профессиональнее вас, которая при пациентах отчитала свою коллегу, подрывая тем самым к ней доверие как к специалисту. Мне кажется, не нужно вам пояснять, что мы все ошибались в юности, и что помимо вас найдется еще целая куча людей, которые захотят бросить камень в доктора. А заступится кто?

— А вы, Алиса, молодец! — произнес он, повернувшись уже к девушке. — Главное — учитесь.

Гертруда Ивановна снова ухмыльнулась, кажется, ей сейчас очень подошла бы заборная табличка “Осторожно, злая собака”.

Вскоре Константин вышел из отделения и направился было в свой кабинет, как его догнала чья-то тоненькая тень. Он обернулся, перед ним стояла Алиса.

— Константин Андреевич, я хочу поблагодарить вас. Мне еще никто здесь не говорил ничего хорошего, а сегодня пришли вы, и вот так все получилось, — вполголоса поведала она.

Алиса наконец подняла глаза и Константин изумился, какого необыкновенного цвета они были. В них словно вился утренний снег над морской синевой, это было столь завораживающе, что он несколько секунд не мог отвести взгляд, хотя и повисло неловкое молчание. Как же она напоминала Милю — та же запредельная легкость угадывалась в изгибе ее талии, что-то едва уловимое проскальзывало меж кончиков пальцев, поднималось выше и таяло в молчаливой нежности груди. Не терпелось что-то сказать, или хотя бы отвести до неприличия пристальный взгляд, но говорить было нечего, а глаза не слушались. И тут Константин вспомнил, что друзья отца подарили ему два билета на какую-то дурацкую постановку в местном театре, на сегодня.

— Алиса, а можно вас пригласить в театр? — робко спросил он, а потом, осознав, как бесцеремонно это прозвучало, добавил: — Если вы не против.

Она улыбнулась и застенчиво поправила прядь волос.

— Можно.

Константин едва слышно выдохнул.

— Спектакль начинается в семь вечера. Хотите, я за вами заеду?

— Спасибо, не надо. Я буду вовремя.

Она уже собралась уходить, а ему так хотелось ее задержать.

— Алиса, а что вы любите?

Она усмехнулась, запрокинула голову так, что несколько локонов горными ручейками спустились с плеч, и мечтательно ответила:

— Ну, конфеты… Да, пожалуй, конфеты! Еще кино советское.

— Но вы приходите, не забудьте!

Она тут же растворилась за дверью отделения, будто бы ее и не было.

Остаток дня загустел закатными красками, по улице потекли реки спешащих домой людей, а Константин ждал и боялся этого вечера. Он так и не смог понять, кой черт дернул его за язык. Впервые за много лет он пригласил куда-то девушку, и это случилось так внезапно, что он оказался совершенно безоружным. Ему пришлось уехать с работы пораньше, а дома он обнаружил, что все его вещи, которые раньше казались вполне приличными, совершенно не годились для свиданий, на них застыла печать уныния и обыденности. Кое-как соорудив из нового твидового пиджака, угрюмой серой рубашки и поношенных брюк с отцовским ремнем хоть сколько-нибудь притягательный образ и дополнив его модным запахом от Фрагонар, он сел в машину, и уже в десять минут седьмого стоял на маленькой площади перед театром.

Вдруг ему пришла в голову такая очевидная, но в то же время такая запоздалая мысль: “А вдруг она не придет?”

И мысль эта настолько въелась, так застряла между полушариями мозга, что уже и вправду казалось — никто и не должен прийти, просто взбунтовавшееся воображение, обычно не переступающее границ с реальностью, внезапно подчинило эту реальность себе. Ну а если кто и появится, то это будет самое настоящее чудо, которое лучше встретить торжественно. Константин дошел до ближайшего цветочного киоска, купил розы и посмотрелся в зеркало.

— Так лучше, однозначно лучше.

Стрелки часов показывали без десяти, некогда длинная очередь перед входом в театр постепенно превратилась в кучку курящих людей, и тревожное чувство покинутости волной накатило на него. Заметенная снегом улица была безлюдной, фонари предательски подсвечивали пустоту, и даже собственная тень на тротуаре напоминала об одиночестве.

Но внезапно из-за поворота вылетело такси, расплескало дорожную грязь, и мигом очутилось на площади, а вскоре там уже стояла Алиса.

— Простите, я опоздала.

Казалось сегодня она позволила себе быть такой, какой не может в повседневной жизни. Ярко-красные губы, высокие каблуки, длинное платье в пол; она даже говорила по-другому, с нежным придыханием, и, конечно, хотелось верить, что все это только для него. И сейчас Константин был рад снегу еще более обычного, он покрывал плечи и голову, хоть немного скрывая тоскливость его собственной внешности. Он протянул Алисе цветы и коробку конфет.

— Как вы угадали? Мои любимые, — она улыбнулась, и снежинки на ее волосах заблестели с новой силой.

Они вошли в зал, когда свет уже погас, и что-то необычайно важное и секретное соединило их руки. Константин взглянул на Алису и вспомнил, как одиннадцать лет назад впервые пригласил Милю в театр, она тоже была в черном сверкающем платье, с такой же неловкой улыбкой и большим сердцем, стук которого заглушал все звуки на свете. Они тогда впервые поцеловались, и казалось, что даже умереть в ту секунду было не жалко. По его спине потек холодный пот, болезненная дрожь разбежалась по рукам и добралась до корней волос, он сглотнул слюну и ею же подавился. Перед ним точь-в-точь сидела Миля.

По сцене бегали голые люди, они что-то отчаянно кричали о коммунизме и свободе, и даже несколько раз обращались к богу, целуя пол, но все они казались какими-то вымышленными и нелепыми, а настоящим было чувство, что заставило сжать руку Мили еще сильнее, до хруста, без страха посмотреть ей в глаза, и, приблизившись на три сантиметра, понять, что расстояние между их губами сократилось на шесть. И тут он осознал, что все его предположения о том, когда случится поцелуй, оказались бессмысленными, а он к своим годам так и остался наивным мальчишкой, желающим просчитать всю жизнь по секундам. Он смело рванулся и уже ощутил клубничный запах помады Мили, кончик его носа коснулся теплой щеки. На сцене заиграла романтическая музыка, он закрыл глаза, чувствуя что вот-вот сердце не выдержит и захлебнется собственной жаркой кровью, и приятный трепет разлетится по телу. Вдруг он почуял, что вместо губ наткнулся на дуновение холодного ветра, поднятого платьем легкой девушки, убегающей в проход. По щеке Алисы текла слеза, она взглянула на него и, словно охваченная бессилием, зарыдала. А Миля, как восковая, растаяла на руках.

— Простите… простите меня, — донеслось уже через три ряда, и тут же раздавшаяся кода заглушила слова. Это был конец спектакля.

Константин вышел на улицу. Снег давно прошел, в многоэтажках горели огни, разгоняя опускающуюся на город тьму. Он сел в машину, но ехать в одинокую квартиру хотелось меньше всего. Жгучая боль пронзила насквозь и жалобным звоном отозвалась в голове; давно теснящийся в горле крик глухо вырвался наружу, захотелось плакать, но он не умел. И вроде бы пора уже было привыкнуть к любой боли, но каждый новый раз оказывался как первый.

Константин давно заметил, что вся его жизнь последний десяток лет строится вокруг образа одного человека. Миля была для него самой настоящей богиней, и в тот день, когда ему было так плохо, что хотелось плюнуть на все и кричать, когда казалось, что он сошел с ума и выхода больше нет, она, как всегда мило улыбнувшись, показала, что с ума на самом деле сошли все остальные, а выход можно нарисовать даже мелом на глухой стене. C ней единственной он чувствовал себя хорошо. А после ее смерти мир рухнул. Константин, разумеется, пробовал отыскать другую, тоже богиню, но каждый раз сталкивался с тем, что, во-первых, всех богинь он сам рисовал в своей голове, а во-вторых, в его жизни случился один оригинал, после которого все остальные могли быть лишь только копиями различной степени мастерства. И всякий раз он понимал, что его новая любовь — лишь заплесневевшее от времени желание вернуть то, что когда-то называлось раем. Схожая улыбка, родственный взгляд, знакомый аромат — он обращал внимание только на таких девушек, хоть немного похожих на Милю, идеализировал их, боялся их однажды потерять, представлял их вместо нее, но все эти влюбленности кончались одинаково плачевно, отчего ощущение собственной убогости в нем только росло. И даже сейчас: он, конечно, догадывался, что все так и будет, но не ожидал, что это произойдет столь быстро.

Он завел мотор и рванул вдоль ночных проспектов, не желая видеть ничего, что напоминало бы о “скорбной и высокой” жизни других, о жизни, которая в очередной раз так зло посмеялась над ним. Он вцепился в руль, на лбу выступила испарина, а глаза, казалось, сейчас разорвет от яркости светофоров. Лунный обломок цыганской серьгой сверкал на серебристом лице февральской ночи, острые зубы домов покусывали плоть неба. Город, словно огромная пасть хищника, безжалостно проглатывал все то хорошее, что в нем осталось. Константин отпер квартиру, и, едва раздевшись, с остервенением распахнул дверь чулана, которую уже несколько лет сам себе обещал никогда не открывать. Там, уставившись ледяными глазами в потолок, лежала полураздетая кукла-человек.

— Ну, снова здравствуй, — выговорил он, а затем уже яростно проревел сам себе: — Что смотришь? Хочешь целовать? Так целуй!

Он схватил куклу за руки, уложил на кровать и принялся так страстно осыпать ее поцелуями, будто делал это за двоих: в губы, шею, живот. Он провел ладонью ниже, затем вдоль бедра и голени, кончиком языка дотронулся до носа куклы и прикусил ей ухо.

— Сука, почему ты такая холодная? Почему ты на меня не смотришь?

Он спустил штаны и ударил куклу кулаком в лицо, она дохло отвернулась к стене. “Боже, что я творю!” — пронеслось у него в голове, а в постели тем временем лежали двое голых: он и его нездоровая фантазия.

Сон второй

Тишина просторного кабинета с большими окнами поглощала все звуки, белые стены были натянуты поверх бесконечной пустоты. Константин лежал на кушетке, смотрел в потолок, и чувство полнейшего безразличия отражалось в его глазах. Рядом с ним в белом халате сидел человек, лица которого не было видно.

— Итак, рассказывайте, что вас беспокоит, — произнес он.

— Доктор, я чувствую, что со мной что-то не так, — пугливо пробормотал Константин и глянул на врача, тот сочувственно склонился над ним. Константин вновь попытался рассмотреть его лицо, но ничего не вышло.

— Почему вы так думаете?

— Я чувствую, что заперт в своей собственной голове, что-то ненормальное происходит вокруг, и, кажется, замечаю это только я.

— Продолжайте.

— За мной уже несколько дней кто-то следит, я не знаю этих людей, они все время меняются, приходят ко мне на работу. Они меня пугают! А еще я очень боюсь одиночества, но оно меня преследует, что бы я ни делал, я даже не могу просто поговорить с кем-то. И иногда я бываю жестоким, злым, хотя я вовсе не такой.

— Так вы боитесь быть покинутым, остаться один?

— Да, да!

— Вы часто чувствуете беспомощность?

— После смерти отца — да.

— А кто был ваш отец?

— Ммм... врач.

— У вас были хорошие отношения?

Константин замер. Он начал вспоминать какие-то эпизоды из детства и юности, попытался подобрать слова, но затем понял, что все это не то, что он хотел бы сказать. Вспомнил свою первую полноценную операцию, работу, а затем тихо произнес:

— Я… его ненавижу…

Вдруг лицо врача посветлело, стали различимы нос и уши, прорезались сквозь дымку глаза.

— Мой сын меня ненавидит? — воскликнул Андрей Петрович уже совершенно другим, знакомым голосом и расхохотался.

Константин вскочил с кушетки, испуганно посмотрел на отца и стал искать глазами дверь.

— Здесь нет выхода, — произнес отец, и захохотал еще громче.

— Отстань от меня! Не приходи ко мне больше никогда! Слышишь?

В комнате мерно тикали часы, рядом на кровати лежала кукла.

Глава 5

28 февраля

Утром Константин отправился на работу раньше обычного. Время тянулось как нарочно долго, а находиться дома представлялось пыткой. Кроме омерзительных голосов, в голове не имелось ничего, что можно было бы озвучить. Он вышел во двор, что представлял собой широкую асфальтированную площадку да несколько деревьев у забора. Среди последних было одно особенное — молодой каштан, который Константин посадил несколько лет назад. Каштан был невысоким, но уже величественным: с широким крепким стволом, пышной кроной и восхитительными белыми цветами по весне, напоминающими пушистый снег. И этот каштан своей естественной чистой красотой противостоял всему остальному уродливому миру двора и города. У Константина не было детей, но он все-таки дал начало новой жизни, и какая-то его часть поселилась в этом дереве. Он приходил к нему, когда было грустно, встречал с ним рассвет и радовался новому дню. Он сам не понимал почему, но это дерево стало для него самым дорогим живым существом на планете. А иногда под ним обретала кров старая дворовая овчарка — Вечная Найда. Порой складывалось ощущение, что собака всегда жила во дворе дома, задолго до появления там каштана, никогда не рождалась и никуда не исчезала, но почему-то, как только каштан достаточно поднялся над землей, ее часто можно было заметить лежащей под ним. Овчарка всегда ходила одна, она не прибивалась к людям и ничего у них не просила, была не выше и не ниже их по статусу, а равной среди чужих. И этим она нравилась Константину. Временами, выходя рано на работу, хрустя тяжелым снегом под ногами, он видел, как собака сидит под деревом, вся в белой шубе, с седыми ресницами, смотрит на небо и, кажется, плачет. Константин мог подойти к ней. Снег и ему залеплял глаза, а в собачьих читалась невыносимая тоска — как они были похожи!

Он постоял у каштана, глядя на лежащую поодаль Вечную Найду, и какое-то легкое чувство спокойствия наполнило грудь.

Придя в свой кабинет, Константин решил посвятить себя финансовой части и совещаниям с бухгалтерами, надеясь, что сложные подсчеты и цифры всерьез займут его мысли и позволят отвлечься. К тому же такой вид деятельности позволял не покидать пределы своего кабинета, что точно обезопасило бы от встречи с Алисой. Но, как только он разложил на столе финансовые документы, в кабинет, едва постучавшись, ворвалась Гертруда Ивановна. Ее лицо казалось непривычно напряженным и озадаченным.

— Я попала в ваш приемный час или мне нужно еще подождать? — ехидно спросила она.

Константин решил промолчать.

— В моем отделении родственники отказываются забирать пациента. Может, вы поговорите с ними?

— А почему отказываются?

— Да все по классике: деда с инсультом выписывать пора, а они пришли к нам, и говорят, что он не их. Естественно, хотят на нас его повесить. Так-то в прокуратуру надо бы позвонить, чтобы проучить раз и навсегда, но скандала, сами понимаете, ни мне, ни вам не хочется.

Константин встал и направился в неврологическое отделение. Ничего подобного в его практике ранее не случалось, но он слышал от отца, что такое вполне может быть. И он шел, готовясь встретить людей в спортивных костюмах и с огромными плоскими ступнями, каковые у таких обычно и бывают, непременно выкрикивающих каждое слово во всю мочь, даже собственные имена. Но, войдя в отделение, он обнаружил двух молодых ничем ни примечательных людей, стоящих возле поста и спокойно общающихся с медсестрами. Женщина обернулась и подошла к Константину.

— Добрый день. Меня зовут Мария, вы же главный доктор? — произнесла она с ярко выраженным южным акцентом.

Константин молча кивнул, беззвучно произнеся губами “да”, и посмотрел на женщину с нескрываемым любопытством. Она была загорела, стройна, с россыпью веснушек на лице и словно покрытыми солевым налетом волосами, а в глазах горели морские маячки. К ней присоединился мужчина, такой же смуглый, подтянутый, с черными как смоль бородой и курчавыми волосами, маслянистыми оливками глаз, будто весь сотканный из средиземноморских ароматов и тепла. Он что-то спросил у Марии по-итальянски и выжидательно посмотрел на Константина. Женщина, недолго думая, разом взорвалась и тоже начала что-то галдеть на чужом языке, трясти бумагами, стучать указательным пальцем по столу, сжимать и разжимать кулаки.

— Простите, — выдохнула она чуть позже по-русски, — иногда забываю, на каком языке мне стоит изъяснятся.

Но, благодаря ее вспотевшему лбу и надувшейся на виске вене, Константин был даже рад, что не смог разобрать всего того, что она ему собиралась высказать.

— Ваши сотрудники позвонили нам вчера вечером и сказали, что наш дедушка выздоровел и его можно будет сегодня утром забрать. Но, когда мы приехали, к нам вывезли совершенно незнакомого мужчину, требуя его принять. На наши возражения стали тыкать в лицо какими-то документами. Но мы не ослепли! Тот номер, что вы удумали, не пройдет! Figlio di puttana! Я буду жаловаться! — вновь разбушевалась женщина.

— Прошу вас, успокойтесь. Я уверен, произошла какая-то ошибка. Покажите, пожалуйста, мужчину, — попросил Константин Гертруду Ивановну.

Из-за угла показалась инвалидная коляска, которую катила Алиса. Она смотрела в пол, низко опустив голову, так, что виднелась лишь кудрявая макушка. В кресле сидел худенький старичок с черепом, обтянутым кожей цвета неспелого лимона, и ватного оттенка глазами. Константин вспомнил его — это был сосед Аввакума Кирилловича, тоже инсультник. Их в отделении и было-то всего двое: этот и отец замминистра.

— Послушайте, — произнес Константин раздраженно, мысленно похвалив себя за то, что все же решил сам делать обходы в неврологии, — у нас есть все документы, никакой путаницы быть не может. Если вы отказываетесь забирать своего дедушку, мы позвоним в прокуратуру.

Он посмотрел на старика и, наклонившись, спросил:

— Вы знаете этих людей?

Тот похлопал глазами.

— Он глухой, — пробурчала Гертруда Ивановна. — И немой. Он глухонемой.

Константин вынул из кармана ручку и блокнот и протянул их старику.

— Конечности обездвижены. Инсульт же.

— Паспорт! Паспорт! — воскликнула Мария и протянула документ.

Константин недоверчиво открыл его и прочитал вслух:

— Ломоть Александр Георгиевич, 1948 года рождения, деревня Болото, Тульская область.

Он взглянул на фотографию и, кажется, дыхание остановилось. С нее смотрел молодой Аввакум Кириллович. Путаясь в страницах, Константин долистал до шестнадцатой.

— Дети: Ломоть Мария Александровна.

— Вы видите? Вот, вот, вы видите? — Мария тыкала пальцем в паспорт, а ее голос будто растворялся в звенящем многоголосии вокруг.

— Это действительно не он, — сильно побледнев, произнес Константин и посмотрел на Гертруду Ивановну.

— Дайте сюда, — она выхватила паспорт и удивленно приподняла брови.

Константин бросился к палате и отворил дверь. На месте, которое раньше занимал Аввакум Кириллович, лежал кто-то еще.

— Где? Где он? — растерянно воскликнул Константин.

— Этот умер вчера ночью, — сухо ответила Гертруда Ивановна.

Повисла недолгая, но мучительная пауза.

— Умер? Вы сказали умер? — ворвалась в палату Мария, — Figli di puttana! Lo pagherete!

Она кинулась с кулаками на Константина, но он вовремя успел увернуться. Женщина билась в истерике, по ее красным щекам ручьем текли слезы, она продолжала что-то голосить по-итальянски.

— Кто-нибудь, выведите родственников!

Прибежали медсестры, попытались вытеснить Марию из палаты, но она схватилась за спинку кровати и уперлась ногами, после чего попыталась протиснуться вглубь палаты, но ее крепко схватили за руки с двух сторон, оттащили к двери, а затем и выставили в коридор.

— Гертруда Ивановна, какого черта происходит в вашем отделении?

— По вашему, я пациентами по ночам в шахматы играю? — язвительно парировала та.

Константин неожиданно осознал, что Гертруда Ивановна ему не сообщила про смерть отца замминистра, который оказался вовсе не им.

— Быть у меня через пять минут! — крикнул он и вышел через запасную дверь.

Вскоре он уже разлиновывал шагами кабинет, пока Гертруда Ивановна сверлила его взглядом.

— Еще раз последовательно расскажите мне, что произошло, — он нервно вытер пот со лба.

— Я же вам уже объяснила.

— Заново.

— Сначала к нам в отделение с геморрагическим инсультом поступил Ломоть.

— Почему у него такая фамилия? — вырвалось у Константина, и он осознал, что произнес это вслух. Ему ничего не оставалось, кроме как глупо пожать плечами и продолжить.

— А это?..

— Это отец итальянцев.

— Каких итальянцев? — он пытался понять, но никак не мог, сильно болела голова и мутилось в глазах.

— Вы с ними только что разговаривали. У нее муж то ли итальянец, то ли очень набожный цыганин, все время что-то шепчет. Но я могу спросить, если вам интересно.

— Не надо.

— Так вот. За ним закрепилась койка слева…

— За цыганом?

Гертруда Ивановна тяжело вздохнула и закатила глаза.

— Затем положили Лабзу, за ним закрепилась койка справа.

— Ну почему у них такие фамилии?

— По нашим документам Ломоть лежал слева, Лабза справа. Но потом они поменялись койками.

— Как они могли поменяться? Кто разрешил?

— Так вот, вчера ночью умер Ломоть, который лежал на постели Лабзы. По всем документам он был Лабзой.

— Да к черту ваши документы! Где медсестры? Неужели никто не видел, что они поменялись? Никто не заметил, что человек другой на кровати лежит? — допытывался Константин, размахивая трясущимися руками.

Гертруда Ивановна невозмутимо продолжала.

— Когда он умер, мы позвонили родственникам, попросили приехать и забрать тело.

— И они не заметили, что им выдали другого человека?

— Я с трупами не работаю. Моя область ответственности — неврологическое отделение. Да, здесь умер человек, но что дальше было с его телом — не моя забота.

Константин сел. Казалось — все, что могло дергаться на лице, сейчас дергалось. Мурашки разбегались по всей спине, душащий воротник стягивал горло.

— Сегодня третий день, получается, — Константин снова встал, в ногах была неприятная тяжесть.

Гертруда Ивановна кивнула.

— И сейчас семья замминистра хоронит своего отца, который благополучно выписывается из нашего отделения? А итальянский предается земле, когда за ним приехали родственники?

Константин опустился на стул, в его глазах читался звериный страх.

— Вы понимаете, что с нас всех три шкуры спустят?

Гертруда Ивановна опустила голову, морщины под ее глазами и на щеках предательски выдавали внезапную улыбку.

Глава 6

Вечер, днем ранее. Патриаршие пруды, квартира замминистра. Телефон звенит уже несколько минут.

— Ну почему всегда я должна к нему подходить?

В коридор вышла высокая худая женщина в белом халате и, увидев лишь собственное отражение в зеркале прихожей, рванула трубку.

— Алло! Кто говорит?

На том конце раздался сдавленный смешок.

— Это доставка! Вам петушков ящик привезли!

— Куда привезли? — недоуменно переспросила женщина.

— Под дверь.

Послышались монотонные гудки.

— То венок погребальный сосед подложит, то машину гвоздем поцарапают, а то каких-то петушков привезут! Совсем уже спятили все!

Она распахнула входную дверь. Перед ней стояла пожилая женщина с кудрявыми седыми волосами, она широко улыбалась и держала в руках коробку леденцов.

— Господи, Хризантема Степановна! Ну неужели нельзя было предупредить, что вы приедете? Что за дурацкие игры?

Старушка прошла в дом и поставила коробку на комод.

— Это я Петечке, сыночке своему привезла, пусть порадуется! Что такого?

— Хризантема Степановна, Петечке уже сорок второй годик пошел, а вы ему всё конфетки возите.

Бабушка надулась, что-то недовольно пробурчала себе под нос и прошла в гостиную.

— Мариночка! Я вам еще китайскую змею привезла. Говорят, очень полезно для мужского здоровья!

Затем Хризантема Степановна огляделась и шепотом посоветовала:

— Пусть Петечка пьет каждое утро, ты только ему не говори, вернее будет!

Она достала из своей сумочки бутылку змеиного вина, где бултыхалась замаринованная кобра, и поставила ее на подоконник.

— Да, кстати, как вы съездили в Китай? — стараясь не замечать отвратительной бутылки, спросила Марина.

— Прекрасно! Только я там ничегошеньки не поняла сначала. Как прилетели, мне очень захотелось по нужде, но едва я шмыгнула в туалет, как группа с экскурсоводом куда-то исчезла. Благо мне попался в городе какой-то индус, который согласился помочь и показать достопримечательности, лишь бы у самого копеечка в кармане водилась. Мы с ним так хорошо общались взглядами, я ведь все понимала, и он мне даже понравился! Я его пригласила к нам жить!

Хризантема Степановна слегка покраснела и засмеялась.

— Жаль парня, на границе, гады, остановили за долги! А какой мы с ним были бы парой! — она мечтательно вздохнула, а Марина поняла, что про змеиное вино в качестве сувенира из Китая еще можно сказать “легко отделались”.

— А Аввакума Кирилловича вы куда определили бы? На улицу, с собаками за кости драться? — ехидно спросила она.

Хризантема Степановна подумала и вполголоса произнесла:

— Мариночка, открою тебе небольшой секрет, — ее взгляд мечтательно затуманился. — Если и есть в этом мире что-то действительно омолаживающее, так это тонкие узоры влюбленности на ковре большой любви.

Ее лицо просветлело, она широко улыбнулась. В этой улыбке была какая-то странная, казавшаяся невозможной сила, вопреки всему она светилась тем ярче, чем темнее становилось вокруг. Жизнь Хризантемы Степановны можно было с легкостью поделить на множество этапов, каждого из которых хватило бы на отдельную судьбу или, как минимум, на любопытный киношный сценарий. Но каждый такой сценарий оказывался равнодушно жестоким, а Хризантема Степановна улыбалась все шире, благодаря небо за каждый новый день. В свое время, дожив до бальзаковского возраста и оставшись со своим глухонемым мужем вдвоем, без детей, она взяла из детдома шестилетнего Петечку и приняла его как собственного сына. Но тот вырос полной ее противоположностью. Не человек, а ходячее раздражение, он с самого раннего детства будто бы утратил всякую способность радоваться чему-либо. Его вялое удивление вызывал теперь только вечно скачущий курс доллара, а все интересы сводились к пестрым комиксам, которые он всегда предпочитал книгам. А больше всего Петечка ненавидел людей умных и начитанных; всякий раз, когда те порицали его за серость и безграмотность, он неизменно отвечал: “На завод бы вас всех, а не о литературе рассуждать”, искренне полагая, что в этом его суждении содержится больше пользы, нежели во всех книгах вместе взятых.

Лет с двадцати Петя все время угрюмился. И вовсе не потому, что его охватила какая-то болезнь, не дававшая лицевым мышцам изобразить хотя бы подобие улыбки, и не потому, что душевная хворь так отягощала душу и сердце, что улыбка была бы проявлением некоего сумасбродства. Скорее, он просто придумывал себе поводы не быть счастливым. Лицо его неизменно отображало “всю скорбь еврейского народа”, и даже робко улыбнуться при нем, или невольно издать беззаботный смешок, для окружающих означало бы высшую степень неуважения к самой сути Петечкиной жизни. В такие минуты зрачки его яростно сужались, лицо стремительно багровело, и казалось, что вот она — глухая злоба, запертая в теле.

Ни одна профессия Петечку не прельщала: он подумывал стать и врачом, и учителем, и художником, и даже церковником, но всегда находилась единственная причина, мешавшая осуществлению планов — все это не давало реальной власти над людьми. А Петечка хотел быть неуязвимым, он мечтал своим влиянием и словом быть выше других, иметь возможность безжалостно мстить. А мог он лишь только робко прислуживаться, при этом всякое поручение выполнять так плохо, что вроде бы получалось даже и хорошо. В частности, он никогда не знал, как что делается, и, от греха подальше, все делал, доделывал и переделывал абы как, только бы кто сверху не подумал, что он вообще ничем не занят. Такая установка привела его на работу в чиновничий аппарат, где его вечно недовольное лицо приняли за верный знак, что человек многое смыслит в грамотном руководстве, и очень быстро Петечка дослужился до кресла замминистра. Уже будучи большим начальником, он нашел Марину, с которой сошелся на ненависти к любым проявлениям веселья и беззаботности, олицетворением которых в семье являлась Хризантема Степановна. Во избежание ненужных конфликтов с приемной мамой было решено обеспечить ей и отцу безмятежную жизнь на пенсии, насыщенную различными путешествиями (желательно в те места, где захочется остаться подольше). Хризантема Степановна это понимала и не противилась. Однако как раз перед запланированным вылетом в Китай Аввакуму Кирилловичу — человеку донельзя скромному и неприхотливому — неожиданно стало плохо, его в срочном порядке отвезли в больницу.

В дверь нервно постучали. Хризантема Степановна тут же шмыгнула за шкаф, где и спряталась. Марина пошла открывать дверь.

— Боже мой, как же голова болит! — в квартиру ввалилась туша Петечки, он быстро пробежался взглядом по квартире, заметил слегка вылезший из-за шкафа кончик подола и воскликнул: — Мамочка, у меня адски болит голова! Я совершенно не настроен еще и с тобой играть!

Хризантема Степановна вышла из своего укрытия и, легко подпрыгнув, чмокнула сына в щеку.

— А ты бы, Петечка, к врачу сходил! У тебя головные боли уж какой год, не переставая.

— Да, мама, мама! Я же ходил! — воскликнул он. — Все как один разводят руками, ничего сделать не могут! А ко мне мертвые по ночам являются: встанут у окна и стоят, смотрят на меня, я их гоню, а они не уходят! Сегодня ночью вообще какие-то немые пришли, что-то сказать хотели, а не могли.

Он схватился за голову и мучительно заревел.

— Мне кажется, они мне мстят, мама! Мне кажется, они меня ненавидят!

— А ты все равно к врачу сходил бы, таблеточки попросил...

Он лениво отмахнулся и стал ходить кругами по комнате, что-то насвистывая и пыхтя сигаретой. По радио играла веселенькая песенка про кузнечика, и каждый такт Петечка отстукивал каблуком.

Раздался звонок и Марина, заглянув в телефон мужа, приглушенно произнесла:

— Из больницы.

— Странно, что-то они рано сегодня звонят, обычно на час позже, экая безалаберность! — возмутился Петечка и поднял трубку.

На том конце прозвучал женский голос. Петечка побледнел, беспокойно сглотнул, рука с телефоном опустилась.

— Он умер.

Последующий день этой семьи был посвящен организации похорон. Хризантема Степановна хлопотала по всем кладбищенским вопросам: договаривалась с погребальной конторой, готовила документы, заказала заочное отпевание; Петечка же занимался делами церковными: купил иконки, молился. Марина организовала поминки в модном ресторане. В целом непосредственно о покойнике заботилась разве что его жена, остальные же просто безразлично слонялись по тем местам, где заодно можно было бы получить отпущение грехов или вкусно поесть. Ни Марина, ни Петечка никогда не были особо сентиментальными, заботясь только о самих себе и своих вечных проблемах, существование других людей выходило за рамки их понимания, и даже смерть близкого человека воспринималась сухо и естественно. Единственным поистине мощным чувством в этот момент было стремление поскорее провести похороны, чтобы вновь вернуть жизнь в привычное русло, где можно надолго отправлять уже одну Хризантему Степановну в далекие путешествия, а самим продолжать перебирать четки будничных дней.

Похоронный процесс начался в полдень, Хризантема Степановна вместе с сыном и друзьями покойного сразу отправились на кладбище, женщина на дух не переносила атмосферу моргов (в чем Петечка ее поддерживал), а Марина с помощником мужа поехали забирать тело. В морге их встретили невысокая хрупкая девушка с потупленным взглядом и задорного вида мужчина с украинским чубом и серьгой в левом ухе.

— Добрый день, уважаемые кандидаты в мёртвые! — бодро произнес последний и протянул руку для пожатия.

Марина сразу отступила назад и кивнула помощнику, сама она жать ничего не собиралась.

— Разрешите представиться! Тишка, — мужчина шагнул вперед, — заведующий патологоанатомическим отделением. А это Алиса Георгиевна, лечащий врач Аввакума Кирилловича, все вопросы по поводу гражданина усопшего можете задать ей.

Марина сделала вид, что не услышала последней фразы. При знакомстве с несколькими новыми людьми одновременно она всегда выбирала того из них, кто казался наиболее значимым, и далее общалась только с ним.

— Можно нам как-то поскорее забрать тело? Я не рассчитывала провести здесь полдня, если честно…

Тишка чуть замешкался, подошел к небольшому письменному столику у стены и достал какие-то бумаги.

— Разрешите ваши документы, удостоверяющие личность и подтверждающие родство. — прорезался тихий голос Алисы.

“Какая замарашка, надо же, — подумала Марина, — Интересно, как она с таким голоском кричит? Наверное, мышь пищит громче.”

Она протянула папку с бумагами и брезгливо посмотрела на руки Алисы, где сухая кожа сменялась на кончиках пальцев обкусанными ногтями.

— Девушка, ну на вас же смотреть больно! — воскликнула Мариночка и сама не поняла, как быстро неприязнь сменилась в ней снисходительностью. — Хотите, ну дам я вам денег. Как тут у вас это оформляется? Взятка, верно? Ну сходите к мастеру, нельзя же так…

Марина всегда любила раздавать непрошенные советы, хлебом не корми — дай только кого-нибудь жизни поучить. И особо трепетно она относилась к женской внешности, у нее имелись свои, попахивающие надменным аристократизмом, соображения насчет того, как женщина должна себя подавать.

Алиса, явно смутившись, вытянула руки вперед и посмотрела на свои пальцы.

— А мне нравится! — тихо сказала она. — Вкусы у всех разные, о них не спорят.

Мариночка вовсе не ожидала такого отпора, слова Алисы раздразнили ее еще больше и, забыв уже о всяких телах и правилах приличия, она схватила Алисины руки и попыталась разглядеть в них хоть что-то, что могло бы нравиться.

— Да подождите же! Есть вкус и безвкусица! Все эти разговоры про вкус и цвет — самое большое заблуждение, какое я когда-либо слышала. Обычно так говорят люди не шибко-то и умные. Зато какие эти фразы услужливые, какие удобные, ни к чему не обязывающие, снимающие всякую ответственность! Вы сейчас довольны своим ничтожеством, вам нравится ваша ущербность, вы ни к чему не стремитесь, и перед лицом общества эти фразочки как будто бы вас оправдывают!

Мариночка сделала глубокий вдох, и тут ее как озарило.

— Ааа… Вы еще, наверное, из тех людей, кто без конца пересматривает старые советские фильмы и утверждает, что мировая киноиндустрия до сих пор не создала ничего лучше? Подождите, подождите… И, конечно, любимый жанр искусства — анекдоты про тещу? А любимое блюдо, конечно, салат оливье? Ну и дайте угадаю… Вы всегда свой отпуск проводите в одном и том же излюбленном месте, потому что в остальных вам смотреть нечего?

Марина, довольная собой, отпустила руки Алисы. Та стояла вся красная, не понимая, что ей и ответить.

— Ну, мне правда нравится оливье… — робко выговорила она.

Едва Алиса взглянула на документы, как Тишка с Мариной уже пошли к телу. Петечкин помощник предпочел остаться там, где стоял — едва доносившийся запах сделал его лицо зеленым, как огурец, и напрочь отбил всякое желание идти дальше.

Пройдя несколько метров, они оказались в небольшом прохладном зале, посреди которого уже стоял гроб с готовым к выдаче телом.

— Сейчас придут санитары, помогут вынести, — тихо, будто боясь кого-то разбудить, сказал Тишка.

Марина же, в общем-то будучи абсолютно безучастной к делам покойного, неожиданно пристально уставилась на тело, обшарила его глазами с головы до пят, раскрыла рот, прищурилась и недоверчиво посмотрела на Тишку, который стоял в стороне и умильно рассматривал своего подопечного.

— Это не он, — произнесла она и запнулась.. В ней боролись свирепое чувство справедливости и беспокойное желание поскорее покинуть это место.

Тишка, будто по команде, встрепенулся.

— Как не он? Что вы такое говорите? Не пугайте товарища усопшего!

— Ну лицо не его, я не знаю, как объяснить! — она слегка наклонилась, всмотрелась внимательнее и раздраженно выкрикнула: — Вот этого родимого пятна на щеке не было!

Подошла Алиса с документами.

— Вот смотрите: бирка, бумаги. Лабза Аввакум Кириллович! — Тишка растерянно смотрел то на Мариночку, то на тело. Ему никогда не приходилось испытывать на работе стресс, к конфликтам он тем более готов не был, поэтому разволновался, стал размахивать руками и что-то неразборчиво бормотать. Потом вышел в прозекторскую, начал рыться в папке с документами и только повторял: “Лабза Аввакум Кириллович”.

— Я не знаю, ну сделайте что-нибудь. Это не он!

Внезапно послышался жидкий голос Алисы:

— На самом деле все объяснимо. После инсульта лицо человека может заметно измениться, к тому же проводилась трепанация черепа, это нарушило естественное расположение тканей. То, что вы приняли за родимое пятно, это так называемое “трупное пятно” — нормальное явление после смерти. Аввакум Кириллович умер во сне, лежа как раз-таки на боку, вот кровь и стекла к щеке. Ничего сверхестественного.

Алиса слегка пожала плечами и сделала вид, что крайне удивлена возникшими вопросами.

Тишка недоверчиво посмотрел на нее, ее слова были полным бредом, но в то же время он точно знал, что по документам все правильно.

Мариночка же выдохнула и радостно заулыбалась, она взглянула на Алису теперь как на своего спасителя, все вышеозвученное ее вполне устраивало. Разбираться самой в различиях трупных и родимых пятен не было ни желания, ни времени. Она едва не расцеловала Алису, несколько раз поблагодарила за высочайшей степени профессионализм, и даже успела сунуть ей в карман халата крупную купюру. Но, несмотря на найденное решение вопроса, Алиса сама настояла на том, чтобы гроб сразу же и закрыли.

— Понимаете, вряд ли кому-то будет приятно смотреть в лицо горячо любимого родственника, так обезображенного смертью, — уверяла она.

Мариночка, конечно же, согласилась и вскоре, еще раз поблагодарив Алису, спешно покинула морг.

— А что? Может, и вправду надо себе ногти сделать? — спросила Алиса, просматривая купюру на просвет, когда все ушли.

Тишка ничего не ответил, лишь угрюмо пил чай и покручивал свой чуб.

Сон третий

В унылой темно-вишневой комнате, куда вечерний солнечный свет пробивается в виде перламутрового ленивого дождя, слева от окна стоит детская кроватка, над которой растроганно склонилась мужская голова.

— Schlaf, Kindlein, schlaf! — мурлыкающим голосом пел отец и гладил волосы ребенка.

Он улыбался так чисто и ласково, что, казалось, картину прекраснее и вообразить сложно.

— Dein Vater hüt' die Schaf, — вторило тихо радио, и за окном в божественно прозрачной летней синеве заливались звонким криком чайки.

Ребенок нежился в полудреме: приятная тяжесть опустилась на веки, золотистые ресницы почти сомкнулись, и только умиротворенное дыхание нарушало ритм колыбельной. Вдруг мальчик завозился, начал нервно стонать, жмуриться, и неожиданно проснулся. Он сонно огляделся, наткнулся взглядом на вопрошающее лицо отца и перевернулся на другой бок, засунув руку под подушку.

— Тебе приснился кошмар, сынок? — глаза отца мягко светились.

Мальчик снова повернулся к нему.

— Мне приснилось, что я дома один, а тень от каштана за окном сказала, что ты меня не любишь. Ни сегодня, ни завтра, никогда. Я испугался, — он посмотрел на отца, но тот молчал. — Это же неправда? Ты меня любишь?

Отец опустил глаза и собрался встать.

— Папа, ты меня любишь? — громче и с видимой долей отчаяния спросил мальчик.

— Спокойной ночи, сынок, — равнодушно прозвучало из темноты.

Константин, наблюдавший за этой сценой как бы со стороны, попытался схватить мужчину за рукав, но ничего не вышло — тот будто выскользнул прямо из ладоней.

— Ты его любишь? Скажи ему это! Ты же его любишь? Да что ты за человек? — он кинулся за мужчиной, но вдруг почувствовал, что дернувшаяся в резком порыве нога уперлась в спинку кровати и только смяла одеяло. Он открыл глаза. В комнате мерно тикали часы, на кровати рядом все так же лежала кукла.

Глава 7

— Константин Андреевич, можно вас на минуточку?

Из тени больничного коридора вышел невысокого роста мужчина. Он исподлобья бросил быстрый взгляд на руки Константина и недоверчиво поинтересовался:

— Вы курите?

Посетитель измученно посмотрел вверх, потом неспешно распахнул пальто и достал удостоверение.

— Меня зовут Носопыров Корней Павлович, я следователь министерства внутренних дел. Мне поручено вести предварительное следствие по факту случившегося в вашей больнице. Разрешите мне с вами пообщаться?

Он сделал шаг вперед, и его лицо полностью оказалось во власти электрического света. Корней Павлович выглядел так, словно хотел быть похожим на какого-нибудь сыщика, сошедшего со страниц английских романов: аккуратные щетинистые усы топорщились над тонкими нарочито сжатыми губами, клетчатая кепка приоткрывала непомерно большой и плоский лоб, а за ухом торчал остро заточенный карандаш.

— Пройдемте в ваш кабинет, — заявил следователь, и Константин ощутил тяжелую руку у себя на плече.

Он сам не понял, как оказался прямо перед своей дверью, и почувствовал себя на удивление неловко, будто был мелким воришкой, пойманным в момент преступления.

Корней Павлович прошел в кабинет, сразу устремился к окну, достал сигарету и воткнул ее в зубы.

— Здесь не курят, — сухо заметил Константин, удивившись бесцеремонности гостя.

Следователь снова взглянул на руки Константина и укоризненно покачал головой.

— У вас в правом нагрудном кармане торчит пачка сигарет, тщательно прикрытая носовым платочком, и запах табака уже въелся в халат так, что чувствуется за несколько метров. Итог: вы тоже курите. А в углу кабинета стоит пепельница, так что вы делаете это и здесь.

Корней Павлович прищурился и чиркнул зажигалкой.

— Я двадцать лет работаю следователем, за это время, уж поверьте, я научился безошибочно определять, с кем и как себя можно вести.

Константин тоже достал сигарету, сопротивляться было бесполезно.

— Вы сейчас будете допрашивать? — безнадежно спросил он.

Сыщик изобразил на лице удивление, будто заданный вопрос вообще не имел к его работе никакого отношения.

— Отчего же, Константин Андреевич, я считаю, что уже все узнал.

Корней Павлович глубоко затянулся и безучастно отвернулся к окну.

— Зачем же вы тогда пришли ко мне?

Константин шагнул в сторону следователя, но тот будто почувствовал это и мгновенно развернулся.

— Просто хотел поговорить, Константин Андреевич, ничего более. Как у вас на работе, кстати, все гладко?

Константин нахмурился, он не понимал, надо ли пытаться разгадать какую-то тайную игру следователя, или этот разговор — действительно формальность.

— Ну, как видите, — отрезал он. Этот ответ показался самым нейтральным из всех возможных.

— Понимаете ли, какая фишка, Константин Андреевич, наши с вами профессии очень похожи. Удивлены? — Корней Павлович вперил в собеседника прямой взгляд, затем закашлялся, но глаз не отвел.

— Каждый день мы с вами должны балансировать между совестью и долгом. Мой долг сейчас — опросить вас об обстоятельствах происшествия, разузнать вашу осведомленность в делах клиники на тот момент, осведомиться насчет распределения должностных обязанностей, но этого я не делаю. Моя совесть требует сказать правду, а точнее предупредить вас. Но перед этим хочу задать вам один вопрос.

Константин нервно сглотнул и еле слышно прошептал:

— Пожалуйста.

— Вы доверяете своим коллегам?

Корней Павлович отвернулся к окну, а Константин облегченно выдохнул, он явно ожидал вопроса более каверзного.

— Да, — он недолго помолчал, а затем прибавил, — конечно.

Следователь сделал еще затяжку.

— Так я и думал. Но очень зря, Константин Андреевич. Позвольте, я буду с вами честен. Дело в том, что до прихода к вам я успел поговорить с персоналом. В общем-то, успешно, за исключением разве что двух женщин и вашего патологоанатома. Как там его зовут?

Корней Павлович сморщил нос и сделался похожим на суслика.

— Он что-то долго говорил на своем наформалиненном, но ничего по существу мне добиться не удалось… А вот что меня удивило, так это абсолютно разные показания Гертруды Ивановны и Алисы Георгиевны. По словам Гертруды, она доверила девушке вести этих двух пациентов, а уже та их и перепутала после того, как вы велели следить за проветриванием в помещениях. Якобы одному из пациентов показалось, что из окна дует, и он договорился со своим соседом обменяться койками. Алиса, в свою очередь, утверждает, что никому ничего не дуло, а обменяться местами надо было потому, что у одного из старичков диагностировали светобоязнь и его поместили в более затемненную часть палаты. Девушка признает, что сама меняла людей местами, о чем вам должно быть известно. Вот что странно!

Константин слушал с абсолютно равнодушным лицом. Следователь, безусловно, со всей своей проницательностью вызывал доверие, но что-то было омерзительное в его настырности, что-то отталкивающее крылось в его дерзкой самоуверенности, из-за чего каждое слово воспринималось как наглая ложь.

— И что вы этим хотите сказать?

Корней Павлович подошел вплотную к Константину и наклонился к его уху так, что пощекотал усами висок.

— Берегитесь, Константин Андреевич, вас явно хотят подставить.

Теплое дыхание следователя отдалось дрожью в теле, захотелось его оттолкнуть и поскорее выставить за дверь.

— Вы кого-то подозреваете? — Константин воспользовался случаем и отпрянул.

Корней Павлович разгадал этот маневр, бросил недоуменный взгляд, но снова отошел к окну.

— Я не могу пока никого обвинять, но ложь вижу сразу. Если угодно, у меня нюх на эту вонь.

Он взял театральную паузу и вынуждающе посмотрел на Константина, видимо, ожидая вопроса, чтобы продолжить свой моноспектакль. Но тот подыгрывать не стал.

— Корней Павлович, я прекрасно понимаю, что вы мне хотите сказать. Да, действительно, у нас с Гертрудой Ивановной, если уж быть честным, не самые простые отношения. Но они и с моим отцом у нее были не лучше, а если хотите — у нее со всеми так, однако это совершенно не делает ее виноватой. Уверен, что ей просто незачем врать, а уж тем более пытаться меня или кого-либо еще подставить.

Константин чувствовал раздражение, ему казалось, что из него самого вышел бы гораздо более талантливый следователь, чем из этого типа. “Ну да, — подумал он, — надменный выскочка увидел пепельницу на столе, а теперь думает, что разбирается в людях, как же! Неужели он и впрямь полагает, что я сочту его профессионалом после огульных обвинений?”

Корней Павлович действительно ожидал вопроса, но, услышав такую отповедь, обрадовался еще больше. Лицо его просветлело и из-за усов показались желтые зубки.

— А вы меня не поняли, Константин Андреевич, я не о Гертруде Ивановне.

Следователь улыбался уже вовсю, казалось, ему доставляет особое удовольствие делать такие долгие паузы.

— Я об Алисе Георгиевне. Это она лжет.

Константин вытаращился на следователя и никак не мог понять: “Он издевается?”

— При всем моем уважении, Корней Павлович, вы уж, когда кого-то обвиняете во лжи, хоть немного людям в глаза смотрите в этот момент. Я вам вот что скажу: глаза — это часть мозга, вынесенная на периферию, заглянув них, можно увидеть совесть.

Константин замолчал, но понял, что сказанного явно недостаточно.

— Вы серьезно? Алиса? Алиса Георгиевна? Вы ее вообще видели? Я еще могу предположить, что кто-то другой, но не она. Это святая простота! Корней Павлович, она не может врать!

— Ошибаетесь, — с досадой процедил следователь, — сильно ошибаетесь. Это не святая простота. Это та простота, что хуже воровства.

Константину в глаза ударил солнечный луч, и перед ним, в молочной дымке, возникла Миля. Она словно бы стояла на краю обрыва, в своем легком воздушном платьице, ветер ласкал волосы и что-то нежно шептал, отчего на ее щеках стыдливо горел румянец.

— На самом деле все просто, — многозначительно выговорил Константин.

Корней Павлович сдвинул брови и с сожалением посмотрел на него.

— Я должен был вас предупредить. Кто-то здесь точно не желает вам добра. Остерегайтесь. Могу только сказать, что министерство и лично замминистра крайне недовольны происшествием, они уже готовы обвинить кого угодно. Теперь надо через суд восстанавливать документы на живого, а мертвого выкапывать и отправлять на опознание, все это стоит больших нервов и денег, Константин Андреевич… А вы в этой ситуации крайний, так как молодой и неопытный руководитель, на вас спихнуть вину будет проще всего. И да, у вас есть несколько недель до суда, чтобы разобраться самостоятельно и представить доказательства. Не найдете виноватого вы — виноватым сделают вас.

В тоне следователя Константин впервые не услышал казалось бы уже природной ироничности, и в глазах его не разглядел даже искорки усмешки.

— Спасибо, я учту, — сухо бросил он.

Дверь за следователем захлопнулась, а в кабинете еще долго стоял едкий запах его сигарет, который тоже казался чересчур настырным и вездесущим.

Константин сел у окна и всмотрелся вдаль. За стеклом серые тучи заслоняли дорогу золотым лучам, падающий снег спорил с городской пылью и бледнолицый фонарь любовался своим отражением на льду.

В голове как кинолента снова и снова прокручивались сцены со следователем. Вдруг Константин на секунду замер, его зрачки расширились, он напряженно уставился в одну точку, а после, словно очнувшись, вскочил со стула.

— Тишка… на своем наформалиненном… Тишка… он что-то знает, — Константин стремглав спустился по лестнице, влетел в патологоанатомическое отделение, рысцой пробежал по коридору и очутился у дверей секционной.

Перед его взором открылась удивительная картина. Тишка, насвистывая, доставал что-то из трупа женщины, его ассистентка (высокая худощавая женщина с длинной косой) курила чуть поодаль, а фоном играло “Лебединое озеро” Чайковского.

— О, главный кандидат в мертвые! Константин Андреевич, проходите! — гаркнул Тишка, едва обернувшись.

“Ну, раньше это хотя бы смешно было, а сейчас уже и юмор пропал, и звучит слишком двусмысленно”, — подумал Константин, подошел ближе и указал взглядом на женщину, из кишечника которой только что вытащили упаковку из-под вафель.

— Что случилось? — спросил он.

— Да все просто, Константин Андреевич, чертовы турецкие сериалы! Кабы не они, средняя продолжительность жизни наших женщин выросла бы лет на десять точно. Вот, полюбуйтесь, — Тишка отошел в сторону. — Как объяснили родственники, герой очередного сериала, Мустафа, обесчестил, а затем нахально бросил Долунай. И пока бедная Долунай страдала, наша усопшая так за нее распереживалась, что наелась черт-те чего вместе с упаковками.

Константин всмотрелся в лицо женщины, и тут же отскочил. Это была та самая, что каждое утро неизменно провожает его взглядом на работу, он ее давно заметил, но списывал на эдакую чудаковатость части московского населения. На его лбу проступили холодные капельки пота.

— У вас все хорошо, товарищ главный кандидат в мертвые? — беззаботно спросил Тишка.

И вдруг Константину показалось, что именно в этом человеке кроется корень всех бед, мощная волна гнева заставила сжать кулаки и замереть в ожидании, будто стоило Тишке сказать еще хоть слово, и они непременно полетели бы в бой.

— Да как же ты достал со своими мертвыми! — в его глазах читалась неконтролируемая злоба. — Говори как на духу, кто тело подменил?

— Константин Андреевич, мне-то почем знать? — Тишка обиженно шмыгнул носом. Он давно подумывал об увольнении, и сейчас был к этой идее близок как никогда.

— Говори, собака! — Константин схватил его за ворот халата, крепко сжал, да так, что Тишке пришлось встать на цыпочки, чтобы не задохнуться.

— Ты видел родственников? Ты видел тело? Ты видел документы? — Константин продолжал трясти воротник, а вместе с ним и позеленевшего Тишку. — Кто выдавал родственникам тело?

Константин орал все громче, и создалось ощущение, что даже если сейчас прозвучит самый правдивый и убедительный ответ из всех возможных, то он все равно продолжит трясти патанатома, а потом обязательно врежет ему от души.

— Али-али-али-ссс-ааа, — еле простонал Тишка, его зрачки никак не могли сфокусироваться на чем-то.

Наконец Константин отпустил его и процедил сквозь зубы:

— Что брешешь, скотина? Больше подставить некого? Нашел крайнюю?

Константин замахнулся для удара кулаком в лицо едва успевшего прийти в себя Тишки. Тот попытался увернуться, но сумел только подставить нос вместо щеки. И когда неизбежное случилось, он, качнувшись маятником вправо-влево, глухо рухнул на пол, из носа потекла алая кровь.

“Боже, что я натворил?” — пронеслось в голове Константина, он упал на колени и похлопал Тишку по щекам.

— Тишка… Ты как? Очнись! Прости меня… Господи… Тишка…

Раздалось кряхтение, и Тишка приоткрыл правый глаз.

— Знаете, Константин Андреевич, — скрипящим голосом выдавил он, — если вы выйдете на улицу и увидите, как что-то течет под ногами, вот в этом чем-то сможете узнать меня.

— Тишка, прости бога ради, я не думал, — Константин хотел помочь ему встать, но тот уже вскочил на ноги и вытирал кровь салфеткой.

— Вы, конечно,сообразительный, Константин Андреевич, но видите ли, в чем дело… У нас ведь даже на свадьбы покупают искусственные цветы — все вокруг декорация, все понарошку, все не то, чем кажется…

— Ты о чем?

Тишка усмехнулся.

— Ваш отец-то, поди, был дальновиднее вас, все змеиные гнезда наперечет знал.

Константин безнадежно посмотрел Тишке прямо в глаза. Было трудно понять, говорит он серьезно, или опять несет ахинею на своем “наформалиненном”.

— И ты туда же? Тебе этот Носопыркин все-таки внушил мысль о ее вине?

Он ждал ответа, но Тишка равнодушно молчал.

— Да пошел ты к черту! Вали вон к своим, усопшим, — Константин развернулся и медленно зашагал к выходу.

Была первая половина дня, а голова уже болела так, будто это был колокол, в который бил вконец ополоумевший звонарь. А ко всем бурлящим внутри эмоциям прибавилось еще и чувство стыда перед Тишкой. Пожалуй, это был единственный безусловно честный человек во всей больнице, и если уж он что-то сказал, значит, искренне так думает. Он явно не заслужил тумаков. Константин шел по коридору к себе в кабинет, тщетно пытаясь понять, как же вдруг у него появилось желание ударить Тишку, более того, как он на это вообще решился. С детства Константин не любил рукоприкладства, даже, скорее, презирал такой метод решения проблем, да и драться-то по-настоящему не умел. Он точно помнил, как вошел в зал, помнил женщину на столе, как увидел окровавленный нос, но что было между — вспомнить не мог, как ни старался. Эта мысль его сильно напугала и он, по своему обыкновению, ускорил шаг, стремясь быстрее добраться до кабинета. Постарался еще раз в голове прокрутить всю последовательность событий, но словно из кинопленки был вырезан важнейший кусок, а то чувство злобы возникло внезапно, и точно так же внезапно пропало. Пока он об этом думал, проскочил два этажа и до заветной двери осталось совсем немного, отчего шаги его все ускорялись, пока наконец совсем не перешли в бег. Всего несколько метров отделяли его от двери, он уже вытянул правую руку, когда почувствовал резкий толчок в бок, а перед глазами, словно стая голубей, вспорхнули бумажные листы. Константина оттеснили к стене, он попытался наклониться, чтобы поднять разлетевшиеся документы, как вдруг обнаружил на себе лучистый взгляд Алисы.

— Простите пожалуйста, я не заметила вас, — она подняла последний листок и отвела глаза. — Еще раз извините, я уже ухожу.

Но Константин был даже рад этой случайной встрече.

— Это вы меня простите, сам не видел, куда шел.

Алиса вновь посмотрела на него, и на секунду показалось, что она поймала какую-то ненароком упущенную мысль и была рада этому.

— Вы сегодня вечером?..

— Да.

Она тут же испарилась, оставив после себя только шлейф приятного аромата, а в голове прочно засели время и место грядущей встречи, произнесенные ею на прощание.

— А все-таки сволочь этот Тишка, мало я ему врезал. Надо было еще и следователю отвесить, — подумал Константин, отпирая дверь кабинета.

Глава 8

— Надо же, — рассуждал вслух Константин, слоняясь по своему кабинету, — сколько подлецов собралось в одном месте!

Он сел, но понял, что бурлящее внутри негодование требует постоянного движения; пришлось снова встать и пересчитывать шагами паркетные доски.

— Ах, Тишка — гад! Вот самый что ни на есть гад! Непонятно как выдал труп, даже в документы не удосужился заглянуть, а молодую девушку подставляет! И этому прохвосту из следственного комитета, что-то там Гертруда наплела… А она уже давно Алису загнобить решила, старая дрянь!

Константин посмотрел в окно, снегопад стих и солнце поплавком висело над линией горизонта.

— И как же я раньше не замечал всей этой гнили, что здесь скопилась?

Константин вспомнил начало своей карьеры, он только пришел после университета, боящийся всего и готовый отважиться на что угодно, с таким наивным юношеским пылом в глазах, что казалось, отбери у него профессию — и он угаснет в ту же секунду. Тогда над ним шефствовала как раз Гертруда Ивановна, которая выглядела чересчур строгой, но от того не менее увлеченной своим делом. В те годы Константину она даже нравилась: аскетичная, требовательная, со своими принципами — эдакая недосягаемость, возведенная в квадрат. И Тишка тогда тоже только начинал работать, еще был неправдоподобно красивым, с убедительной темной шевелюрой, живой улыбкой и нескончаемым запасом смешных до боли анекдотов.

— Это они так изменились или я с ума сошел? Что с нами со всеми стало? — промелькнула мысль, и показалась настолько жуткой, что не оставалось ничего, кроме как выйти на улицу в объятия зимы.

Он всегда оставался на работе допоздна и не спешил домой, там его ждали разве только осколки давно прожитых лет, что, как в кривом зеркале, отображали его самого — озлобленного и желчного старика. Но сегодня не хотелось оставаться и в клинике: пожалуй, впервые за последние десять лет родные больничные стены, что всегда по-дружески выручали и укрывали от невзгод, вдруг отстранились и оказались угрюмыми и чужими. Константин уверенными шагами приближался к месту назначенной встречи. Он шел и говорил сам с собой, не замечая никого вокруг. Ему чудилось, что он сейчас встретится с Милей, с той самой бесхитростной и очаровательной девушкой, которая мягко улыбнется и легким взмахом руки смахнет с его плеч страшные годы одиночества. Он будто бы уже слышал ее голос, видел ее волосы, подхваченные игривым ветром. Чудилось, что стоит сделать еще пару шагов — и перед ним на самом деле появится она. Сердце забилось сильнее, и немыслимое расстояние между ним и Милей вот-вот должно было схлопнуться от этого стука. Но за углом дома показался край площади, по-вороньи кричали машины, и нереальность происходящего подкреплялась начинающимся снегом, который, казалось, еще немного — и впитает в себя всю грязь и убогость городских улиц.

И уж настолько он поверил собственному воображению, что, когда его окликнула стоявшая неподалеку Алиса, не нашел ничего лучше, как поздороваться с ней и пройти мимо в ожидании совершенно другого человека. Потребовалось еще несколько секунд, прежде чем сознание восстановило связь с реальностью.

— Шутка, простите ради бога, неудачная шутка, — еще долго извинялся он.

Вместе они пошли по проспекту. Алиса была в длинном черном пальто, на котором падающие снежинки рисовали карту звездного неба. Константин сжал ее холодную, как кусок льда, руку, блаженное чувство спокойствия обволокло тело. Хотелось запомнить все: и это клокочущее чувство в груди, и это расстегнутое на одну пуговицу пальто, и эту милую кошачью улыбку, и даже эти томные вздохи. “Это же моя Миии-ляяя, — мысленно произнес он, его язык взаправду коснулся неба и слегка присох от жаркого чувства жажды. — Это же она, пусть ее и зовут по-другому!”

Он остановился и посмотрел Алисе в глаза. На ее лице читалось хрупкое счастье. Константин крепко зажмурился и неспешно потянулся губами навстречу девушке.

— Молодые люди! Обратите внимание на произвол властей! — послышался зычный женский голос.

Пришлось открыть глаза и обнаружить по правую руку средних лет цыганку с маленьким ребенком на руках. Женщина была одета в пестрое платье и кроличий полушубок, на руках и в ушах у нее звенели серебряные украшения, а лицо, казалось, впитало в себя всю краску приближающейся ночи: глаза, брови и ресницы поблескивали холодной чернотой. Ребенок же был одет очень легко, и только на голову кое-как ему надвинули не по размеру большую меховую шапку. В левой руке цыганка держала ручку и какие-то бумаги.

Константин огляделся по сторонам, надеясь, что озвученное обращение предназначалось не им, но увы, цыганка не унималась, обращаясь, уже прямо к Алисе.

— Помогите политическим мигрантам из Болгарии! — раздался новый лозунг.

Константин дернул Алису за руку, но та все равно шагнула навстречу цыганке.

— Что вы хотите? — буркнул он.

Женщина подошла вплотную и Константин смог разглядеть лицо ребенка, на его пухлых щечках игрался мороз.

— Мы были вынуждены бежать с нашей родины, с приходом европейских ценностей жить там стало совсем невозможно! — на чистейшем русском отчеканила женщина. — Помогите братьям по духу, не дайте погибнуть последней праведной болгарской семье! У нас же что творится нынче: нищие просят милостыню у нищих, сиделые в церковники заделались, а еще знаете что?.. Мужчины с мужчинами, женщины с женщинами…

Женщина показала неприличный жест.

— Еле смогла спасти ребенка от этих содомитов! Нормальных же людей вообще всех запретили, мы были вынуждены уйти в подполье, эмигрировать! Понимаете?

Константин равнодушно смотрел на цыганку. Алиса же расчувствовалась и вот-вот была готова заплакать от несправедливости европейского мира.

— Чем же мы можем вам помочь? — дрожащим голосом спросила она.

— Вот мы тут собираем подписи за проведение конституционной реформы. Пожалуйста, если поддерживаете нас, подпишите обращение в посольство Болгарии.

Женщина протянула ручку и листок. Алиса наклонилась, поправив волосы, и, как только ее кисть коснулась бумаги, неожиданно проснулся спавший на руках женщины голодранец. Он живо обвел агатовыми глазками пространство и, заметив сумку на плече Алисы, мигом запустил туда свою тоненькую ручонку. Вытянул он ее уже с кошельком, казавшимся непомерно большим для его пальцев. Не успел Константин произнести хоть слово, как женщина спустила ребенка на землю, после чего они оба дернули в противоположные стороны. Константин тут же пустился за ребенком. Погоня продолжалась недолго: как только Константин подбежал к повороту, за которым скрылся маленький негодяй, ему перегородили дорогу двое рослых подкачанных мужчин. Единственное, что он успел понять перед тем, как ему в оба глаза прилетело по кулаку, это то, что лица обоих молодцов ему мучительно знакомы, может быть, он даже видел их каждое утро, выходя из дома.

Константин открыл глаза и обнаружил себя лежащим на холодной земле, под головой было что-то теплое и округлое.

— Константин Андреевич, вы как? С вами все впорядке?

Он привстал и понял, что лежал головой на Алисиных коленях. Константин осмотрел себя: джинсы были обляпаны снежной кашицей, а на куртке в нескольких местах зияли дырки.

— Мда, Алиса, вот так штука! Я в своей жизни бил кулаком и получал им же всего два раза, и оба сегодня, — проворчал он и деловито шмыгнул носом.

Девушка помогла отряхнуться.

— Так вы успели им вмазать? — с примитивным интересом осведомилась Алиса.

— Нет, мне вмазали намного быстрее, чем я успел понять, что нужно драться.

Алиса испытующе посмотрела на него. Либо она сейчас задаст вопрос, либо надо продолжать.

— Я ударил Тишку, — еле слышно произнес Константин, и чуть было не завыл от горечи.

Алиса наигранно изобразила удивление.

— Что вы могли не поделить?

Он махнул рукой.

— Да он слухи глупые распускал.

Вдруг Константин резко схватил ее за плечи трясущимися руками.

— Алиса, скажи, ты знаешь, кто поменял местами тех двух стариков?

Она попыталась высвободиться, но ничего не вышло, оставалось только отвечать.

— Я.

Руки сами собой упали, он смотрел на нее ошалевшим взглядом.

— Меня мама попросила это сделать.

— Какая мама? — процедил он сквозь зубы.

— Гертруда Ивановна — моя мама, вы разве не знали? Она сказала, что так будет лучше.

Алиса похлопала пустыми глазами.

— А в чем собственно дело, Константин Андреевич? — непринужденно спросила она.

Константин, словно очнувшись, попятился назад. Разом весь город стал ему враждебным: эти жидкие крыши, скользкие тротуары, пыльные окна — до чего же все было мерзким и подлым! Он сделал вдох, но почувствовал жжение в легких, словно даже воздух был ядовит. Вытянув правую руку, он начал что-то приговаривать и трясти указательным пальцем. Его глаза с расширенными до предела зрачками источали безумие.

— Я все про вас напишу! Слышишь? Я про вас всех напишу! — кричал он, и крик этот разносился по городу.. Константин продолжал медленно отступать, пока наконец не споткнулся о бордюрный камень и не упал головой в сугроб.

Глава-промежуток

Константин вернулся домой очень поздно, он был пьян, мокр и представлял из себя существо, отвратительное даже собственному зеркальному отражению. Квартира встретила сильным сквозняком и отсутствием электричества. В окно клювом стучала ворона.

— Чего ты хочешь? — крикнул он ей и стал размахивать руками, пытаясь спугнуть.

Птица недовольно каркнула и улетела.

— Да, давай, проваливай отсюда! Что, думаешь, я про тебя не напишу? Я про всех напишу!

Константин внезапно осознал, что у него в голове уже очень давно существует альтернативная версия реальности, которая до этого момента мирно уживалась с общепринятой, как бы являясь ее незамысловатой тенью. Теперь же появилось неконтролируемое желание поскорее схватить бумагу, ручку и начать записывать то, о чем знал только он. Надо было успеть перенести на лист всю свою боль и злость, захотелось поскорее укрыться в мире, где все иначе: где у сказки всегда добрый конец, где любовь побеждает невзгоды, и где никогда не будет одиноко.

Константин взял ручку, поставил на стол светильник и принялся писать.

Волшебное семейство

Здравствуй, мой дорогой читатель! Не скажу, что я питаю иллюзии насчет твоего существования, но вдруг кто-то однажды разберет хлам в моей старой обшарпанной квартире и по счастливой случайности наткнется на эти строки. Ну а если этого не случится — не расстроюсь, в конце концов каждый писатель пишет лишь для своего отражения в зеркале.

Сегодня я поведаю тебе об одной волшебной семье. Существует ли она на самом деле, или приснилась мне летней ночью — не скажу, и не потому, что у меня есть от тебя какие-то тайны, а потому, что точного адреса проживания этой семьи я не нашел, сколько ни старался. Но верю, что она существует, и знаю, что есть одна территория, скрытая от всей навигации, куда мне никак не дойти. Территория эта у каждого человека своя, она будто всплывает выцветшей картинкой из детства, куда мы иногда мысленно возвращаемся, где всегда горит огонь молодых глаз и где всегда будет хорошо: косо прибитая к стене фотография, выгоревшее под лучами весеннего солнца отцовское пальто, заслушанный до одури музыкальный альбом… У меня же это территория моей фантазии. Здесь простирается особое царство зимы, где в самом центре заснеженных полей стоит огромный особняк, обдуваемый со всех сторон северными ветрами. В нем всегда горит свет, с потолка непременно сыплется снег, тая над самой макушкой хозяев, и каждый вечер за большим столом собирается моя волшебная семья.

Каждая семья волшебна по-своему, но у моей есть одно удивительное свойство, делающее ее членов практически неуязвимыми. Каждый из нас способен фиксировать эмоции или, если угодно, фотографировать их. Будь то боль, радость, страдание — у всех нас на шее висят именные фотоаппараты, способные запечатлеть любую вспышку настроения. Если вы скажете: “Это невозможно! Нет таких фотоаппаратов даже у волшебников!” — то я вам открою маленький секрет: всякое волшебство искусно вплетается в наш с вами скучный мир, и, может быть, настоящий волшебник — не тот, кто умеет этим волшебством пользоваться, а тот, кто способен его замечать. Указанные фотоаппараты — изобретения бесхитростные, и механизм их работы очень прост. В момент сильного переживания от человеческой души откалывается маленькая частица, она становится хрупким воспоминанием о пережитой утрате или, наоборот, об обретенном счастье. Такую частицу мы называем “долёр”. Это слово пришло из латинского языка, в переводе оно обозначает “боль” и используется в нашей семье из поколения в поколение. За всю жизнь от человека откалывается великое множество долёров, их обычно не замечают, но они копятся на земле, кроются в расщелинах скал и утесов, лежат в морском песке, ждущем прибоя, впечатаны в городские улицы. Если бездействовать, то долёры могут образовать неконтролируемый сгусток энергии — крассаментум. Это очень редкое и невообразимо разрушительное событие. История знает времена, когда формировался крассаментум и начинался хаос: тысячи невинно убитых людей, реки крови, озёра слёз — такой ценой мы платили за ошибку. Поэтому долёры нужно собирать, это легко сделать с помощью наших фотоаппаратов: стоит только “щелкнуть” обнаруженную частицу, как тут же она переносится на бумагу, откуда уже не сможет выбраться. Это главная обязанность нашей семьи — собирать долёры! А еще мы делаем альбомы, куда заносим все фотографии, мы собираем целые коллекции: есть альбомы одного человека, разных семей, династий, в них запечатлены эмоции этих людей. Мы же при желании можем эти эмоции не только разглядеть, но и прочувствовать — стоит только навести объектив на фотографию, как нас захлестнет то, о чем даже говорить бывает страшно. Однако после этого фотография обесцвечивается и долёр исчезает совсем. Это связано с тем, что какова бы ни была причина его появления — будь то радость или грусть, — он возникает только тогда, когда эмоция ни с кем не разделена и одинока, а если её переживет еще кто-нибудь, долёр рассеивается.

Каждый вечер мы собираемся в центральном зале нашего особняка, общаемся, смеемся, рассказываем друг другу о пойманных за день частицах, а после выбираем “председателя вечера”. Это человек, который распечатает самый интересный долёр из встреченных за прошедшие сутки, и мы все вместе окунемся в самый настоящий концентрат застывших эмоций. Нам не нужны фильмы, картины, музыка — мы каждый вечер переживаем настоящие чувства. Но не подумайте, что мы чисто для развлечения подсматриваем за чужими жизнями, это тоже часть нашей работы — так мы ищем частицу, утерянную моим отцом несколько лет назад. Без нее наша вечная зима может иссякнуть, около наших границ уже тают ледники, реже стали идти снега и случаться метели, после февраля может не наступить декабрь. Если мы не найдем эту частицу, высока вероятность образования нового крассаментума на нашей территории. Но давайте я расскажу обо всем по порядку...

— Идди, скажите вашим извозчикам, пусть будут аккуратнее с хрусталем! Эти бокалы — большая редкость сегодня, а я хочу, чтобы вечером все было идеально! — прокричала Сара.

Пожилая сухонькая женщина закуталась в шарф и, прикуривая сигарету, вышла на балкон. Она осуждающе покачала головой вслед уходящему мужчине.

Это моя бабушка, смотрительница особняка и семейных реликвий, в том числе — наших альбомов. У нее на шее на серебряной цепочке висит ключ от семейного хранилища, к которому никому и никогда не разрешается прикасаться. Она всегда имела свой взгляд на дела семьи, нашу считала аристократичной, и любое проявление пошлости, хамства, предательства и других низменностей воспринимала как личное оскорбление, а потому нещадно искореняла. Впрочем, обезопасить себя совсем не получалось — ведь в нашем доме работали слуги, их звали “безголовыми”. Но не подумайте, такое название вовсе не унизительно, просто вместо головы у них был воздушный шарик. Безголовые брали на себя всю работу по дому: они готовили, убирали, стирали, а более ничего делать не умели. Воздушный шарик не мог производить мысли, выражать эмоции, разве что сдувался иногда и походил на грустного тюленя, но тогда его вновь подпитывали газовой смесью. Временами, правда, безголовый “ломался”, начинал путать действия: мог начать стирать курицу, жарить белье, печь мебель — тогда бабушка брала длиннющую иголку и безжалостно протыкала шар, он лопался, а Идди Отт — наш дворецкий — заменял его на новый.

Идди же, в отличие от своих подопечных, был полноправным человеком, его голова содержала “думающий орган”, несмотря на то, что бабушка в этом часто сомневалась.

— Как же хочется вонзить иголку в твою голову, чтобы сдуть ее и заменить на новую! — как-то раз крикнула она в сердцах.

Возможно, Сара была в чем-то права. Идди часто изрекал суждения, которые выдавали в нем такого же “безголового”. Например, он полагал, что разбирается абсолютно во всем, хотя прямо об этом и не заявлял, но в поддержание любого разговора мог выдать набор бессмысленных фраз, которые, как ему казалось, значили для человечества больше, чем все научные труды. Более того, в глупости он мог быть вполне убедительным. Свои умозаключения Идди оформлял в виде небольших энергичных формул, которые буквально в двух словах объясняли суть законов вселенной, что уже, безусловно, с его точки зрения, было неопровержимо. Если же Идди доводилось встретить человека более сообразительного, то, не имея возможности обороняться знаниями, он всегда многозначительно заявлял:

— Все относительно, — на том разговор и заканчивал.

Однако, помимо своих обязанностей по дому, Идди имел еще одно увлечение. Он оценивал чужие идеи в валюте и менял их на нее. Многие считали его человеком грамотным, а потому, додумавшись до чего-либо, тут же бежали к нему, ожидая оценки. Судил строго, скупо, зато всегда честно, при этом в грош не ставил все, что содержало двойное отрицание, метафоры, афоризмы и тому подобные речевые обороты.

— Умный человек — бесхитростный человек, — заявлял он.

Позже он шел в местную конторку и получал за эти идеи кое-какие деньги, часть их оставлял себе, а часть отдавал изобретателям. Впрочем, это не мешало ему безукоризненно исполнять свои прямые обязанности и быть добросовестным дворецким.

Сегодня председательствовал дедушка, его звали Альберт — самый тихий и спокойный волшебник, какого я когда-либо встречал. Он всегда носил черную одежду, зачесывал назад седые волосы и очень мало говорил, что усиливало уважение к нему и в разы повышало ценность каждого его слова. Сейчас он стоял в центральном зале и настраивал свой фотоаппарат, рядом с ним крутилась его дочь (моя мама), которую все звали Дивой, даже я, будто ее талант — а она умела фантастически красиво петь — значил больше, чем ее собственное имя. Дива была в пышном сверкающем платье, она ходила из угла в угол и распевалась. Пела она всегда, ее даже приглашали в Венскую оперу, но не пустила бабушка.

Однако в нашей волшебной семье был один неволшебник — мой папа. Когда он женился на маме, все ждали скорого появления волшебного дара и у него, но, к сожалению, ничего не произошло. Его талант был в другом — в умении лечить людей; но если врач лечит тела, то он лечил души — он был писателем. Каждый его текст, как почка, набухал по весне и печатался осенью. Как ни странно, но у нас в семье никто не знал, сколько книг уже издал мой папа, миллионные тиражи разлетались за считанные дни, он был самым популярным автором на нашей северной территории и работал с утра до ночи, будто цепью прикованный к письменному столу. А еще он делал странные заявления, которых никто не понимал.

— Я иду по городу, а мне каждая улица плачется, все просит, чтобы я о ней написал, пожалел ее. Какая досада, даже выдумывать ничего не надо, — как-то сказал он мне.

Конечно, его в семье никто, кроме меня и мамы, не признавал, бабушка изначально была против их брака, ну а после того, как вместо волшебства отец начал создавать тексты, она стала его презирать. Ей не нравилось в нем все: вздохи, речь, работа, а особенно то, что его звали Гением. Ее раздражала его непохожесть на остальных членов нашей семьи, а более всего то, что “он испортил ей внука”. Когда я родился, от папы оторвался долёр, мама не успела его вовремя поймать и он затерялся. После этого на нашей территории и началось великое потепление: ледники тают, снега капают дождем, что-то глобальное сломалось в механизме нашего времяисчисления, мы боимся, что скоро наша вечная зима может закончиться и настанет весна.

А я, кроме волшебства, унаследовал еще и талант писать. Меня зовут Костя, я — самый молодой волшебник на всем протяжении северных полей. Совсем недавно у меня появилась невеста, как и полагается, необычная. Она — Богиня! У нее нет крыльев за спиной и над ее головой не светится нимб, но она всегда готова прийти на помощь тем, кто в ней нуждается. Уж сколько в мире существует богов, а желающих получить их поддержку куда как больше. Моя же Богиня защищает всех тех, от кого отвернулись другие: обездоленных и убогих, покинутых и непонятых. Да, пожалуй, таким людям тоже нужно свое божество! Почему бы не она? Мы хотим сыграть свадьбу в новом году, это должно стать большим событием в наших краях, но для этого все еще нужно найти затерявшийся долёр.

— Прошу к столу! — выкрикнул Идди, и толпа слуг выстроилась в живой коридор.

— Несите хрусталь, будьте осторожны, не разбейте, — руководила Сара.

Альберт подошел ко мне и слегка потрепал волосы.

— Какой сегодня злой мороз стоит! Но с постов сообщили, что Великая река впервые не замерзла.

Я удивился: Великая река очерчивала границы наших владений, ее берега охраняли наши псы, и до этого она всегда замерзала.

Бабушка окликнула нас, и мы присоединились к остальным, уже рассевшимся за столом. Слуги зажгли свечи и налили шампанское.

— За зиму! Чтобы всем всегда хватало снега! — произнесла Сара. Это был традиционный первый тост на наших вечерах, его никогда не меняли.

Я сидел рядом с Богиней, мы смотрели друг на друга и не могли оторвать глаз.

— Костя, — обратилась ко мне бабушка, — расскажи пожалуйста, как вы познакомились.

Она подняла бокал, и вся семья посмотрела в нашу сторону. Эту историю, впрочем, я рассказываю каждый вечер, особенно ее любит слушать Сара.

— Как-то раз я патрулировал границы снов, было темно, шел снег, а до рассвета еще целая пачка невыкуренных сигарет. На левом берегу тогда еще замерзшей реки я увидел стаю волков. Они зло смотрели на меня, вот-вот готовые ринуться в мою сторону. Я дал предупредительный выстрел, но они только разъярились и погнались за мной. Их было много, а у меня — только ружье и ноги. Я начал отстреливаться, они падали один за другим, но продолжали погоню. И вот оставался последний, но, должно быть, вожак стаи — самый свирепый из всех, он бросился на меня, я пальнул, но промахнулся. Он вцепился мне в ногу и стал рвать ее зубами, я схватился за приклад и попытался ударить животное посильнее, но волк отскочил, а затем снова набросился на меня. Я понял, что жить мне осталось считанные секунды, моя алая кровь расцветила снег, а в голове пронеслась мысль: “Какая же это некрасивая смерть — быть загрызенным волком посреди темного леса. Я же совершенно один, никому здесь не нужен!” Как вдруг, откуда ни возьмись, появилась Богиня, красивая, словно снежная ночь. Она кивнула волку, который упал на брюхо и по-щенячьи заскулил. А я смотрел на нее и сердце стучало все сильнее, я уже тогда влюбился, хотя еще сам не понимал этого. А после она навещала меня в больнице каждый день, и мы тайком от врачей гуляли по парку.

Закончив, я наклонился к Богине, чтобы ее поцеловать, по телу пробежала сладостная дрожь.

— Пусть любовь будет такой же длинной, как наша зима, и такой же чистой, как наш снег, — произнес Альберт, и все снова подняли бокалы.

Безголовые принесли вторые блюда.

— А когда мне Гений делал предложение, — сказала Дива, — он написал целое стихотворение, хотя до этого говорил, что стихов не пишет совсем.

— Да, ты лучше расскажи, как потом эти стихи переложили на музыку, и какая чудная получилась композиция! — сказала Сара.

Хотя отца она и недолюбливала, за столом не позволяла себе никаких выпадов в его адрес, и это тоже считала признаком своего аристократизма. Чаще всего она переводила темы разговоров на свою дочь.

— Тебе Идди уже сообщил, что ты завтра со мной и Альбертом едешь на пятую восточную территорию? Там нашими радарами был обнаружен новый долёр, возможно тот самый, который мы все ищем.

Дива недоуменно посмотрела на мать.

— Но завтра я договаривалась петь на дне рождения у фон Герцена.

— Отложи, семейные дела дороже.

Бабушке было не принято перечить. Она тут же подняла третий бокал — за семью.

Вдруг на стол запрыгнула кошка, она грациозно скакнула на середину, приземлившись прямо между салатницей и бокалом, издала протяжный мяв, махнула хвостом, и бокал полетел прямо на платье Сары. Та ахнула, но не успела ничего предпринять. Бабушка была известной кошатницей, у нас дома даже отвели отдельную комнату для ее питомцев. Сара говорила: “Кошки — лучшие друзья волшебника”, а потому даже за такие пакости злилась не на них, а на слуг.

— Кто выпустил кошку? Кто это сделал? — взревела она.

Безголовые расступились, и в центре коридора остался стоять один. Сара встала.

— Это ты сделал?

Безголовый молчал..

— Идди, подай мне мою иглу, — хладнокровно потребовала бабушка.

Тотчас появился дворецкий, в руках которого на мягкой бархатной подушечке блестела игла. Бабушка схватила ее и проткнула голову слуги, та с громким хлопком лопнула.

— Надуть нового! Все настроение испортил этот гад, — произнесла Сара, вытирая салфеткой пятно на платье. — Давай, Альберт, начнем!

Дедушка встал, а за ним и все остальные. Слуги оттянули настенные шторы, за которыми показался белый экран. Дедушка достал фотоаппарат и раскрыл чей-то альбом на последней странице.

— Это эмоция моего давнего друга, я за ней охотился десять лет! Очень сложный долёр, строптивый, горький.

На экране начала вырисовываться картинка, мы точно погружались в сон, где фоном был слышен только голос дедушки.

Перед нами оказался молодой мужчина, он стоял в черном пальто посреди огромного поля и смотрел на небо.

— Этого молодого человека зовут Мирон, — сказал Альберт, — он тоже волшебник. Он может после смерти обретать новое тело, забывая при этом свою прошлую жизнь, но только если он не погибнет насильственным образом. У него была девушка — Тоня, с таким же талантом, и, едва встретившись, они так сильно полюбили, что вымолили у небес возможность помнить друг о друге в своих новых жизнях, даже после смерти. И вот уже десять столетий они перерождаются, встречаются, умирают, а потом снова рождаются и снова встречаются, каждый раз надеясь, что полюбят друг друга и после очередной смерти. Так было до этого года, пока Тоня не улетела в командировку на маленьком самолете. Погода была в тот день суровая, мели снега, но капитан все равно решил лететь. Как только они поднялись в небо, самолет поддался ветру и потерял управление, а вскоре разбился о скалы, Тоня погибла. Мирон об этом сразу узнал, он не находил себе места от горя, а теперь обречен целую вечность рождаться, жить, умирать без любимой. От него и откололся этот долёр.

Картинка на экране зашевелилась, мы все почувствовали горькую пустоту внутри, по щекам потекли слезы.

— Я ненавижу это небо в белых полосках, я ненавижу эти облака, эти самолеты, они забрали тебя навсегда, — крикнул мужчина и, упав на колени, заплакал.

Экран начал медленно гаснуть, пока, наконец, не мелькнула маленькая вспышка, а над альбомом пошел розовый дымок — долёр исчез.

Мы все погрузились в молчание.

Глава 9

Константин проснулся от нахального звонка будильника. В комнату на цыпочках крался рассвет, и первые весенние лучи шаловливо игрались с темнотой. На столе была разбросана целая груда исписанных листов; зачеркнутые, обведенные, отмеченные вереницы слов и предложений застенчиво проглядывали из-под нарисованных на полях фигур, лиц и каких-то загадочных аппаратов. Константин сонно похлопал глазами и сладко потянулся.

— Какой чудный вчера выдался вечер, — подумал он. Ему вдруг показалось, что вся история с волшебным семейством на самом деле случилась с ним, и он стал приглашенным гостем на праздник в дом древнего и знатного рода. Константин схватил листы бумаги со стола и принялся читать написанное, живо перебегая от строчки к строчке.

— Нет, — убеждал он сам себя, — я не мог этого написать. Я же не умею, это всего лишь выдумка.

Но чернила говорили об обратном. Константин попытался вспомнить окончание вчерашнего вечера, но на ум ничего не приходило. Назойливый же интерес вызывал, скорее, не вопрос “кто автор этих строк” (в конце концов, знакомый почерк давал очевидный ответ), а “что же было с семьей после”? “Надо же, — думал он, — какая манящая история вдруг сочинилась”.

Константин пронумеровал страницы, разложил их по порядку и стал собираться на работу.

Останкинская башня сверкала седым инеем, и маленький прудик возле нее поблескивал прошлогодним снегом. Светло-голубое небо походило на майолику, где сквозь глазурь молочных облаков пробивались розовые лучи, а под самым носом усталых многоэтажек кружились птицы. В городе пахло весной, и запах этот был вездесущ: он разносился по дворам и улицам, стучался в окна, пробирался даже в сырые подъезды, и было в нем что-то жуткое, почти могильное. Константин шел привычным маршрутом, сигарета в зубах, как стрелка компаса, указывала направление движения, солнце светило в глаза и хотелось как можно скорее от него укрыться. Ускоряя шаг, он миновал уже три квартала, оставался последний и недолгий светофор, который, будто назло, сейчас вспыхнул красным. Константин встал на переходе и вдруг ему показалось, что в толпе напротив творится что-то неладное: вроде все те же утренние люди, те же сонные глаза и прикрытые кепками лбы, но был один лишний элемент, который, недолго мешкая, вскоре приобрел вполне очевидные контуры воздушного шарика на уровне прочих голов. Константин присмотрелся и оказалось, что совершенно точно перед ним среди массы темных фигур с бледными лицами стоит “безголовый”. Светофор загорелся зеленым, странное существо начало приближаться. Нужно было тоже сделать шаг вперед, но ноги окаменели, Константин попробовал сдвинуться с места, но лишь неумело шаркнул ногой. Толпа вместе с “безголовым” приближалась, пока наконец выпученные от ужаса глаза не разглядели маленькую ручку ребенка, держащую веревочку с воздушным шаром. Женщина, шедшая рядом с малышом, угрожающе посмотрела на Константина и поспешила поскорее отвести сына в сторону. Испуганное сердце порывисто билось внутри, на лбу проступили капельки пота, а светофор снова загорелся красным.

— Опять в бухгалтерии все перепутали, — кричала Римма у самого входа в клинику. — Да я почем знаю? Опять бухгалтерия чудит, как говорится!

Медсестра, сжавшись в пружину, исподлобья смотрела на трех мужчин, обступивших ее. Двое из них были знакомы Константину — это были чиновники из министерства, — увидев их, он скривился и замедлил шаг, но они его все-таки заметили и окликнули.

— Константин Андреевич, мы как раз вас изволим ждать, — радостно выкрикнул Чистейший и скатился со ступенек.

Константин протянул руку, но тот сделал вид, что не заметил жеста.

— В твоем кабинете через пять минут, — злобно прошептал чиновник прямо в ухо, встав на цыпочки.

Через сорок минут все трое встреченных у входа людей завалились с громким хохотом к Константину в кабинет. Геннадий Иванович тут же схватил себе первый попавшийся стул и возложил на него всю тяжесть административной жизни, по правую руку расположился несуразный помощник Архип, а по левую стоял горбатый полицейский в помятой форме.

— Ну и что же тут у тебя творится, а, Костя Андреевич? — играясь с наручными часами, спросил лающим голосом чиновник.

Константин слегка смутился таким тоном, но хладнокровно ответил:

— Если вы насчет инцидента с перепутанными пациентами, то сейчас, насколько мне известно, идет доследственная проверка, причины случившегося выясняются. Но в целом ситуация взята под контроль.

Чиновник перевел взгляд с часов и угрожающе посмотрел Константину в глаза.

— Брешешь, скотина, ничего у тебя не под контролем, — завопил он, и вопль показался несуразным, похожим на свиной визг. — Ты вообще знаешь, собака, как Петр Аввакумович переживает? Знаешь ли ты, как дорог ему отец? Сколько нервов он потерял, когда думал, что тот умер? Знаешь?

Геннадий Иванович вопросительно уставился на Константина, а тот не мог избавиться от мысли: “Как же преобразилась речь чиновника за неделю”.

— А если тебе, гадина, и этого мало, то подумай, сколько сил у него сейчас уйдет, чтобы восстановить отца в правах, выкопать с родового захоронения черт знает кого!

Чиновник замолчал и слегка ухмыльнулся.

— Ты вообще, гнида, представляешь, с кем тягаться собрался?

Его физиономия расплылась в улыбке. И, может, ругательства Геннадию Ивановичу действительно подходили больше, чем заискивания, но изменилась не только его речь, даже лицо стало как будто более правдивым.

— Да ты понимаешь вообще, что мы тебя в порошок сотрем? Понимаешь? — он засмеялся. — Ты — вошь, блоха, ты здесь никто!

Чиновник приподнялся, и двое сопровождающих тут же подхватили его под руки.

— Геннадий Иванович, должно быть, произошло какое-то недоразумение. Но, судя по вашим словам, вы полагаете, что это все было специально подстроено? — спросил Константин, и его ужаснула даже сама мысль, что это кому-то могло прийти в голову.

Чиновник удивленно посмотрел на него, будто не понял вопроса.

— Ты знаешь вообще, докторишка, сколько лет я в политике? Я все эти фокусы наизусть знаю.

— Я, наверное, вас плохо понимаю. Какие фокусы? Вы о чем?

Геннадий Иванович стал медленно (быстрее он просто не мог) приближаться к Константину.

— Не бреши, все ты понимаешь. Нам все это известно: оказание психологического давления на конкурента, подставы, запугивание через родственников. Ты что, думаешь, первый это изобрел?

Он сглотнул, его глаза налились кровью.

— И беседовать с тобой я теперь буду по-другому. Ты, видимо, по-хорошему не понимаешь. Говори сейчас, кто тебе заплатил, чтобы это провернуть, и останешься на своем месте. Будешь отнекиваться — тебя отправят далеко и надолго, помяни мое слово.

Он медленно наступал, за ним шли двое, Константин начал пятиться.

— Геннадий Иванович, я не понимаю, — его голос дрожал. — Медицина — это не политика, здесь есть только жизнь, смерть и тоненькая грань между ними, по которой мы ходим!

Константин спиной почувствовал, что уперся в стену, чиновник был все ближе. Наконец он подошел вплотную, и уже можно было ощутить на себе его тяжелое дыхание, а заодно разглядеть на груди комсомольский значок с позолоченным портретом Ленина.

— Говори сейчас, или считай, что твоя жизнь кончена! — он занес левый кулак, а правой рукой попытался ухватить ворот халата. — Мне нужны фамилии, имена: кто тебе это заказал, сколько заплатили, чего они добивались.

Константин попытался высвободиться, но это было бесполезно — уже подоспели остальные.

— Геннадий Иванович, мне никто не платил. Произошедшее — чистая случайность, такое бывает.

Чиновник вновь показал свои золотые зубы.

— Значит, не хочешь говорить, да? — рявкнул он.

И вдруг Константин осознал, какая непреодолимая пропасть была сейчас между ним и этим человеком. Отвечать было нечего, вспомнилась сегодняшняя ночь и волшебный дом.

“А вот оно, как в жизни бывает, волки среди людей, — подумал он. — И уже сейчас я буду ими загрызен в своем же собственном кабинете”.

Неожиданно дверь раскрылась и на пороге показалась Алиса. “Богиня!” — промелькнуло в голове у Константина, но по взволнованному лицу девушки он быстро понял, что она пришла явно не спасать его от волков.

— Константин Андреевич, — запыхавшись, выдавила она, — там пациентка вот-вот из окна выбросится, скорее!

Константин мигом рванул к двери.

— Стоять! — проревел Геннадий Иванович. — Куда намылился, когда с тобой разговаривают?

Он потянулся в сторону врача, но, потеряв дополнительную точку опору в виде его тела, брякнулся на пол.

— Никуда он не уйдет, мы не договорили!

Архип вместе с полицейским сорвались с мест и кинулись вслед за Константином, но тот, захлопнув за собой дверь кабинета, уже летел с Алисой по большой лестнице.

— Кто прыгает? — спросил он на бегу.

— Острозубова, помните ее? Которая кусается!

Он, конечно, помнил.

— Алиса, прошу вас, если они меня будут искать, скажите что угодно, кроме правды, она не для них.

Девушка кивнула и осталась на лестничной клетке, а Константин уже миновал первый пост родного отделения.

Возле двери самой дальней палаты стояла толпа врачей и медсестер, они о чем-то перешептывались, но, заметив приближающуюся фигуру главного врача, разом замолчали, вытянулись и едва ли не построились по линейке. Римма смело шагнула вперед и чинно доложила обстановку.

— Пациентка закрылась в палате. Говорит, что если ручка дернется, она тут же прыгнет. Внизу санитары растянули покрывала, ждем ваших указаний.

Константин приложил ухо к двери. Не было слышно ни звука, кроме глухого биения собственного сердца. Он опасливо коснулся ручки и беззвучно повернул ее. В лицо ударил сильный ветер из открытого окна, на подоконнике которого прямо в тапочках и распахнутом халате стояла Габриэлла Игоревна.

— В этой жизни умирать не ново, но и жить, конечно, не новей, — монотонным тоном читала она.

Услышав, что половица у входа скрипнула, старушка повернулась в сторону звука. Константин присмотрелся к ней и решительно ничего нового не обнаружил: все те же сухонькие жилистые руки, дряблая морщинистая кожа, растрепанные седые волосы. И только живой, по-настоящему детский огонек в глазах выдавал истинное намерение.

— Я разве не предупредила, что брошусь, если кто-то войдет? — спросила она.

Константин сел на край кровати.

— Да вы знаете, Габриэлла Игоревна, я же пришел вас совсем не отговаривать, и уж тем более, упаси боже, не пытаться ловить. Я вас ооочень, — это слово он нарочно растянул, — очень хорошо понимаю! Да что там, на вашем месте я поступил бы точно так же!

Габриэлла Игоревна окончательно развернулась лицом в палату.

— Да что ты можешь понять, что? Ты молодой, умный, красивый, у тебя все есть! А у меня… — она тяжело вздохнула, — был муж, была дочка, была квартира, было счастье, в конце концов. И что? Муж спился, дочка на игле умерла, квартиру пришлось продать за ее долги, а сама теперь вынуждена придумывать себе заболевания, чтобы хоть в больнице кто-нибудь за мной поухаживал.

По ее щеке потекла слеза.

— И что ты думаешь? Никому тут до меня нет дела. Всем кажется, что я какая-то сумасшедшая, меня избегают… А может быть, я просто хочу, чтобы на меня внимание обратили?

Она горько заплакала, Константин подошел к ней и подал руку.

— И все-таки я вас понимаю, Габриэлла Игоревна. Но как бы там ни было, мне кажется, что счастлив не тот, кто вечно окружен вниманием, а тот, кто может вне этого внимания быть интересным самому себе.

Он протянул вторую ладонь, старушка на нее оперлась.

— Видите ли, я вас не сторонюсь и за сумасшедшую не принимаю, и даже, наверное, понимаю, что вы чувствуете. Но зачем же искать выход через окно, если мы можем сами взять карандаш, бумагу, нарисовать себе дверь и выйти через нее? В человеке таится великая сила фантазии, умение мечтать, но далеко не все способны этой силой пользоваться. Вот вы же сами столько историй сочинили, что о вас вся больница знает.

Габриэлла Игоревна скромно улыбнулась.

— С вашим воображением можно горы свернуть, вы же способны создать свой собственный мир, где вы счастливы, и знайте, так оно и будет в жизни!

Старушка уже слезла с подоконника, а Константин услышал, как тихонько открылась дверь палаты.

— Дааа… — протянул он. — Чего стоят одни только ваши истории про экстрасенсорные способности, у нас все отделение на ушах стояло, когда об этом узнали.

Он вполголоса рассмеялся, но вдруг понял, что лицо Габриэллы Игоревны стало очень серьезным.

— Я это не придумала, — гордо заявила она.

Константин понял, что зря так разоткровенничался.

— Да, конечно, — пробормотал он.

Но на старушку это не подействовало, она все равно почуяла затаившееся недоверие и только раззадорилась.

— Ты мне не веришь? — не унималась она.

Константин смущенно заморгал.

— Верю, но все-таки я врач… наука… сами понимаете.

— Нет, я вижу, что ты мне не веришь! — почти кричала она. — Но ты пойди спроси у своих коллег! На прошлой неделе вон ко мне одна заведующая обращалась, имя у нее еще какое-то такое… немецкое.

— Гертруда Ивановна? — живо поинтересовался Константин.

— Во-во, она самая! Ты у нее как раз и спроси, мы, кстати, вопросы больницы и разбирали.

Константин удивился.

— Вопросы больницы! Какие же?

Старушка придвинулась ближе к нему и, прикрыв рот ладошкой, зашептала на ухо, иногда отстраняясь, чтобы сделать паузу:

— Она ко мне пришла вечером, когда уже никого не было в отделении. Принесла каких-то конфет, печенья, ой, очень она у вас хорошая, конечно, эта Гертруда Ивановна, — Габриэлла поцокала языком. — Начала она с дочки: очень уж, как мать, переживает, что дочери скоро тридцать, а замуж никто не зовет, и попросила меня погадать на жениха. Ах, какой там был расклад! Как ни посмотрю, все время одна и та же карта выпадала — жених был рядом, но с ним непременно беда какая-то случалась. Снова выпадает — и снова с какой-то бедой. Посмотрели мы на это и решили, что не нужен он ей такой. Я так и сказала, а потом сделала еще один расклад, а жених этот все равно рядом с ее дочкой выпал. Тогда мы решили, что нужно его отвадить, стали думать, как же это сделать. А тут нам карты как раз все и подсказали! Надо провести небольшой ритуал с двумя старыми королями, снять с девочки старую программу и наложить другую. Я этой женщине все объяснила, дала заговор, дала камень для ритуала. Уверена, сейчас уже все наладилось! Вот ты спроси у нее! — чванливо закончила старушка и улыбнулась.

У Константина в горле встал ком, он не хотел верить ни единому слову.

— А кто такие старые короли в ритуале? — тихо спросил он и заметил, что у входа начинает скапливаться персонал.

— Да, — махнула рукой Габриэлла, — два любых старика. Нужно было поменять их белье, подложить лунный камень под подушку, прочитать заговор, и все!

Константин повернулся к Гертруде, стоявшей за спиной.

— Так это правда? — взревел он. — Вы уговорили свою дочь поменять местами двух пациентов?

Женщина потупила глаза и покрылась красными пятнами. За ее плечом промелькнула тень Алисы.

— Зачем ты это сделала, — крикнул он ей. — Ты же все знала! Зачем?

— Это моя мама. Мама не будет лгать, — тихо ответила та. — А что такого?

Константин выбежал из палаты. Стены больницы казались ватными, вокруг, перемешиваясь, звучали чьи-то голоса, стоны, крики. Голова трещала от всего этого, захотелось взвыть самому. Он припал к стене.

— Константин Андреевич, — послышался знакомый голос, и из тени выступил Корней Павлович. — Послушайте меня сейчас очень внимательно.

Следователь сделал небольшую паузу и дождался, пока Константин поднимет на него глаза.

— Вам сейчас нужно изменить ваши показания. Вы должны сказать, что знаете виноватых, знаете их мотив. Я все слышал, как и вы. Пройдемте куда-нибудь в тихое место. Уголовное дело вот-вот будет заведено.

— Нет! — воскликнул Константин. — Это все неправда! Она не могла! Врете вы всё!

Константин развернулся и быстрым шагом направился к своему кабинету.

— Дом, мой милый волшебный дом! Моя волшебная семья, как же я хочу поскорее к вам! — шептал он.

Пожиратель времени

— А вы знали, почему снежинки хрустят? — Сара впорхнула в дом, за ней вошел Идди. — Нет, ну это просто поразительно!

Бабушка кидалась из угла в угол и всплескивала руками.

— Мне сейчас Альберт рассказал, я потрясена! Костя?

Я вышел из своей комнаты. Сегодня выдался особенно морозный день, а потому даже в гостиной было холодновато.

— Костя, ты знал, что снежинки хрустят потому, что ломаются их хребты?

— Нет, я думал, что каждая снежинка — это небольшой кристалл.

Сара укоризненно посмотрела на меня.

— Мы сегодня с Альбертом ездили в нашу новую лабораторию по изучению севера! Там ученые изобрели какие-то новые устройства, доказывающие, что наши снежинки — живые! Будьте с ними аккуратнее! Все слышат?

Бабушка подняла голову, посмотрела на стол и закурила.

— Сегодня особенный день! Впервые председательствует Костина невеста, наша Богиня! Она вчера позвонила мне и сказала, что ей удалось поймать какой-то удивительный долёр, мне уже не терпится на него взглянуть!

Бабушка села в кресло и раскрыла газету.

— Это, случаем, не тот самый, который мы все ищем? — безнадежно спросил отец, спускаясь по лестнице.

Он сегодня выглядел слегка чудаковато: расклешенные от колена брюки, длинный синий плащ и спичечная коробка в руках. Я подошел к нему и, глядя на его ладонь, спросил:

— Что это?

Отец слегка удивился вопросу, как будто ответ был очевиден.

— Это домик для моего паучка. Я вчера ночью писал новый роман, а этот паучок заполз ко мне на плечо и давай шептать строчку за строчкой, так он мне несколько глав и надиктовал. А потом мы сдружились. И он стал жить у меня в спичечной коробке. И когда мне одиноко, я разговариваю с ним.

В гостиную вошла Богиня, которая до того подслушивала разговор под дверью.

— Нет, это не потерянный вами долёр, но вещица очень интересная, мне даже кажется, она поможет нам лучше понять людей, живущих в соседней стране, я же была в Москве!

Сара подошла к ней вплотную.

— Расскажите же, дорогая, как вам Москва?

Богиня направилась к столу, на котором слуги расставляли блюда. Она зажгла свечи, семья начала рассаживаться.

— Вы знаете, Сара, — Богиня завела глаза и мечтательно посмотрела на падающий с потолка снег, — Москва не похожа ни на один из городов, в которых я побывала. Для меня она оказалась самым удивительным местом в мире. Вы представляете, там мосты выше домов, памятники выше мостов, люди больше памятников, там несочетаемое сочетается! А самое главное — все закольцовано, завинчено, закруглено, этакая паутина, в центре которой пирамида! А еще на севере города стоит высоченная башня, пронзающая своим шпилем небо. Мне сказали, что это такие солнечные часы, которые ведут отсчет нового времени.

— Невероятно! А что за пирамида в центре города? Это тоже постройка египтян? — спросила Сара.

Слуги уже наливали шампанское.

— Об этом и будет мой сегодняшний рассказ, ведь именно там я и поймала долёр! — Богиня взяла в руки бокал, посмотрела на собравшихся и произнесла: — За зиму! Чтобы всем всегда хватало снега!

Мы выпили и вновь устремили взгляды на нее.

— Продолжайте, пожалуйста, продолжайте, — попросила Сара.

— В самом сердце Москвы, на главной городской площади, возведена большая пирамида-мавзолей, в ней лежит тело вождя русской революции. Так мне, по крайней мере, сказал экскурсовод, но, когда я туда вошла, обнаружила совсем не то. В огромном стеклянном саркофаге лежал низкорослый монстр. Это была вовсе не мумия, и даже не человек, а самый настоящий монстр, пожирающий время страны. Он вселился в тело и теперь, сидя в нем, поедает каждые новые сутки, часы, минуты — он все тянет и тянет страну в прошлое. Но самое удивительное, что под потолком пирамиды я заметила мерцание долёра и тут же достала свой фотоаппарат.

Слуги раздвинули шторы и показался экран, на нем начала медленно вырисовываться картинка, а мы, как обычно, погрузились в грезы.

Перед нами предстал невысокий мужчина в черном пальто и неуклюжей кепочке. Он стоял посреди большой мощеной площади, где толпы людей слонялись от одного края к другому, обязательно фотографируя все, что им казалось интересным.

Мужчина на общем фоне выглядел старомодно, но на него никто не обращал внимания.

— Вы можете меня похоронить? — подошел он к паре китайских туристов, которые доедали уже пятое мороженое подряд. Но они, наверное, не поняли русской речи и прошли мимо.

Мужчина подбежал к какой-то худенькой женщине в серой юбке и коричневом свитере.

— А вы, — обратился он к ней, — вы можете меня похоронить?

Но и она, точно ничего не слыша, прошла дальше. Вдруг зазвонили церковные колокола, раскрылись ворота и на ступеньках храма появился священник в черной рясе.

— Ну похорони же меня хоть ты! — воскликнул мужчина и побежал к служителю. Но тот лишь замахнулся кадилом и вернулся в храм.

— Боже милостивый, когда же это закончится? Ни в земле мне гнить не суждено, ни в огне гореть, ни на небе жить. За что я проклят в этом безвременье? Похороните же меня хоть кто-нибудь!

Экран угас, долёр вспыхнул и исчез.

— Этот мужчина был очень одинок, никто не замечал его страданий, а ведь он — человек и заслужил спокойствие. Я помогла его душе, — произнесла Богиня, — но чтобы избавиться от монстра, живущего в его теле, его нужно, конечно, похоронить.

Мы все молчали.

— Надо будет перечитать русскую историю, кажется, я ее подзабыла, — сказала бабушка и закурила.

Глава-промежуток

Константин положил ручку на стол и глянул на часы. Была середина ночи, спать не хотелось вовсе, а фонари за окном, подражая сигаретам, медленно тлели. Он перевел глаза на потолок, и ему на секунду показалось, что с него сыплет снег.

— Какая прекрасная ночь, — подумал он. — Вот бы ты никогда не заканчивалась!

Он посмотрел на разбросанные по столу листы, и так захотелось, чтобы все написанное стало правдой. Константин зажмурился и представил, что он сидит сейчас за большим столом, за которым собралась его семья. Они вместе, а это значит, что они неуязвимы. И вдруг ему стало так себя жалко, такого одинокого и никому не нужного, что он раскрыл окно и сделал глубокий вдох.

— Нет, у меня есть семья, есть невеста, есть дом!

Константин сел за стол и снова взял ручку. В его глазах выступили слезы, рука слегка подрагивала, но он продолжил писать о своем антипространстве.

Мужское и женское

В дверь дома постучали.

— Идди, сходи открой. Кого это занесло к нам в такую снежную погоду? — сказала Сара, вставляя в рот очередную сигарету.

Дворецкий распахнул дверь, за ней оказался высокий мужчина в пляжных шортах, летней маечке и красной панамке, весь занесенный снегом. Это был Капитон, наш лесничий. Человек, прямо сказать, ненадежный, у него никогда не было ни денег, ни целей, ни желаний, но он всегда умудрялся каким-то образом находить выход из самых безнадежных ситуаций. А еще он был нашим синоптиком. Нет, он не предсказывал погоду, на нашей территории всегда холодно и снежно, тут и гадать-то нечего. Он “приближал” ее смену. Капитон был, пожалуй, единственным человеком среди нас, кто ждал весны и тепла, а потому он всегда ходил в легкой летней одежде, будучи уверенным, что так ускоряет смену климата.

— Бон суар, мадемуазель, — обратился он к моей бабушке.

Капитон знал несколько слов на французском и в любую подходящую минуту вставлял их в разговор, будто это сразу поднимало его на пару ступеней в нашем табеле о рангах.

— Здравствуй, Капитон, что привело тебя в такую погоду?

Мужчина прошел в гостиную, с него клочьями падал снег.

— Мне просто стало тоскливо, решил вас навестить. У вас есть семья, а я даже дома одинок. Иногда сижу у себя и плачу. Настолько трудно найти хоть кого-нибудь… Я, бывает, выхожу из дома ночью, только чтобы наткнуться на кого-нибудь, чей голос можно послушать. Но всегда возвращаюсь ни с чем.

Он достал сигарету и затянулся.

— Вдохните мой дым, проживите мою жизнь.

Сара с сожалением посмотрела на лесничего.

— Проходи, конечно! Мы сейчас будем ужинать все вместе, приглашаю тебя к нам за стол!

Капитон расплылся в улыбке.

— Мерси, мадемуазель! — выпалил он.

— Как, кстати, дела в нашем лесу? Не обнаруживал новых долёров? — спросила бабушка.

Лесничий упал на колени, снял с головы панаму и выпучил глаза.

— Как же, мадемуазель! Обнаружил! Еще же вчера в лес приезжала Дива распеваться, я ей даже помог его поймать!

Сара сперва задумчиво нахмурилась, а потом воскликнула:

— Точно, вспомнила! Сегодня она обещала показать!

В гостиную вошел отец, он выглядел отстраненным, а на ладони держал маленького паучка.

— Я дал ему имя, — сообщил Гений, — буду звать его Варг. Мы с ним вчера еще несколько глав написали, он очень хороший редактор.

Варг переполз на предплечье и поднимался все выше.

— Пап, а почему ты меня никогда не звал редактировать? Я ведь тоже умею писать, — поинтересовался я.

Отец никогда не допускал меня до подобной работы, хотя всем известно, что именно мне передался его талант, вопреки всем местным законам. Я много раз просил разрешения сесть за отцовский текст, но каждый раз получал отказ.

— Книга — это одушевленное существо. Один твой неверный жест — и ты можешь убить все живое, что в ней есть. Тебе нужно учиться писать самому и читать других, но ты еще не созрел до ответственности прикасаться к чужому тексту, он тебя не подпустит!

— Да брось ты, — усмехнулась Сара, — не придавай своим записулькам большого значения. Ты живешь в семье волшебников, сам им не стал, так хоть соответствуй нам!

Отец сел за стол, рядом с ним села Дива.

— Мама, прошу тебя, не начинай, — произнесла она. — Давайте не будем портить друг другу вечер, к тому же у меня сегодня есть очень интересный долёр, который мы поймали с Капитоном.

— Нам надо сосредоточить наши поиски возле больших поселений, наши радары фиксируют там сильные колебания. Вполне возможно, где-то там и затерялась наша пропавшая частица, — сказал дедушка, садясь за стол.

— Альберт прав! — воскликнула Сара. — Мы уже слишком долго ждем, последствия могут быть очень серьезными, надо поскорее найти этот долёр.

— Я завтра же пошлю собак обнюхивать окраины городов, они должны найти след, — сказал Альберт, а после встал, и все выпили традиционный тост.

— Мне уже не терпиться рассказать о своем долёре, — сказала Дива и вопросительно посмотрела на Сару. Та одобрительно кивнула.

Шторы раздвинулись, Дива подошла к экрану.

— Как вы знаете, в нашем лесу потрясающую акустика. Каждую неделю перед своими выступлениями я ездила туда распеваться, и как-то раз заметила женщину с детской коляской. А кроме этой женщины, меня и наших слуг никого рядом не было. Я удивилась, что она тут делает одна, за несколько десятков километров от ближайших поселений, как вдруг заметила мерцающий рядом с ней долёр. Я тут же схватила фотоаппарат и засняла эту удивительную частицу!

На экране стал вырисовываться волшебный синий лес, где, затерявшись между голых стволов сосен, стояла одинокая женщина в пуховом платке и с розовой коляской в руках. Чем ярче становилась картинка, тем отчетливее виднелась пустота в коляске — там никого не было.

— Эта женщина несколько лет назад забеременела, и больше всего на свете тогда она хотела, чтобы родилась девочка. Уже была куплена розовая коляска, девчачье белье, игрушки, но… родился мальчик. Мама никак не могла принять этого, она сокрушалась так сильно, так страшно, что сын, видя ее страдания, сжалился над ней и стал тенью. Теперь тень не имеет тела, ни мужского, ни женского, каждое утро она встречает в новом облике, и каждый день для нее — это знакомство с самой собой. Она не знает, кто она и что из себя представляет, она никому не принадлежит, ни за кем не закреплена, и даже не имеет собственного имени, впрочем, никого и не любит, кроме своей мамы. А та, когда поняла, что натворила, загоревала куда сильнее, и теперь каждый день выходит гулять с пустой коляской, моля небо об еще одном ребенке, и уже неважно, какого пола.

Экран, как всегда, медленно угас. Вспышка, розовый дымок, и долёр испарился.

— Неужто не нашлось семьи, которая приняла бы их? Сжалилась над ними? — спросила Богиня.

Дива с тоской посмотрела на нее.

— Люди злы к инаковости. Чем несчастнее они сами, тем меньше им дела до чужих бед.

Богиня опустила глаза.

— Я обязана им помочь, должен же хоть кто-то встать на их защиту!

— Бедная деточка, — выговорила Сара, — ну неужели кроме тебя некому?

Богиня привстала.

— А кому? Все остальные боги как будто набирают себе спортивные команды из лучших и сильнейших: эти не грешат, а эти от еды отказываются, другие вообще себя во всем ограничивают. Но ведь за всем этим прежде всего стоят люди, которые хотят помощи, просят защиты, а им все твердят о том, что они должны.

— Хорошая у тебя невеста, — сказал Альберт, обращаясь ко мне. — А расскажи, как вы познакомились.

Я встал и принялся снова рассказывать нашу красивую историю.

Глава 10

За окном затухали последние звезды, охристая утренняя дымка обволакивала спящий город. Константин всю ночь не сомкнул глаз. Он как остервенелый выводил на бумаге все новые и новые строчки, будто боясь не успеть до рассвета, а в недолгие паузы, поднимая голову и всматриваясь в смоль черного неба, он чувствовал, как по телу растекалась приятная истома, и ему мерещились уже новые сцены. И даже показалось, что он ничего не выдумывает, а только лишь описывает пережитое когда-то, может быть, в прошлой жизни. А, возможно, он и вовсе знает свое будущее, грань между реальностью и фантазией становилась все более тонкой, настолько, что уже трудно было сказать, где именно она проходит.

Константин решил пойти на работу пораньше, чтобы заняться документацией без лишних глаз. Он вышел из дома и, пересекая один квартал за другим, вскоре оказался у входа на больничную территорию, где уже паслась стая черных машин. Константин огляделся — по периметру больницы, как садовые гномы, были расставлены полицейские. Он прошмыгнул через проходной пункт и мигом поднялся к своему кабинету, дверь которого была широко распахнута, а изнутри слышалась какая-то возня.

— Вам туда нельзя, — он почувствовал чью-то руку у себя на плече, обернулся и увидел высокого мужчину в камуфляже и черной балаклаве. Мужчина смотрел угрожающе и не ослаблял хватку.

— По какому праву, разрешите спросить? — воскликнул Константин.

— Сейчас идет обыск, связанный с уголовным делом против руководства больницы, — ответил мужчина и сдавил плечо еще сильнее, до хруста.

Константин возмутился.

— Я главный врач больницы, требую допустить меня в мой кабинет.

— А вот и нет, — из-за спины мужчины показалась тучная фигура Чистейшего, в его руке трепыхался какой-то листок. — С сегодняшнего дня исполняющим обязанности главврача назначается Архип Валерьянович.

Чиновник подошел ближе.

— А вашу судьбу, Константин Андреевич, решит уже новое руководство больницы, — он помолчал, а потом прибавил: — Вот так хорошо…

Константин выхватил из его рук бумажку и тут же разорвал ее на мелкие кусочки. Он уже собирался было оттолкнуть плечом чиновника и пройти дальше, как перед ним откуда ни возьмись выросла высоченная фигура нового главного врача.

— В восемь утра собрание в моем кабинете, — приказал он. Константин впервые услышал его голос, показавшийся излишне масляным и противным. — Явка обязательна!

Константин прошел мимо, он думал спуститься на первый этаж, в приемное отделение, но и там были вездесущие полицейские. Пришлось идти дальше, и он сам не заметил, как прошагал до морга. Уже собираясь развернуться от самого входа, он вдруг услышал тихий и беззаботный голос Тишки, напевающего какую-то свою песенку. Сердце заскулило, и ничего больше не оставалось, кроме как зайти. Константин постучался и открыл дверь.

— Привет, Тишка, — глухо произнес он.

Тот оторвался от работы и обернулся.

— Здравствуйте, Константин Андреевич, а вы почему только со мной здороваетесь?

Тишка обвел взглядом холодильник для тел. Константину, который напрочь забыл фирменное приветствие покойникам, стало так неловко, что он распереживался и покраснел.

— Всем Царствие Небесное, — смущенно пролепетал он, сделал паузу, снова раскрыл рот, хотел сказать еще что-то, но замешкался, а потом внезапно выпалил: — Ты прости меня, Тишка, пожалуйста!

Тот посмотрел изумленно.

— За что, Константин Андреевич?

— Да за кулак тот, помнишь? Погорячился сильно!

Тишка сел на лавку и жестом пригласил Константина сделать то же самое.

— Да я зла не держу. Вижу же, что нравится она тебе, куда мне там лезть.

— Я не понимаю, Тишка, хоть убей не понимаю, почему все так получилось. Зачем она поменяла пациентов? Зачем Гертруда Ивановна попросила это сделать? Что им было нужно? Я уже какой день пытаюсь найти ответы на эти вопросы, но натыкаюсь лишь на пустоту в том месте, где должна была быть логическая деталь. Мне все больше это кажется набором бессмысленных действий — бессмысленных в своей жестокости и абсурдности.

Тишка похлопал его по спине.

— У вас все так просто получается, Константин Андреевич. По-вашему, стало быть, белое должно быть белым, а черное черным просто потому, что это логично?

Константин поднял глаза, в них проскользнуло отчаяние.

— Жизнь — она же состоит из случайностей. Или вы полагаете, что у жестокости должен быть мотив, а у бессмысленности смысл? Нет! Люди способны ошибаться, а что еще хуже — своей ошибкой причинять боль другим, и даже не знать об этом. — Тишка зажмурился и смешно покраснел.

— Ты взаправду считаешь, что Гертруда Ивановна просто так послушала бред какой-то бабки-шарлатанки?

— Просто так.

— А Алиса просто так доверилась, только потому, что она ее мать?

— Просто так.

— И никто не подумал, чем это может закончиться для больницы?

— Действия на “просто так” не предполагают раздумий.

Константин не хотел соглашаться с услышанным, однако что-то ему подсказывало, что Тишка прав.

— Но как же Алиса? — вдруг воскликнул он. — Она же совсем другая, она же не склонна к злу!

— Между добром и злом есть еще одна материя, которая в разы страшнее самого зла — спокойное его принятие. Простота не воровства, а зла хуже!

Они оба замолчали.

— Знаете, я же, когда еще только начинал практиковать, так боялся мертвых! Как сейчас помню, у меня была первая дежурная ночь, а я еще совсем юн. Тогда и вскрытий-то было мало, за сутки лишь одного молодого парня привезли. Нужно было уже приступать к аутопсии, но я решил попить чаю. Только я отошел, как услышал звук бьющегося стекла. Забегаю, значит, в зал, а там какая-то девушка стоит прямо над его трупом, и с диким ором что-то остервенело режет. Ее задержала охрана, а позже она объяснила, что умерший был ее женихом, которого она уличила в измене с мужчиной. И представляете, какая была самая большая ее мечта? Отомстить! Она отрезала ему половой орган и засунула в глотку с криком: “Подавись!” Этот случай я хорошо запомнил, и с тех пор не мертвых боюсь, а живых.

Константин закрыл лицо руками.

— Я же себе зло совсем другим представлял, — выговорил он.

Тишка поднял бровь и изобразил удивление на лице.

— Простите им его. Зло удивительно тем, что оно безадресно. Совершая его, никогда не знаешь, чем оно обернется даже для тебя самого.

— Ну они же неплохие люди, Тишка, — Константин вскочил и стал ходить из угла в угол. — Но откуда… откуда…

Он пытался что-то сказать, сбивался и никак не мог подобрать нужных слов.

— Откуда эта мелочность? Они же обе не могли не знать, чем рискуют обернуться их игры?

Тишка заулыбался.

— Вот смотрю я на вас, Константин Андреевич, а вижу маленького мальчика, который никак не может смириться с тем, что мир живет не по его правилам. Ваша ошибка в том, что вы перекладываете свои шаблоны на других, а вы попробуйте принять чужие. К тому же очень глупо сетовать на день сегодняшний, если будущее определяет день завтрашний.

Тишка достал сигарету.

— Я пойду, меня пациенты ждут, — он протянул сигарету Константину, тот закурил.

Дым вился вокруг головы, и накатила тихая безмятежность.

— А может, я закрою глаза и всего этого не будет, — подумал Константин. — Может быть, я сам герой чьей-нибудь книги, какой-нибудь другой Костя просто сочинил меня, и все это неправда?

Он открыл глаза, вокруг было сильно накурено.

— И кто мне Алиса?

Неприятная мысль промелькнула в голове: Алиса же лишь тень потерянной любви, попытка вновь обрести то, что навсегда утрачено. И никакая она не Богиня, просто чем-то похожая на Милю девушка, с которой нет общего прошлого, но и никогда не будет будущего. И, гуляя с ней, выгуливает он свое собственное эго, а память и бесконечное цепляние за былое вместо истинных чувств дают только ощущение тлена.

— Никаких больше свиданий с ней, — решил он для себя.

В дверь постучалась Римма. Она вошла, увидела Константина, и, слегка смущаясь, не переставая теребить спадающие на лоб волосы, произнесла:

— Вас с Тишкой новое руководство, как говорится, вызывает.

Константин посмотрел на часы, стрелки показывали без десяти восемь. Он дождался Тишку, и они вместе поднялись в кабинет главврача.

Архип Валерьянович опоздал минут на двадцать, а когда он все же пришел, Константин не удержался от колкости:

— Прошу, присаживайтесь, но учтите, что в нашей больнице не принято опаздывать!

От такой дерзости даже у Гертруды Ивановны глаза вылезли из орбит, она закашлялась и попросилась выйти. Архип Валерьянович же пропустил мимо ушей этот выпад, он обошел кабинет по периметру, осмотрел портрет, висящий на стене, и недовольно заметил:

— Ну и убожество у вас тут висит, в нормальных больницах президента выставляют… Но ничего, это мы исправим!

Он описал еще круг, будто на большее его двухметровое тело не было и способно. Впрочем, Константин подумал, что им было бы еще удобно измерять высоту потолков. Архип Валерьянович что-то насвистывал, напевал, намурлыкивал, и лишь иногда кидал несуразные фразочки в пустоту.

— Вот так штука… фокус не удался… c паршивой овцы хоть шерсти клок….

Гертруда Ивановна вернулась, и теперь с еще большим испугом смотрела на нового главного врача.

— А вы знаете, что вы все уволены? — вдруг выдал тот, и до того ему это показалось смешным, что он искренне захохотал.

Смех был таким заразительным, что и Тишка улыбнулся, и даже Гертруда Ивановна по-идиотски фыркнула. Вдруг Архип Валерьянович сделал каменное лицо и сквозь зубы прибавил:

— К чертовой матери!

Повисла тишина.

— Как все? — робко спросила Гертруда Ивановна.

Архип Валерьянович снова улыбнулся и простодушно ответил:

— Ну вот так — все. Министерство посчитало расходы на клинику, они оказались слишком высокими, особенно что касается зарплат сотрудников. Было принято решение сократить штат, а на руководящие посты назначить новых людей.

Гертруда Ивановна выпрямилась, сглотнула, ее голос задрожал.

— Но вы не можете просто так взять и уволить тех, кто работе в этой больнице отдал всю свою жизнь! — она умоляюще посмотрела на Архипа Валерьяновича. — У меня же кроме этой работы ничего и нет!

Он снова начал ходить по кабинету.

— Не суть важно. Была работа, а теперь будете крестиком вышивать. Из развлечений вас еще суд ожидает. Вы уже в курсе, что первое заседание на конец месяца назначено?

Тишка и Константин переглянулись.

— Ааа, — протянул Архип Валерьянович, — вам, наверное, еще повестки не вручили… Ну ничего, у вас будет время подготовиться, далеко не все из вас там проходят как свидетели.

Он угрожающе посмотрел на Константина.

— Не вижу больше необходимости держать посторонних в своем кабинете, сегодня ваш последний рабочий день.

Повисла тишина, но ее вскоре прервал Архип Валерьянович, он взял ключи и, что-то насвистывая, вышел из кабинета. Все было кончено.

Спустя час Константин уже собрал документы, уложил личные вещи в портфель и, не торопясь, покинул больницу. На улице цвело адище весны, горели кровавым цветом светофоры и Константину казалось, что весь мир сейчас ощерился против него одного. Пустота будто разъедала изнутри, он шагал по улице, но в какой-то момент ему показалось, что он вроде идет сам за собой по пятам, и вот другой “он” ускорился и стал дышать в спину. Рассуждать о том, что это было, и вообще, нормально ли это, не хотелось: Константин думал лишь только о своем волшебном семействе. Он уставился в одну точку, перешел улицу, не замечая машин, и направился к своему дому, все мечтая о новых сюжетных линиях.

— Как же я хочу туда… Заберите меня к себе… — шептал он.

Весна

Магическая ночь опустилась на Москву. Звездное небо словно обмоталось темной шалью кудрявых туч, лунный осколок зацепился за крыши высоток на горизонте и замер в жадном предвкушении, желтыми язычками выглядывали из своих рам оконные стекла, а в воздухе пахло неведомым волшебством.

— Идди, скорее, они не отстают! — кричала Сара, сидя в собачьей упряжке, рассекавшей улицу Академика Королева.

— Граждане, немедленно остановитесь, вы нарушаете правила дорожного движения и создаете аварийно опасные ситуации! — донеслось из мчавшейся позади полицейской машины.

Сара неожиданно нащупала в кармане шубы увесистое яблоко, замахнулась и швырнула им в лобовое стекло преследователей.

— Тьфу ты! Отвалите, бестолковые! — крикнула она. — Что им нужно от нас?

Идди подстегнул собак.

— Кажется, в этом городе используют другие средства для передвижения.

Сара ухмыльнулась, закинула ногу на ногу и достала сигарету.

— Ну да, я слышала, что тут под землей целые ящики, забитые людьми, курсируют. Нам что, тоже туда надо было?

Она затянулась и недовольно покачала головой.

— Граждане, если вы не остановитесь, мы будем вынуждены открыть огонь! — снова донеслось сзади.

— Да как же вы надоели, — воскликнула Сара.

Вдруг глаза ее заблестели, она начала что-то шептать, и дорога позади упряжки покрылась толстым слоем гладкого льда. Послышался скрипучий звук, и полицейская машина тут же засела в высоченном сугробе, прямо рядом с молодой липой.

— Вон она, про нее говорил Альберт, — Сара указала пальцем на Останкинскую башню.

Вскоре повозка остановилась перед входом в парк, Сара аккуратно вылезла и достала маленькое зеркальце, в котором показалось ее собственное отражение.

— Это здесь? — тихо спросила она и обвела зеркалом пространство.

Отражение кивнуло.

— Скорее Идди, надо идти к башне, — позвала Сара и зашагала вперед.

Идди, спотыкаясь и перепрыгивая через сугробы, поспешил за ней.

— Разрешите все же узнать, что мы делаем в Москве, да еще и без слуг? Нас же могут заметить! — шепотом спросил он.

Сара на секунду остановилась, перевела дух и укоризненно посмотрела на дворецкого.

— С нашей Великой реки вчера впервые сошел лед, и она больше не замерзла! На деревьях, что растут по ее берегам, набухли зеленые почки! Идди, ты чуешь? Это весна идет! Снега тают, перелетные птицы появились, чего у нас никогда не было! Это катастрофа! Нужно скорее найти затерянный долёр, наши радары показали, что он должен быть где-то под этими “часами”, — она посмотрела на башню и приготовила свой фотоаппарат.

Вдвоем они крались все ближе и ближе.

— Вон он, — вдруг выкрикнул Идди, и указательным пальцем ткнул в точку между опорами башни.

Сара кинулась туда, прицелилась и сфотографировала. Вылез пустой снимок — промахнулась. Она огляделась по сторонам и неожиданно ей показалось, как что-то крохотное блеснуло справа. Она тут же щелкнула камерой вновь.

И все переменилось: на небе вместо тощего полумесяца взошла полная луна, пространство захлебнулось своей необъятностью и сузилось до размеров крохотного деревенского домика. Перед Сарой оказалась щупленькая старушка в ситцевом платке и валенках.

— Ты что не звонишь? — крикнула она куда-то.

Окно дома открылось и оттуда выглянула еще одна старушка.

— Я звоню, это ты трубку не берешь, — заорала она громче первой.

— Я не слышу… Что ты говоришь? Я спрашиваю, почему трубку не берешь?

— Ааа? — вторая старушка приложила ладонь к уху. — Говори громче, я не понимаю! Я тебе звоню, возьми трубку!

Все растаяло, из фотоаппарата вылез снимок. Долёр она поймала, но это был не тот. К Саре подошел дворецкий и вопросительно посмотрел на нее.

— Мы его упустили, — раздраженно проворчала она. — Он выскользнул из наших рук!

Вдруг за спиной появились двое грозных мужчин в полицейской форме, и не успела Сара хоть что-то сказать, как они живо нацепили на нее и Идди наручники.

— В чем дело, господа? — удивленно спросила она.

— Вы нарушили общественный порядок, отказались останавливать свое средство для передвижения по приказу, подвергли опасности жизни людей вокруг. Вам придется пройти с нами для составления протокола, — отчеканил тот, что выглядел более сурово из-за сдвинутой на лоб фуражки и скуластого лица.

Сара усмехнулась.

— А кто вы такие, чтобы слушать ваши приказы?

Полицейские переглянулись, но тут же что-то сообразили и протянули свои удостоверения.

— Полиция города Москвы, сержант Трусов и лейтенант Страхов, — сказал второй.

Сара недоуменно посмотрела на них обоих, потом на дворецкого, на ее лице читалось смятение.

— Что он сказал? — обратилась она к Идди. — Поли…кто? Это что за органы такие?

— Полицейские, гражданочка, охраняем общественный порядок, — недоуменно произнес Трусов.

Сара облегченно выдохнула.

— Ну так и говорите по-русски — охранники! А то придумали какие-то молодежные слова и ходят, кичатся ими. Но тогда не понимаю тем более: границ мы никаких не пересекали, чужого не брали, кого вы от нас охраняете?

— Не надо, Сара, — сконфузившись, протянул Идди.

— Пройдемте, вы задержаны!

Сара встрепенулась.

— Никуда мы с вами не пойдем! Кто вам дал право волшебников задерживать! Или что, в вашем городе со всеми так поступают?

Страхов достал из кармана алкотестер и протянул его.

— Дыхните, гражданочка, кажется, вы пьяны!

— Что вы мне тянете, безумный?

— Все с ними ясно, — бросил Трусов. — Давай пакуй их, а в отделении уже документы проверим, разберемся.

Второй полицейский подтолкнул сзади дворецкого, взял за локоть Сару и усадил обоих в полицейскую машину, сам же направился к водительскому месту.

— Почему вы не хотите превратить их в ледышки? — шепотом спросил Идди, когда машина тронулась с места.

— Не могу, у меня руки скованы, — ответила Сара и огляделась по сторонам. — А куда вы нас везете? Вы знаете, что это похищение, и по нашим законам вас без снега на три зимы оставят?

Сержант Трусов хихикнул.

— Интересно, кого же мы тогда похитили лет десять назад всей страной, что у нас уже какой год зима без снега?

Раздался громкий хохот.

Машина миновала несколько кварталов, свернула и очутилась во дворе жилого дома, где и остановилась.

— Выходим, — скомандовал Страхов.

Дверь открылась и Сара с дворецким вышли из машины.

— Обыщи их сразу, — рявкнул лейтенант.

Трусов стал шарить по карманам Сары, ощупывая ее платье, затем пальто.

— Да что вы себе позволяете? Какая наглость! Вам за это еще год без снега припишут!

Сержант вдруг нащупал какие-то стекляшки и достал их. В его ладонях оказались длинные тонкие колбочки в золотой оправе.

— Это что? — спросил он.

Сара укоризненно посмотрела на него, словно ее спросили о чем-то элементарном.

— Слезницы, конечно! Ты что, слепой? Там слезы хранятся, если не знал! И не смей мне их трогать!

— Понятно, вещества всякие… — протянул Страхов.

Следующей находкой был револьвер.

— Опа-на! А это вам зачем? Лицензия есть?

— Волки в наших лесах лицензией являются?

— Так вы из Подмосковья? — удивился лейтенант. — Профессия есть?

— Мы — волшебники, — гордо ответила Сара.

Страхов скорчил многозначительную мину.

— Ну, конечно, а мы тогда циркачи!

Сара помотала головой.

— А хотите, фокус покажу?

— Покажешь, обязательно, покажешь. Сейчас там в обезьяннике как раз такие же фокусницы сидят, одна себя за Агузарову выдавала, пыталась деньги на концерт собрать, а другая переоделась в полицейскую форму и на дороге водителям штрафы выписывала. Вот вы вместе организуете передвижной театр и поедете гастролировать по регионам! Вот на Колыму можно, там излюбленное место вашей тусовки!

— Ну хотите настоящий фокус?

Полицейские переглянулись.

— Ну и что ты можешь сделать?

Она загадочно улыбнулась.

— Освободите руки, покажу.

— Ну давай, только ее дружка не трогай, — согласился сержант и заулыбался в предвкушении.

Как только замок наручников щелкнул, глаза Сары блеснули, она что-то начала шептать, водить руками, и через секунду растаяла в воздухе вместе с дворецким. А на обоих полицейских чудесным образом оказались клоунские наряды. Фокус удался.

Глава 11

Константин отложил ручку и посмотрел в окно. Темное небо, задвинутое в крохотные ящики серых окон, испустило снежный плач и словно исчезло. На ветках раскачивались вороны, и казалось, что невозможно себе представить картину интереснее. Константин курил и все прокручивал в голове события последних дней, его удивляла даже не столько глупость, сколько молниеносность произошедшего. Стало стыдно за себя, за свою наивность, детскость, за свои мечты — как мало теперь стоило то, за что раньше не жалко было отдать жизнь. И неожиданно он осознал, что потерял все, включая профессию. И само это прозрение было до того жутким, что оставалось только снова взять ручку и погрузиться в мир фантазий, где никто никогда не предаст и не сделает больно. Но только он коснулся бумаги, собираясь вызвать к жизни какую-нибудь из уже написанных сцен, как раздался горластый звонок в дверь.

Константин никого не ждал, да и гости в его доме были нечастым явлением. Он насупился, почувствовал назойливую боль в висках и прогнал сонную пелену с глаз. В дверь продолжали трезвонить, пришлось запахнуть халат, подняться и лениво поплестись в прихожую. Он открыл дверь и увидел перед собой молодую девушку. Она нелепо улыбнулась, обнажив кривые зубы.

— Коська… как ты изменился, — прошепелявила она и покачала головой, — осунулся, огрубел… Так это тебе идет! Теперь еще больше на профессора похож!

Девушка засмеялась, хотя это сложно было назвать смехом, скорее получилось сопение пекинеса.

— Простите, пожалуйста, мы знакомы? — робко спросил Константин, уже собираясь закрыть дверь.

Грянул хохот, казалось, улыбнулся даже фикус позади.

— Ты что, Коська, не помнишь меня? А так?

Девушка повернулась правым боком, отчетливее стали заметны явная курносость и рыжие веснушки на щеке, но решительно никаких воспоминаний это не навеяло.

— Простите, но нет, — произнес сухо Константин и хотел было уже дернуть ручку, посетовав на то, что его вынудили показаться в таком виде, однако девушка застенчиво продолжила.

— Даша! Помнишь? Мы сидели в школе за одной партой!

Константин радостно вскрикнул.

— Даша? Что же ты молчала! Как я рад, проходи, — он отступил, сдвинул всю свою обувь в угол прихожей и суетливо заметался по квартире.

Девушка разулась, они вместе прошли на кухню, где Константин уже ставил вариться кофе.

Даша поправила волосы и осмотрелась.

— Мдааа… вот какой был у тебя на парте беспорядок, такой же бардак сейчас и в квартире, — заметила она.

— Да это ерунда! Ты лучше расскажи о себе, как живешь, чем дышишь? — Константин задорно хозяйничал у плиты.

Даша села и тяжело вздохнула.

— Да как тебе сказать? Я же не просто в гости решила вечером заглянуть, — она бросила взгляд на экран телефона, с которого улыбался старичок с густыми, как у филина, бровями. На глаза девушки навернулись слезы.

Константин приобнял ее и похлопал по плечу.

— Что случилось? — спросил он.

Девушка захлебнулась отчаянием.

— Мой паааа-пааа, паа-па-па…

Даша достала платок и вытерла слезы. Сделав глоток кофе, она еле слышно продолжила дрожащим голосом.

— У меня недавно был день рождения, мы собрались всей семьей, и на празднике заметили, что папа как-то странно двигается. Он стал плохо выговаривать слова, а левая сторона тела практически его не слушалась, — Даша сделала еще глоток и негромко всхлипнула.

— Мы тогда подумали, что это инсульт, повезли его в больницу, где ему сделали полное обследование. Врачи сказали, что у негооо, — она запнулась, вздохнула и попробовала выговорить снова: — Врачи сказали… Что у него опухоли в мозге.

Даша встала, ее глаза покраснели.

— Начал развиваться отек, — она снова заплакала. — Я спросила у врача, что же можно сделать, а он…

Девушка уже ревела навзрыд, Константин протянул ей новый платок.

— А он опустил глаза и ответил сухо: “Ждать”! Я обегала всех докторов, они только молчали или разводили руками, отказываясь что-либо предпринимать. А вчера вечером мне позвонили из нашей больницы и сказали, что ты теперь главный врач клиники, где работал твой папа, и что если и есть человек в Москве, способный нам помочь, то это только ты!

Даша упала на колени, в её широко раскрытых глазах блестели слезы, смешиваясь с крупицами надежды.

— Коська, умоляю, ради всего святого, помоги!

Она встала и начала, как сумасшедшая, носиться по кухне и размахивать руками.

— Я тебе все отдам, хочешь? Деньги? Буду бесплатно на тебя работать! Секс? На бери! Но умоляю, помоги моему папочке!

Константин достал сигарету, его сердце сжалось и будто замерло, разучившись стучать, а в горле застрял горький ком.

— Даша… — тихо начал он, — Я должен сказать, что очень соболезную твоему горю, но…

Девушка посмотрела ему в глаза.

— Ты же не откажешь нам, правда? — она, как ребенок, подняла брови и притихла.

— Сегодня был мой последний день в больнице, я там больше не работаю, — он помолчал, а потом прибавил: — Я больше нигде не работаю. Меня ждет суд, и я не знаю, смогу ли вообще вернуться к практике…

Даша достала снимки МРТ, результаты анализов, еще какие-то бумажки и выложила все это на стол.

— Просто посмотри, прошу тебя!

Константин взял в руки снимки и начал считать.

— Раз…два… три, а нет, тут сросшиеся… четыре… семь? Семь! — воскликнул он, — Семь очагов поражения: два крупных и пять мелких!

Даша выжидательно посмотрела ему в глаза.

— Ты поможешь?

Константин зажмурился и недолго помолчал.

— В целом мелкие опухоли можно удалить при помощи облучения с максимальной дозой, это остановит их рост, два других — только при оперативном вмешательстве. Но это очень сложно, даже чтобы провести радиоактивное облучение, нужна металлическая рамка, четко настроенный ход лучей, соответствующее оборудование…

— Но это возможно? — Даша подошла ближе и едва не обняла его.

— Это было возможно раньше, Даша… Я правда… — его голос растерянно колебался. — Очень сочувствую, но я больше не работаю там, где есть нужные технологии. Сегодня пришел новый главный врач, он объявил о сокращении штата и увольнении прежних сотрудников, в том числе и меня. Прости…

Девушка шмыгнула носом и посмотрела на часы, стрелки показывали без пятнадцати девять вечера.

— Так у тебя сегодня был еще рабочий день?

Константин с недоверием посмотрел на нее.

— Если кто-то узнает, что я сам лично решился на операцию, ты представляешь, что будет? А если что-то пойдет не так? Кто будет отвечать? Меня посадят! Это уголовная ответственность!

Они оба замолчали.

— Знаешь, — выговорила Даша, еле сдерживая слезы, — а я тебя в школе помнила другим. Ты же был всегда готов помочь, чего бы это ни стоило, ты же всегда защищал тех, кто больше всех в твоей помощи нуждался, ты же был необходимым противовесом жестокости и безразличию! Ты же мечтал сражаться за правду и быть против несправедливости, перебороть этот гнусный мир.

Она махнула рукой и проронила:

— Давай представим, что сегодняшней встречи не было. Я хочу тебя запомнить прежним! Хорошего вечера.

Девушка встала.

Что-то надорвалось внутри, сердце забилось так сильно, как, наверное, никогда в жизни, горькое чувство бессилия сдавило грудь и перехватило горло.

— Подожди, — произнес Константин, — поедем вместе в больницу!

Он схватился за телефон, и спустя несколько сонных гудков послышался женский голос на том конце провода.

— Альо!

— Гертруда Ивановна, добрый вечер, срочно приезжайте в больницу, есть одно важное дело!

— Константин Андреевич, вы с ума сошли? Скоро ночь!

— На кону жизнь, — глухо произнес он и замолчал.

— Через полчаса буду на месте.

Такси въехало во двор Дашиного дома, где на лавочке возле крыльца сидел старик с густыми бровями и тоскливо смотрел вдаль. Константин открыл дверь и помог мужчине сесть. Вскоре машина летела по известному направлению, Константин сидел на переднем кресле, он высунул руку в окно, чтобы почувствовать легкое дуновение холодного ветерка, а самое важное — почувствовать, что он жив. Ему казалось, что это не он сейчас едет в машине, а самый юный волшебник северных полей мчится творить волшебство, и отчего-то он был абсолютно убежден, что все закончится хорошо. Такси остановилось у ворот и все трое прошли в больницу. Оставив спутников в приемном покое, Константин поднялся в кабинет главного врача, надел халат и еще раз посмотрел на снимки. Спустя несколько минут в дверь постучали, вошла Гертруда Ивановна. Она выглядела по-прежнему как иголка, но со слегка затупившимся острием, словно постарела за один вечер. Устало посмотрев на Константина, она с прохладцей поинтересовалась:

— В чем дело?

Он молча протянул снимки, она внимательно их изучила.

— Вы же не хотите сказать, что собрались сейчас проводить безнадежную операцию? Решили перед судом себе побольше репутацию запятнать?

— Почему безнадежную? Мы можем мелкие метастазы удалить облучением, а крупные — за этим я вас и позвал, собственно, — хирургически.

Лицо Гертруды Ивановны посерело.

— Ну, я так понимаю, конечно, кроме вас такое сделать некому? — язвительно спросила она.

Константин молчал.

— Вы же видите вот этот метастаз, — она ткнула указательным пальцем в височную долю, — если мы там промахнемся хоть на йоту, мы рискуем задеть область Вернике, и тогда ваш пациент не сможет понимать речь, он навсегда инвалидом останется. Вы это понимаете? Нас тут всех по одному на корм собакам пустят!

Константин нервно сглотнул и почувствовал, как по лбу скатилась капелька пота — голос заведующей неврологией подействовал на него отрезвляюще.

— Гертруда Ивановна, я свою карьеру начал провальной операцией, так пусть же я ее хоть закончу удачной.

Гертруда Ивановна кивнула, улыбнулась, и Константину показалось, что он никогда не видел у нее такой искренней улыбки. Он достал телефон, набрал дежурную медсестру и зычно потребовал:

— Готовьте операционную!

Через несколько минут та уже делала анестезию пациенту после предварительной обработки, а Константин с Гертрудой Ивановной крутились около стереотаксической рамы. Она представляла из себя легкий каркас, фиксируемый на голове четырьмя винтами и способствующий точному подведению необходимой дозы облучения к опухоли.

— Доза рассчитана? — поинтересовалась Гертруда Ивановна.

Константин посмотрел в монитор, на нем высветился составленный программой план лечения.

— Да, думаю, можно приступать, — дал он команду.

Римма уложила пациента на кушетку и посмотрела на Константина, он кивнул. Кушетка переместилась в куполообразную секцию устройства, на экране высветился снимок головы. Мужчина лежал спокойно и лишь изредка вращал глазами, осматривая устройство над ним. Константин нажал на кнопку, послышался короткий звуковой сигнал, и наступила тревожная тишина.

— Вы себя хорошо чувствуете? — спросил Константин, наклонившись к микрофону.

Старичок угукнул. Гертруда Ивановна обеспокоенно посмотрела на монитор.

— Бог мой, — прошептала она, — Семь штук… Константин Андреевич, так ведь даже радиоактивное облучение не даст моментального результата. Оно, конечно, остановит рост опухолей, но эффект будет заметен через несколько недель в лучшем случае, и по-хорошему нужно выждать это время, сделать снимки заново и только потом приступать к удалению крупных очагов. Мы же сильно рискнем, если проведем операцию сегодня.

Константин вытер пот со лба.

— Мы не можем ждать. Либо сегодня удалим крупные образования и поможем человеку, либо этого не сделает никто.

— Но вы же понимаете, что если мы заденем здоровые ткани, то в лучшем случае он останется инвалидом, а в худшем — умрет прямо на столе. Кто ответит за это?

Гертруда Ивановна шмыгнула носом. Константин посмотрел на нее и неожиданно осознал, каким же родным показалось ее лицо, где на отвесном лбу прорезались тонкие добрые морщинки.

— Я, — твердо ответил он.

— Ну да… И мы вместе с вами. Вам вот мало одного суда? — срывающимся голосом спросила Гертруда Ивановна, и вместо привычной уже желчи в ее словах Константин вдруг почувствовал неподдельное сопереживание.

— А вы думаете, им одного будет недостаточно? — он улыбнулся и посмотрел на пациента.

Процедура подошла к концу, медсестра уже снимала раму с головы старичка, а к нему подбежала Даша.

— Ну как ты, папа? — живо спросила она.

Мужчина поморгал, помотал головой из стороны в сторону и что-то невнятно пробурчал.

— Пока рано делать выводы, мы только попытались остановить рост маленьких очагов, недели через две вам нужно будет снова делать снимки, и уже тогда говорить о результате. Сейчас наша задача — удалить два крупных образования, — голос Константина стал мягче. — Даша, ты должна понимать, что мы очень рискуем и никаких гарантий дать не можем. Константин посмотрел на старичка, потом снова перевел взгляд на девушку.

— Вы уверены в своем решении?

Девушка вновь обнажила в улыбке свои кривые зубы и даже слегка покраснела.

— Однажды на уроке математики в восьмом классе учительница предложила сложить все числа от 1 до 100 за три минуты. Ты сказал, что знаешь способ сделать это еще быстрее. Все начали по-очереди складывать одно число за другим, а ты знал, что если разбить числа на пары так, чтобы каждая давала одинаковую сумму — 100+1, 99+2, 98+3… — таких пар получится ровно 50. Умножив 101 на 50, ты получил правильный результат. Тогда я и поняла, что тебе можно верить, ты точно найдешь верный ответ. Сегодня я тебе верю, как никогда прежде, и пусть удача будет на твоей стороне!

Даша крепко обняла Константина, Гертруда Ивановна посмотрела на часы.

— Нас ждут, — сухо бросила она и надвинула очки.

— Готовьте пациента к операции, — скомандовал Константин.

Только он это произнес, как за его спиной выросла высокая фигура анестезиолога Александра Сергеевича Сонливого, человека весьма профессионального, но крайне мнительного. Он вопрошающе посмотрел на Константина, тот сделал жалобное лицо и без особых подробностей объяснил суть дела, добавив в конце уныло:

— Ну хоть за ящик французского коньяка согласитесь?

Анестезиолог задумчиво пожевал губами, а затем угрожающе сдвинул брови.

— Это безобразие, что вы устроили, Константин Андреевич! — брызжа слюной, заорал он. — Я, конечно все понимаю, но знаете что? Такие операции так не делаются, вам ли не знать! Пациент вообще в курсе, что операции на открытом мозге выполняются, когда сам пациент находится в сознании?

Константин посмотрел на Дашу, затем на ее отца. В глазах девушки он прочитал неподдельный испуг, но та уверенно кивнула.

— Мы в курсе!

— У нас сейчас нет всего необходимого персонала! Кто-то должен разговаривать с пациентом в течение всей операции!

— Этим может заняться его дочь, — вступилась Гертруда Ивановна.

Александр Сергеевич удивленно поднял брови.

— Неслыханно! Мы родственников пустим на операцию?

— Я готова! — выпалила Даша.

— Готовы? — взревел анестезиолог. — К чему вы готовы, девушка? Вы знаете, что у вашего отца опухоль располагается близко к речевому центру, нам надо будет понимать, туда ли мы вообще движемся скальпелем, а для этого пациент должен говорить все время! Вы готовы к такому зрелищу?

— Готова, — ответила Даша и опустила глаза.

Константин улыбнулся, он помнил свою соседку по парте как невообразимую трусиху, и вряд ли она стала другой по прошествии лет.

— Пациент должен находиться в состоянии седации — это один из самых неприятных видов анестезии, — сказал Александр Сергеевич. — Мне же нужно время, чтобы собрать анамнез, рассчитать все.

— У нас его нет, — отрезал Константин, — пятнадцати минут вам хватит?

— Нет, конечно, вы что, с ума сошли?

Константин похлопал анестезиолога по плечу.

— Через двадцать жду всех в операционной, — сказал он и удалился.

Константин вышел помыться и переодеться. Расхаживая уже по предоперационной, он посмотрел в потолок и неожиданно для самого себя вдруг осознал, какое количество людей рискует сейчас вместе с ним. Стало неуютно, сердце бешено колотилось в груди и не хватало свежего воздуха. Константин бесцельно побродил по комнате, но ожидание действовало как яд, секундная стрелка на часах словно специально тормозила на месте дольше обычного. Он подошел ко входу в операционную и впервые за всю свою сознательную жизнь перекрестился.

— Я тебя не подведу, отец, — прошептал он и толкнул дверь.

На столе лежал пациент, вокруг него бегала также переодетая Даша с телефоном в руках, где на экране светились разные картинки.

— Это что?

— Слон.

Она пролистала.

— А это?

— Самолет.

— Девушка, — гаркнул Александр Сергеевич, — нам нужно, чтобы пациент бодрствовал, а не умаялся от вашей назойливости преждевременно. Дождитесь хотя бы начала операции.

Даша смущенно отступила в угол. Константин надел перчатки и взял в руки скальпель.

— Седативное средство введено, пациент находится в сознании, дыхание и сердечный ритм в норме, — отчитался анестезиолог.

— К мозгу для стимуляции подведены электроды, система работает, — продолжила Гертруда Ивановна.

Константин осмотрелся и сухо проронил:

— С Богом!

Он сделал разрез на скальпе, засочилась кровь. Константин посмотрел на Дашу, она стояла с позеленевшим лицом и глазами по пять копеек, но взяла себя в руки, подошла к отцу и вновь начала показывать ему картинки.

— Балалайка, — вяло проговорил тот.

Константин послойно отвернул кожу, мышцы, затем удалил костный лоскут и открыл твердую оболочку. Он взял пинцет и аккуратно стал осматривать мозг, опухоль плотно срослась не только со здоровой тканью (что мешало очертить ее границы), но и с близлежащими сосудами. Медсестра вытерла пот на его лбу, и он начал медленно отделять новообразование.

— Это что? — спрашивала Даша.

— Повотинце, — ответил отец.

Иногда он переставал реагировать или говорил совсем неразборчиво, тогда Константин менял направление движения и снова ждал четкого ответа.

Так прошел третий час, четвертый. Ноги еле держали, от усталости тянуло спину, а в глазах мелькали темные мушки. пятый час. Даша сама уже еле выговаривала слова. Шестой. Гертруда Ивановна уснула стоя, но быстро очнулась. И вот, наконец, оставался последний сантиметр, руки уже плохо слушались и были готовы действовать быстрее, чем того требовало сознание, но Константин аккуратно нанес последний разрез. Затем он бережно восстановил череп и, отскочив от стола, радостно крикнул:

— Зашивайте!

Он вышел из операционной, кое-как добрел до умывальника и брызнул на лицо холодной водой. Голова кружилась, тело казалось ватным и будто перестало воспринимать команды мозга. Он, покачиваясь, добрел до своего кабинета, забрал вещи и хотел было уже уйти, как на пороге появилась Гертруда Ивановна.

Раннее солнце за окном будило сонные улицы, стучала по подоконнику капель, и с рассветными лучами юный волшебник вновь превращался в безработного.

— Нужно скорее уходить, пока никто не узнал, что мы тут делали ночью. К тому же новый главврач может с минуты на минуту прийти, не стоит попадаться ему на глаза, — устало произнес Константин и посмотрел на измученное лицо Гертруды Ивановны.

Она села и тихо спросила:

— А с пациентом что делать?

— Я обо всем договорился с Александром Сергеевичем. Он оформит соответствующие бумаги и положит его в отделение.

— Я должна вам сказать, — неожиданно выпалила Гертруда Ивановна, — а точнее, извиниться.

Она закусила нижнюю губу и замолчала, было видно, как трудно ей дается каждое слово.

— Если сможете, простите старую дуру за ее выходки.

Константин попытался что-то возразить, но Гертруда Ивановна его перебила.

— Нет-нет-нет, не говорите ничего! Мне и так непросто осознавать, сколько жизней я загубила своим глупым интересом к этим гаданиям. Я ведь, честно, не думала, что Алиса воспримет все так буквально. А когда уже поняла, что произошло, оказалось слишком поздно. Я не знаю, что мне нужно сделать, чтобы вы меня простили.

Гертруда Ивановна подняла глаза, в них блестели капельки слез.

— Понимаете ли, — задумчиво ответил Константин, — обидеть никого не возможно, мы сами выбираем, обижаться или нет, и мой выбор — этого не делать! Нам пора!

Оба вышли на улицу. Константин вызвал такси, и уже совсем скоро изможденно брякнулся на кровать. Проспав несколько часов, он покурил, снова взялся за ручку и стал аккуратно выводить новые строки.

Затерянный долёр или что такое ад

— Странная же эта штука, их метро, — сказал отец, выходя на платформу станции “Телецентр”, — то под землей, то над ней.

Он покачал головой.

— Явно же собачья упряжка и комфортнее, и проще.

Я кивком согласился и осмотрелся по сторонам. Впервые мне представилась возможность быть в Москве, а тем более сразу на задании. Наши радары все-таки не могли ошибаться, и затерянный долёр совершенно точно находился где-то в районе Останкино. Изначально бабушка хотела послать одного папу, сказав, что в этот лживый город она лично больше ни ногой. Но отец счел, что пора мне тоже ездить на задания вместе с ним. Для меня такое его решение оказалось весьма неожиданным, мне стало очень приятно, что отец наконец-то мне доверяет. Это, конечно, не редактирование романов, но тоже очень ответственное дело.

Мы спустились с платформы и оказались посреди широкой улицы, с двух сторон обсаженной деревьями, сквозь макушки которых выстреливал в небо шпиль Останкинской башни. Мне Москва понравилась сразу, в ней нечеловеческого было больше, чем человеческого: и эти монстровые дворцы с величественными сводами под землей, между которыми курсируют поезда, и эти каменные тени былой империи, и бесконечный гранит, где в самую пору быть газону — словно это был не город, а мавзолей эпох. И этим Москва поражала. Я бы не хотел здесь жить, но умирать точно приехал бы сюда. Отец придерживался противоположного мнения, его манили маленькие уютные домики Центральной Европы, где за каждой очередной внезапно кончающейся улицей открывается вид на зеленые Баварские Альпы.

Мы пошли вдоль улицы, мимо останкинского пруда и парка. Я впитывал каждую секунду, запоминал все, что бросалось мне в глаза, хотелось, чтобы время текло как можно медленнее. В этом городе были только мы с отцом, и я был очень горд тем, что так получилось. Недоступный, закрытый, обитающий где-то на своей вершине и никого туда не пускающий, он вдруг посчитал меня равным себе, взяв на отлов той самой частицы, за которой вся наша семья охотится вот уже несколько лет.

Мы подошли к башне, отец достал из кармана пальто бабушкино зеркало и обвел им пространство. Показалось его собственное отражение.

— Это здесь? — спросил отец.

Отражение отрицательно помотало головой и устремило взгляд вправо, мы оба молча пошли туда. По мере нашего приближения к нужной точке фигура в зеркале довольно, как сытый кот, кивала нам. Это был хороший знак — значит, мы движемся в верном направлении. Зеркало, конечно, тот же ребенок, что любит порой поиграть с нами, пустить по ложному следу, запутать ради развлечения, но сейчас был не тот случай. Мы остановились у высокого кирпичного дома, адресная табличка гласила: “улица Академика Королева, 5”. Отец посмотрел на отражение, оно утвердительно кивнуло.

— Готовься, — шепотом сказал он мне, и сам достал фотоаппарат.

Я стал осматривать пространство через свою камеру, но ничего подозрительного не замечал, как вдруг почувствовал на себе чей-то тяжелый взгляд.

— Молодые люди! — раздался простуженный голос из-за спины. — Если вы журналисты, снимите лучше, как у нас дороги не чистят от снега!

Я развернулся, на меня смотрел сутулый старикашка в совиных очках и смешной кепочке.

— Вот вы, — обратился он ко мне, — пойдемте, у меня есть важная информация для вашей газеты!

Мужчина поманил рукой.

— Мы не из газеты, — сухо ответил я.

Он, ни минуты не колеблясь, вывел тростью на снегу неприличное слово.

— Новостное агентство — еще лучше! Вот это написали на моей двери в подъезде, нужно срочно это заснять!

Отец на цыпочках обошел его и неожиданно закричал:

— Вон он! Лови его!

— Уже нашли нарушителя? За ним! — обрадовался старичок.

Мы все втроем побежали. Впереди отец, за ним я, а позади нас плелся, отставая, назойливый дед. Папа остановился у какой-то двери, я тоже замер и неожиданно осознал, что эта дверь кажется мне до боли знакомой, даже в некотором смысле родной, словно я ее уже видел в другой жизни. Отец ткнул указательным пальцем в маленькую мерцающую точку, что, сливаясь с лампочкой, светилась над входом в подъезд.

— Это он, — с замиранием произнес папа.

— Чего же ты ждешь? — удивился я.

Отец посмотрел на меня и закрыл объектив своей камеры.

— Я хочу, чтобы ты сам его поймал, давай, не бойся.

Я осторожно взял фотоаппарат дрожащими руками, прицелился объективом в долёр, задержал дыхание и нажал кнопку спуска.

Все разом переменилось. На небе затанцевало солнце, оно то разбухало, переливаясь всеми возможными цветами, то вновь сдувалось, как воздушный шарик, от него расходились ослепительные круги. Само же небо вдруг оказалось под ногами, мы будто летели, хотя и не двигались, а сверху, где теперь вместо облаков торчали бетонные саркофаги, появилась исполинская трещина, которая все росла и расширялась. Наконец она дотянулась до нас, на секунду все вокруг замерло, а потом треснуло, как стекло, раздался оглушительный хлопок, я закрыл глаза и почувствовал запах дыма.

Прошло еще немного времени, прежде чем я смог разомкнуть веки. От страха внутри все сжалось, сердито трепетало сердце, а по рукам бегали пугливые мурашки. Мы оказались посреди белой комнаты и я заметил, что нас было трое. Между нами с отцом стоял тот самый старичок, но теперь он выглядел совсем иначе: выпрямился, исчезли морщины с лица, нелепая кепочка превратилась в короткие густые волосы, и только разноцветные глаза шутливо поблескивали.

— Где мы? — осведомился отец.

— Вы в аду, — спокойно ответил мужчина.

— Что мы тут делаем? — поинтересовался я.

— Это мне у вас лучше спросить, — парировал тот. — Вы столько лет укрывались от старения и смерти на территории вечной зимы. Весна никогда не наступала на вашей земле, но вы же не бессмертны!

Он расхохотался.

— Долёр пойман, все вернулось на круги своя, после марта опять наступит декабрь, но вы…

Он повернулся к отцу.

— Вы умерли. Весна хоть и ненадолго, но наступила-таки на вашей территории, а значит, годы взяли свое, вы опоздали.

Отец смотрел широко раскрытыми глазами.

— Но как это может быть ад? Где языки пламени, где стоны грешников?

Старик ехидно улыбнулся..

— Да кто вам сказал такую глупость? Это же смешно, бросьте. По-вашему, самым страшным мучением будет температура 445 градусов Цельсия? Так в раю тогда и вовсе 540.

Старик задумался.

— Самым страшным наказанием является забвение, — с грустью произнес он. — Так получилось, что собственный сын больше не испытывает страха или вины перед вами, иных чувств тоже нет, а значит, он скоро вас забудет. А кроме него никто вас не увидит, никто не услышит. Но вы и правда гений, вы разговариваете с вечностью, и она сегодня на вашей стороне.

Он подошел вплотную к отцу.

— Было решено оставить вас здесь, в аду. Но за великолепные книги вам даровано воздаяние: вы станете текстом, который люди будут помнить и пересказывать. Это облегчит ваши страдания.

— Но если ад — это пустая комната без звуков и вещей, то что же такое рай? — поинтересовался я.

Мужчина ухмыльнулся, отвел глаза и задумался.

— Да в общем та же комната… только без мыслей… ни одной, представляете? Голова пуста и легка!

— Что же теперь будет? — спросил отец.

— Прощание, — непринужденно ответил старик. — У вас есть несколько минут, после чего вы останетесь здесь, а юноша вернется в свой мир.

Повисла тишина.

— Мешать не буду, — произнес старик и растаял в воздухе.

Я посмотрел на отца, хотелось запомнить каждый изгиб, каждую складку на лице. Голова трещала, жуткая пронизывающая боль растекалась от макушки до лба. Я зажмурился, надеясь, что это только сон, но, когда открыл глаза, картинка не поменялась. Чем-то непостижимо трагичным веяло от этих минут, они словно были отравлены смертельным ядом. Отец подошел ко мне, посмотрел с нежностью и впервые за всю жизнь поцеловал. По моим щекам потекли слезы, хотя я не плакал.

— Нет… — только и получилось прошептать.

— Прости меня, что все так вышло. Я знаю, ты обижаешься, что я был груб, черств. Я был неправ, да. И знаешь, мне ведь больше всего на свете не хотелось, чтобы ты повторил мою судьбу — оказался нелюбимым в семье, одиноким, несчастным, — а в итоге сам тебя таким и сделал.

Вверху снова появилась трещина.

— Мне пора, но ты не грусти! Мы обязательно встретимся еще, — сказал отец. — Жди меня в случайно услышанной музыке ветра, жди в ненароком прочитанном рассказе, жди в невзначай открытой странице. Мы встретимся через десяток, а может и сотню лет, но встретимся…

Он продолжал что-то говорить, я видел, как шевелятся его губы, но звук становился все тише и тише, пока наконец не наступило полное безмолвие. Белая комната схлопнулась, и я оказался посреди своего дома, сидящим за большим семейным столом с фотокарточкой в руке.

— Вы вернулись? — живо спросила Сара, удивившись моему неожиданному появлению.

За окном дул северный ветер, трескучий мороз околдовывал дом.

— Вечная река замерзла! — оторвавшись от телефона, крикнул Альберт. — Да здравствует снова зима!

Глава-промежуток

А в мире реальном весна вступала в свои права. Март начался потоками тающего на улицах снега, в ручейках, как забытые сны, всплывали прошлогодние окурки, лучи солнца играли с набухающими почками, оголтело кричали вороны, а покорные высотки стряхивали с себя снежные шапки. Для Константина наступили страшные дни, он перестал выходить из дома, заперся в своей комнате и все писал новые главы про зиму и холод. Он осознавал, что теряет контроль над собой, его стали раздражать своей молчаливостью вещи, он кидался на них с криками, но те все так же надменно хранили тишину. Он мог неожиданно вскочить с кровати, завопить, потом заплакать и снова лечь. Повсюду мерещились существа из его фантазий, вместо привычных чувств нормой стала беспричинная озлобленность. Он мог скрючиться будто от физической боли, а потом понять, что вовсе не чувствует ничего. Такие дни разбавлялись разве что редкими приходами в квартиру то следователя, то полицейского. Первый все уговаривал дать обвинительные показания, за что Константин с кулаками выставил его за дверь. Второй оказался и вовсе трусом, обещавшим вызвать подкрепление, если Константин еще раз ударит его в лоб. Потом из суда пришла повестка, а дни летели один за другим так быстро, что назначенный день застал почти врасплох, когда Константин только-только закончил писать свою историю.

Глава 12

21 марта, Останкинский районный суд, Москва.

— Прошу всех встать! — произнесла худенькая запыхавшаяся девушка в сером платьице.

Процесс вел рослый судья с зачесанными назад седыми волосами и маленькими невозмутимо спокойными глазами. Он поприветствовал всех собравшихся, вытер лоб, открыл папку с документами и жидким голосом начал:

— Слово предоставляется стороне государственного обвинения. Прошу!

— Спасибо, господин судья, — произнесла прокурор, женщина среднего возраста с короткими светлыми волосами, и сделала глоток воды. — “Не навреди”, — именно так звучит основополагающий принцип медицины.

Она снова глотнула воду, потом продолжила:

— И сколько бы лет ни прошло, уверена, этот принцип был, есть и будет актуальным всегда. Целые поколения врачей упорно работали для того, чтобы эти слова гордо звучали сквозь века. Но в семье не без урода. На наших с вами глазах творится беспредел, который мало того, что не соответствует законодательству той страны, в которой мы живем и которую горячо любим (на этих словах женщина сделал паузу и посмотрела на судью), но и нагло попирает основы, на которых строилась медицина. После того, как обвиняемый Ресничка Константин Андреевич получил власть в больнице, он начал проводить бездумные реформы, которые не возымели поддержки ни среди персонала, ни среди пациентов, что в итоге и стало причиной того, что произошло. Прошу опросить потерпевшего, Лабзу Петра Аввакумовича, пусть он расскажет о случившемся.

Петечка растерянно встал, повращал глазами, набрался смелости и начал:

— Как же болит голова, — простонал он. — Буду краток, уважаемый суд. Я положил своего отца в данную клинику, помня о былой ее славе, когда главврачом работал еще отец обвиняемого. По прошествии нескольких дней нам позвонили и сказали, что отец умер. Сложно передать словами, сколько боли пришлось испытать нашей семье, которая вот уже много лет живет душа в душу, мы рвали на себе волосы, переживали, молились за упокой души отца, но… Это только половина беды, уважаемый суд, наша семья вследствие сложившейся ситуации понесла огромные финансовые потери. Нам выдали тело совершенно другого человека, уверяя, что это наш родственник. Естественно, мы позаботились о достойных похоронах любимого члена нашей семьи: были организованы торжества… — на этом месте Петечка запнулся и попросил воды. Выпив стакан, он продолжил:.

— Я имею в виду поминки, конечно же. Похороны на семейно-родовом участке, отпевание и все прочее. Наша семья уже погрузилась в глубокий траур, как вдруг выяснилось, что отец-то наш жив, его просто перепутали в больнице! Невозможно описать, какой эмоциональный шок мы испытали, а еще труднее передать, сколько сил, времени и средств, мы вложили в то, чтобы сейчас моего отца восстановили в правах как живого человека.

Он сел, и опять слово взяла прокурор.

— Уважаемый суд, на мой скромный взгляд, халатность и беззаконие, которые царят в больнице, требуют от правосудия жесткого и справедливого ответа. То, что мы услышали, — это позор не только для медицины, но и для всей нашей страны, такие люди не должны даже в мыслях касаться жизни других людей. А теперь, возвращаюсь к тому, с чего я начала. Поскольку Константином Андреевичем проявлена халатность, повлекшая серьезный ущерб для других лиц, а также с учетом всего вышеизложенного и для восстановления социальной справедливости прошу суд признать обвиняемого виновным по части первой статьи 293 Уголовного кодекса Российской Федерации и назначить наказание, предусматривающее запрет на осуществление медицинской деятельности в течение трех лет, а также штраф в размер трех окладов.

— Слово предоставляется стороне защиты, — сказал судья.

Адвокат, нанятый по рекомендации Даши, встал.

— Уважаемый суд, мой подзащитный является врачом высочайшего класса, на его счету сотни спасенных жизней, он прекрасно показал себя и на руководящей должности, когда работал заведующим онкологическим отделением больницы. Произошедшее есть не более, чем печальная случайность. У обвинения нет ни единого доказательства того, что именно Константин Андреевич отдал приказ о подмене, это произошло исключительно по воле самих пациентов, за каждым из которых была закреплена соответствующая койка, что и привело к путанице среди персонала. Осуждая одного из лучших московских врачей сегодня, мы рискуем столкнуться с тем, что завтра не будет специалистов, способных лечить нас самих. Ваша честь, прошу вас после удаления в совещательную комнату отнестись с пониманием к делу моего подзащитного, а также учесть весомое число его заслуг перед здравоохранением, и на основании всего этого признать его невиновным.

Судья взял ручку и начал что-то записывать.

— Подсудимый Ресничка, вам предоставляется слово!

Константин встал, он увидел в зале и Тишку, и Алису, и Гертруду Ивановну. По щеке последней катилась слеза, она неловко помахала рукой, но осеклась и полезла в сумку за носовым платком.

— Я солидарен с адвокатом, спасибо, — произнес Константин.

— У вас все? — спросил судья.

— Да.

— Хорошо, садитесь. Государственный обвинитель, реплики есть?

Прокурор бросила злой взгляд в сторону Константина.

— Ваша честь, я полагаю, что в деле достаточно доказательств для признания гражданина Реснички виновным именно в совершении халатности и причинении ущерба окружающим. Не могу согласиться с доводами защиты, что доказательств нет, они все представлены в материалах дела: это и показания персонала больницы, и результаты доследственной проверки.

— Подсудимый, реплики есть?

Константин встал и помотал головой.

— Вам предоставляется право выступить с последним словом.

Константин ухмыльнулся.

— Пусть всем всегда будет хватать снега!

Повисла тишина, судья наклонился и спросил:

— Это все?

Константин кивнул.

— Суд удаляется в совещательную комнату.

Судья встал, взял документы со стола и удалился. Время текло непростительно медленно, в зале было тихо, и только Константину казалось, что скоро с потолка пойдет снег, а значит, все будет хорошо. Но вот все встали, вошел судья, взял в руки папку и принялся зачитывать. Он долго говорил о материалах дела, биографии Константина, обстоятельствах случившегося, потом сделал паузу и провозгласил:

— Гражданин Ресничка признается судом виновным по части первой статьи 293 Уголовного кодекса Российской Федерации с наказанием в виде штрафа размером в 150 тысяч рублей и запретом на осуществление медицинской деятельности в течение последующих трех лет. Подсудимый, вам приговор понятен?

Константин кивнул.

— Судебное заседание объявляется законченным.

Прозвучал стук молотка, и люди начали медленно рассасываться из зала. Точно какая-то дымка заполнила голову Константина, к нему подбежали Алиса и Гертруда Ивановна, они что-то говорили, плакали, перебивая друг друга, но он их не слышал.

Константин вышел из здания суда, его сумасшедший взгляд уставился в одну точку, на виске пульсировал сосуд. Прошло десять лет с самой страшной весны в его жизни, когда он потерял свою любовь, и вот на улице снова март, и теперь он потерял последнее, что у него оставалось, — профессию. Все было кончено.

Константин брел вниз по улице, волоча за собой собственную тень, ругался с собаками, кричал на столбы и чувствовал, что жизнь остановилась. Смеркалось, наступала ночь, а он все бесцельно слонялся по городу с застывшей маской отчаяния на лице, сквозь которую изредка прорывался звериный вой. Он спустился в метро и сел в первый попавшийся вагон, вокруг не было никого, и только одна платформа за другой мелькали в темноте.

— Станция “Лазаревская”, — объявил женский чеканный голос, и поезд остановился. Вокруг не было ни души.

“Странно, раньше же в Москве такой станции не было”, — подумал Константин и из интереса вышел.

Он оказался один посреди огромного сводчатого зала, где по периметру были расставлены различные бронзовые скульптуры. Неожиданно Константин услышал лай, он раздавался откуда-то сзади, словно за какой-то очередной аркой сидела большая собака. Константин пошел в сторону звука и увидел, как бронзовая овчарка, сидящая рядом с мужчиной с винтовкой, уставилась в самую далекую точку зала и безустанно лает. Константин посмотрел туда же. И перед ним, будто сотканная из полупрозрачной ткани, оказалась его Богиня, от нее исходило золотое свечение, а вокруг кружились снежинки. В руках она держала бокал шампанского.

Константин приподнял брови и засмеялся. Ему точно было известно, что это означало. Это была та самая старая немецкая традиция! Согласно ей, в случае, если врач узнавал о смертельном диагнозе своего коллеги и надежд на выздоровление не оставалось, то он делал собрату по профессии последний подарок — бокал с шампанским. Именно такой подарок не так давно своему отцу сделал Константин.

— И все-таки ты пришла, — произнес он.

Богиня улыбнулась так, как умела только она, протянула руку и поманила за собой. Вдруг посреди стены открылось окно, Константин заглянул туда и увидел свой волшебный дом, где, как обычно, с потолка сыпал снег, а за праздничным столом собралась его большая семья. Сара руководила расстановкой сервиза, Дива распевалась в углу, а Альберт читал последние депеши из своих лабораторий.

— Пойдем к нам, там ты будешь счастлив, — произнесла Богиня.

Константин протянул ладонь, мило улыбнулся и оказалось, что разгладились его давние морщины, он сам помолодел лет на десять и засветился счастливым спокойствием.

— Я так давно ждал, что ты придешь за мной, — сказал он и коснулся окна, которое завибрировало. Его щеки тут же почувствовали настоящий северный мороз, по которому он так скучал. Влетел ветер и с воплем пронесся по всей станции.

— Так в чем же суть возвращения? — спросил Константин и шагнул в сугроб.

Станция метро обледенела, электрический свет на потолке замерцал и вскоре совсем погас, а самый юный волшебник северных полей уже купался в чистом декабрьском снегу.

Эпилог

Тишка сидел дома, читал утреннюю газету и попивал свежезаваренный кофе. После увольнения он решил покончить с медициной совсем, в его планах теперь было найти помещение под студию, набрать учеников и открыть собственную школу лепки из глины. Он мечтательно перепрыгивал со страницы на страницу, как вдруг на последней обнаружил короткую заметку и прочитал ее вслух.

— В 5 утра при открытии станции метро “Площадь Революции” возле бронзовой скульптуры пограничника с собакой было обнаружено тело Реснички Константина Андреевича, бывшего главного врача 13-ой московской больницы. Следов насильственной смерти обнаружено не было, подозрительных деталей тоже. На лице покойного застыла таинственная улыбка. Обстоятельства смерти выясняются.

Тишка многозначительно улыбнулся и тихо произнес:

— Всего вам хорошего, товарищ бессмертный мечтатель!