На полчасика в детство

Мы и наши животные

Наше с сёстрами детство проходило в подмосковном селе Никоновское. Другой жизни, кроме деревенской, мы в то время не знали. Проживала семья на окраине, удалённо от «удобств» цивилизации – за исключением электричества никаких коммунальных благ не предлагалось. Отапливались дровяными печами, долгое время обходились без газа, поначалу воду брали из колонки, а позднее папа провёл водопровод в дом и на участок. Зато уж раздолья не занимать! Живая природа, недалеко живописная и чистейшая речка Северка, деревню окружали грибные леса.

А домов у нас было целых два. Старенький домик являл собою настоящую крестьянскую избу со столетней историей. Он считался, а потом полноправно стал бабушкиным. Наш же дом стоял совсем рядом, через бабушкин огород, и его строительство происходило на моих глазах. К активной фазе приступили после рождения сестрички Лены, разница в возрасте с которой почти тютелька-в-тютельку 2 года. Между нашими днями рождения всего 11 дней, и оба праздника в разгар лета!

В 3 года, когда мои волосы отросли до самых плеч и красиво завивались внизу локонами, дом отделывали изнутри, и конечно я ежедневно «проводила там ревизию». Помню, как бегала по особо ароматному свежеоструганному полу, заглядывала в широкие трёхстворчатые окна. Хорошо запомнились лохматые клочки пакли в пазах деревянных стен. Я опасалась, что эти лохмотья останутся навсегда, чтобы пугать своим непонятным происхождением. Внимательно наблюдала за работой мастера, конопатившего стены и превращающего страшную паклю в аккуратные шовчики между брёвнами сруба. Я знала, что скоро мы переберёмся в этот светлый простор из тесного домика с узенькими окошками, и вертелась среди строителей. Строители разговаривали со мной, шутили, казалось, что ребёнок им не мешает. На время стройки они тут же и жили, спали прямо на полу, такой бродячий образ жизни был им привычен – где работают, там и питаются, там же спят.

Однажды мама обнаружила меня спящей среди прилёгших на отдых мужчин и конечно забрала домой, тогда ведь мы ещё жили у бабушки. А через некоторое время я начала чесаться и оказалось, что в моих роскошных волосах появились вши. Мама была в ужасе, и шебутного ребёнка обрили наголо. Остаться без волос это обидно, и вопиющая несправедливость вызвала много слёз. Утешали тем, что папа тоже лысый, даже бреет голову сам, ему так нравится, и я привыкну. Но уже в том возрасте я понимала, что есть отличие между лысым папой и лысой девочкой. Приходилось прятать голову под панамкой и даже под шапочкой с завязочками. После отрастания волос красивые локоны больше не появились, волосы навсегда стали прямыми, и мама заплетала их в косички.

В нашем деревенском доме не нашлось места ни аквариумам, ни клеткам с попугаями или канарейками, но под крышей на солнечной стороне каждое лето оживало гнездо ласточек. Мы считали их своими питомцами, хотя всего лишь любовались этими небольшими красивыми птицами с длинными раздвоенными хвостами, следили за их полётами, слушали их пение, ожидали появления птенцов в глиняном гнёздышке. Когда однажды ласточки не вернулись на родину, было очень печально. Что случилось с ними в период миграции, мы конечно так и не узнали.

Птицы, которые считались у нас домашними, служили не для красоты и ублажения слуха, а для вполне практичной цели – в качестве нашей будущей пищи. Мама предпочитала выращивать именно птицу, а не свиней, которых откармливали почти в каждой семье. Ежегодно в летний сезон на птичьем дворе наливались телом куры, утки, гуси. Кур-несушек высиживала наседка, а потом выгуливала их, квохтала, привлекая спешащую вослед ей стайку цыпляток к червячкам, жучкам, зёрнышкам. Она же зорко охраняла свой выводок не только от крупных хищных птиц, котов, собак, но и от проходящих рядом людей. Завидев поблизости воображаемую угрозу, она напыщенно раздувалась, казалось, что перья торчком, и противно клокоча, без разбега налетала на идущие ноги, норовя больно клюнуть и запугать их владельца. Мы с Леной дружно боялись наседок!

Но нам и самим приходилось быть «наседками» для купленных цыплят мясных пород и утят. Цыплята принимали меня за свою маму, кучкуясь у ног и прижимаясь к ним, угнёздываясь на стопе, и поначалу это очень смешило. Крошечные птенчики клевали на моих ногах все пятнышки – от укусов комаров и круглую родинку возле колена. Но когда птенцы подрастали, такое внимание казалось уже не приятным, а назойливым и порой болезненным.

Питомцы ходили за мной по пятам, но стоило отлучиться в дом или к подружкам, как они принимались вызывать меня нестройным писклявым хором. Надоедали за лето, ужас как! Не могла дождаться, когда они подрастут и станут самостоятельными. Приходилось присматривать и за утятами, но не так хлопотно – те гуляли не вольно, а внутри невысоких прямоугольных вольеров с защитной сеткой сверху от мелких хищников. Через пару лет в таких же низких клетках стали подращивать и мясных цыплят, что весьма радовало. Служба «наседкой» оставила неизгладимый и не самый приятный след в памяти. Вот гусей мы никогда не «пасли», сначала за ними приглядывала высидевшая их из гусиных яиц курица, а вырастая, гуси сами никого к себе не подпускали, вытягивая шеи и устрашающе шипя.

Наверное, я в какой-то степени чёрствая, но не помню никаких страданий из-за того, что мы ели выпестованных нами животных. Родители не заостряли внимание на их забое и как-то сумели внушить, что домашний скот и птицу выращивают для того, чтобы их есть, чтобы жили мы.

Из животных в доме всегда присутствовали кошки. С детского времени мне запомнилось, что кошек звали Мурками, даже когда их одновременно стало две, а мальчиков называли Мурзиками и Барсиками. Мурзики и Барсики у нас надолго не задерживались, находились для них новые хозяева. А вот на кошечек спроса не было, хотя по факту они оказывались более усидчивыми охотниками на мышей и даже крыс, чем коты. Старшая Мурка, короткошерстная серо-коричневая с чёрными полосами, удивляла крупными и умными глазами. Сейчас я вспоминаю её, как очень красивую, хотя определённо беспородную. Особенностью Мурки, как мне казалось, являлось то, что каким бы цветом шкурки не обладал отец котят, они все перенимали окрас матери. Когда дочь Мурки выросла, различить их можно было лишь интуитивно, чувствуя «мудрость» старой кошки на каком-то мистическом уровне. На самом деле мама топила новорожденных котят, чтобы они не слишком расплодились, и кошачья генетика наделяла их разными окрасами, но я не знала об этом до поры до времени и считала Мурку особенной.

Мурка была аккуратной и достаточно умной, чтобы не подвергаться наказаниям за туалет в неположенном месте. Но у неё имелась одна пагубная страсть, за которую её наказывали неоднократно, но так и не смогли полностью искоренить – зависимость от свежих огурцов. Огурцы кошка любила до умопомрачения. Летом она знала, где они растут и лакомилась непосредственно на грядках. Хорошо, что её потребность в огурцах не была настолько критичной, чтобы скрипя сердце не мириться с ней. Как бы не спешили собрать свежий урожай, обязательно попадались слегка покусанные или прилично погрызанные огурчики. Свою страсть Мурка сумела передать и Мурке-дочке. Это летом, со скрипом, но можно было смириться, а вот зимой такая тяга к семейству мелких тыквенных заставляла кошку по нескольку дней прятаться от гнева хозяев. Я помню всего один такой случай, когда мама похвалилась, что в магазин к 8 марта завезли тепличные длинноплодные огурцы, и она успела купить парочку к празднику. Уж поверьте, в 60-х годах в деревне овощной свежак был дефицитным товаром. На улице в ту весну не морозило, температура как в камере холодильника, которого у нас тогда ещё не было, и мама оставила огурцы завёрнутыми в газету в сенях (неотапливаемое помещение). Но когда собралась готовить праздничный оливье, оказалось, что в порванной газете вместо двух длинных огурцов сиротливо лежали два обгрызанных кончика с хвостиками от огуречных плетей.

Не знаю, как у нас появилась Жулька, помню только, что я уже готовилась к поступлению в 1-й класс. То ли она приблудилась, то ли кто-то предложил папе взять эту собаку для охраны недавно построенного дома. Если второй вариант, то папу жестоко обманули. Жулька так никогда и не стала прилежной охранницей. Жила она в сарае для сена, под которым был выкопан так необходимый в безхолодильниковом хозяйстве погреб. Внизу стены для Жульки прорезали полукруглое отверстие, и она считала сарай своим домом. Правда, никогда не препятствовала заходить в него. А вот ей иногда приходилось терпеть трёпку от Мурки, если её котёнок подходил к отверстию на опасную близость. Не важно, что собака не собиралась его трогать! Для острастки на будущее кошка разъярённой тигрицей с боевым воплем набрасывалась на спокойно выглядывавшую из отверстия Жульку, впиваясь в её морду всеми когтями. Пары таких наездов хватило, чтобы при появлении на подворье кошки Жулька мгновенно пряталась внутри своего жилища, иногда подтягивая лапой вынырнувшего на волю щенка.

Бродячая натура Жульки способствовала тому, что у неё постоянно появлялся приплод. Я не помню её без щенков. Папа пытался держать собаку на цепи, но тогда все деревенские кобели, которых выпускали погулять, вертелись возле неё, а вот они уже вполне могли не впустить законных хозяев не только в сарай, но и на крыльцо дома, охраняя подходы к своей подруге. Попутно они вытаптывали огород из-за недостроенного забора, выли ночами под окнами и причиняли не только дискомфорт, но и серьёзный ущерб. Лучшим вариантом было предоставить Жульке свободу, что и сделали. Она носила ошейник, не прикованный к цепи, уходила гулять, появляясь дома для того, чтобы поесть и покормить щенков, пока те были маленькими.

Всех щенков оделяли кличками мы с Леной, поэтому их имена дублировали прозвища книжных собачек – Тузик, Шарик, Бобик, несмотря на то, что нарисованные Шарики и Бобики были мелкими дворняжками, а наши собаки вырастали в крупных псов, в которых ощущалось родство с немецкими овчарками. Благодаря такому экстерьеру, щенков охотно разбирали по соседям сторожить двор. Кто-то переименовывал подрастающих собак, а кто-то из соседей так и продолжал называть Шариком свирепого стража. Одного из щенков взял отец моей подружки-одноклассницы Люси, забрал он его совсем маленьким, наверное, специально из-за дочки, чтобы та нянчила щеночка. Таким образом прививали ей любовь к животным. Судя по прозвищу – Барсик – назвала его, конечно, тоже дочка. Когда я об этом узнала, то страшно удивилась, у меня уже устоялось убеждение, что Барсик – кошачье имя. Но Люсин папа переубедил, что собаке вполне подходит такая кличка, ведь Барсик это уменьшительное от «барс». Барс же – крупное и свирепое животное семейства тигриных.

Не удивительно, что в следующем помёте Жульки наряду с Тузиком и Шариком у нас появился Барсик, которого вскоре забрал себе наш дедушка, проживавший на другом конце села. Но мы с Леной лопухнулись – Барсик оказался сучкой... Было незаметно, чтобы дедушка огорчился, но он слегка изменил кличку, называя свою собаку Баской. Вместе с ней он ходил на рыбалку и за грибами, без поводка. Но не позволял ей бегать по деревне одной и не привечал «женихов». Забор у него хоть и не был крепостным укреплением, но его прочности хватало, чтобы похотливые кобельки не разломали штакетины. От сарая к дому дедушка протянул проволоку, на которую надевалось кольцо с цепью, позволявшее Баске бегать по двору почти без препятствий и не пойти по стопам своей легкомысленной родительницы. Казалось, что она вполне довольна своей собачьей жизнью.

А первого Барсика застрелили... Родители Люси задумали переезд в город, и собака была лишней. Я не могла понять, зачем они так поступили. Люсин отец совершил это убийство, наверное, из гуманных соображений, чтобы по деревне не бродила брошенная собака, но я не могла смириться с радикальным решением. Невообразимо жалела милого и радушного Барсика! И долго потом переживала. Зачем мне тогда сказали правду? Может быть, я слишком настойчиво выспрашивала, кому они отдадут собаку, а, может быть, мужчине не хватило деликатности не расстраивать чужого ребёнка, для своей-то дочки наверняка придумали трогательную историю о пропаже её любимой собачки. Трагедия очернила последние минуты общения с подругой, как будто она тоже была виновата в злодеянии. Но моей деликатности хватило ничего ей не сказать, и после её отъезда я часто тосковала по ней.

Наверное, нашу Жульку тоже застрелили, но догадалась я об этом, когда уже была взрослой. А так – потерялась и потерялась, погрустили и забыли. Через какое-то время папа, наконец, достроил забор вокруг участка, и уличные собаки больше не вытаптывали огород. А у нас подрастал Тузик, который на всю жизнь остался не столько охранником, сколько ласковым псом, который мог вытерпеть от детей любую шалость, даже несправедливую, но с щенячьего возраста до дрожи боялся кошек.

Хотя Тузик вёл классический образ жизни дворовой собаки – спал в построенной для него будке, пристёгнутый ошейником к цепи, и охранял дом от нежданных пришельцев, – мы с Леной помнили его тёмным пушистым косолапым комочком, который рос вместе с нами, с которым мы играли, которого брали на прогулки.

Крайний ряд домов напротив нашего дома задними фасадами выходил на уходящее вверх по склону совхозное поле, но сначала слегка под уклон шли хозяйские картофельные участки. А на границе частного и государственного полей пролегал умеренно широкий овражек, названный Репенкой. Дети с нашей и соседней улиц с удовольствием играли в нём, в том числе и мы с Леной. Летом на склонах Репенки и поверху расстилалась ковром трава с луговыми цветами, стрекотали кузнечики – чудесное место и для спокойных, и для активных игр. Зимой в овраге было интереснее и проще строить снежные домики, чем на поверхности. А вот весной Репенка становилась опасным местом – снег с поля и частных участков, растаивая, стекал водой со склонов, заполняя овраг до краёв и выше, вода стремительно неслась к реке, которая тоже выходила из берегов. Разлив Репенки частично захватывал огородные пашни и совхозное поле. Дети знали о серьёзной глубине ручья, но всё равно играли неподалёку.

Какое удовольствие было наблюдать за пенящимся потоком, пускать вплавь пластины остекленевшего снежного наста, следя за тем, как они подплывают к бурлящей середине ручья и, подхваченные стремниной, несутся дальше! Чем не кораблики? Тузик бегал на Репенку вместе с нами и однажды потерялся. Мы с Леной страшно испугались за него, боялись, как бы он не утонул, высматривали – вдруг он плывёт в ледяной воде и не может выбраться. Я побежала за папой, чтобы собрать спасательную экспедицию. Папа поругал Жульку, что та не следит за детёнышем. Но даже с папой Тузика мы так и не нашли. Вечером дома нас придавило горе. А утром неизвестно откуда щенка привела непутёвая Жулька!

Коты и собаки были не единственными нашими животными. Кроме птичника обеспечивал семье питание домашний скот. В хлеву бабушкиного подворья круглый год жили корова и отара овец. Время от времени у коровы появлялся телёночек, которого можно было гладить и кормить хлебушком или травкой. Телёночек рос и превращался в почти взрослую корову или бычка, и его продавали. Овцы тоже плодились и размножались – рядом с кудрявыми ярками и баранами бегали на тонких ножках симпатичные ягнятки. Я с ними знакомилась ещё зимой – после рождения их приносили в дом. На бабушкиной кухне за печкой был огороженный калиткой закуток, к которому мы с сестричкой постоянно липли, наблюдая первые расползающиеся шаги ягнят и их уверенные прыжки через несколько дней. Кормили невесть откуда появившихся зверюшек молоком из соски, гладили мягкую шёрстку, разговаривали с ними, пока у них не укреплялись ножки для жизни рядом с родителями в хлеву. Ненавязчиво я постепенно узнавала, откуда же появляются ягнятки, котятки, щенятки, не проводя аналогии с людьми. Насколько помню, интерес к тому, откуда берутся дети, появился только в 1 классе после подслушанных разговоров мальчишек-одноклассников. До этого даже чья-то замеченная беременность не вызывала скрупулёзных расспросов. Так и должно быть, ведь и у животных родятся маленькие детки.

Хлев не отапливался, но особо морозно там никогда не было. Толстая соломенная подстилка сдерживала холод от земли, а животные согревали овчарник своим дыханием. Младшее поколение прижималось к обросшему густой шерстью старшему и согревалось от него.

С наступлением летнего тепла взрослых овец стригли, как для спасения от жары, так и для последующей продажи шерстяного руна, одного из способов заработка в деревне. Бабушка и сама пряла пряжу, а после обвязывала семейство носками и варежками. Стрижка для любопытных детей была не менее интересна, чем игры, хотя мы только наблюдали и при необходимости пытались успокаивать голосом испуганных страдалиц. По очереди овцам связывали ноги, и они начинали блеять и нервно подрагивать из-за непривычной позы и страха. Овцу клали на бок поверх специального покрывала и особыми ножницами срезали прядями полоски шерсти. После стрижки овечки казались худенькими и полосатыми, пока у них не удлинялся новый мех.

С расцветающей весны до предзимья скотину выгоняли на выпас. По дороге мимо наших домов ежедневно проходило стадо, казавшееся мне огромным. Утром я не часто наблюдала выгон скота, слишком он был ранним, а вот по вечерам, завидев подходящее к околице стадо, мы с подружками спешили укрыться в чьём-нибудь дворе и через заборы наблюдали, как сытая скотина проходила мимо. Коровы мычали, овцы блеяли, река животных текла, обдавая нас запахом травы, молока и свежего навоза.

Наверное, ни разу я по доброй воле не пропустила встречу возвращающегося по своим домам стада, радостно узнавала нашу Милку, привычно пугалась коров с длинными рогами. Рога нашей коровы страшными не казались.

После переселения в новый дом, участок, к нему примыкающий, был огорожен лишь столбами и двумя рядами поперечных перекладин. Полноценный забор папа строил очень медленно, другие дела отвлекали. А меня такая загородка тревожила – как бы овцы не забрели в наш огород через пространство между слегами! А вдруг коровы перепрыгнут невысокий для них барьер? А вдруг это будут не коровы, а страшный бык, движения которого идущий за стадом пастух регулировал длиннющим хлыстом?

Мне в то время частенько снились однообразные сны-ужастики, как я удираю от быка или коров, перепрыгнувших символический заборчик и несущихся за мной по саду-огороду, но всегда на моём пути возникало спасительное окно, и я успевала запрыгнуть на завалинку и перелезть через открытые створки в дом, радуясь очередному облому для свирепых животных, какими они казались во сне.

Стадо паслось вблизи леса и в самом лесу, при этом земля среди растущих берёзок превращалась в месиво, неприятно пахнущее. Но в этом месиве оставалось много островков сухой поверхности, на которых трава была вся съедена, но обильно росли грибы. Когда мы специально ходили за грибами, то обязательно сворачивали на пастбище. Тётя Вера, бабушкина сестра, которая, приезжая по выходным, всегда брала меня с собой в лес, обычно предвещала приближение пастбища прибауткой: «Хорошо в краю родном, пахнет сеном и говном». Сама при этом смеялась и конечно ни разу не ошиблась. Коровы, оказывается, лопали сырые белые грибы, но только шляпки, и на «островках» мы порой находили немало мясистых ножек от беленьких. Но белый гриб и ножкой ценен.

Лет с четырёх я иногда ходила с бабушкой на дойку. Она брала с собой подойник – специально предназначенное для молока ведро, – и мы отправлялись на место отдыха коров, которое пастух организовывал в определённое время для дневной дойки. Пока мы шли к лесу и потом обратно к дому, разговаривали на разные темы, пели песни. У бабушки был слегка надтреснутый, негромкий, но чувственный голос, пела она старинные песни, которых я в тот период нигде больше не слышала. Потом узнала, что эти песни в основном из репертуара Лидии Руслановой. Рассказывала бабушка и о самой певице, о её трудной судьбе, но конечно такие беседы были не в 4 года, а позднее. Бабушка любила поговорить о дореволюционной жизни в деревне, об организованном при советской власти колхозе, о своих и, значит, моих тоже, предках. Иногда пересказывала прочитанные книги. Я, наверное, чувствовала усталость, всё-таки целый километр однообразной ходьбы, ни попрыгать, ни подурачиться, но раз не отказывалась от следующих походов, значит, интерес к ним превышал усталость.

По окончании школы уже не я наблюдала за жизнью наших животных. Постепенно появились другие кошки, после смерти Тузика – другие собаки. Выращивали на еду не только птицу, но ещё и кроликов, на которых было забавно смотреть. Когда не стало коровы, не только в нашем доме – пастух перестал гонять на выгул стадо – пришлось отказаться и от овец. Ушли из жизни папа и бабушка. А мама увлеклась козами, сама их пасла за Репенкой, вернее привязывала на верёвках к колышкам. Ей помогала подросшая младшая сестрёнка Оля.

Мой дедушка

Андросову Василию Емельяновичу и Андросовой Наталии Яковлевне ПОСВЯЩАЕТСЯ

Так случилось, что у меня был один дедушка, папин папа. Мамин отец погиб на фронте, и я видела лишь единственную его фотографию. Обоих дедов звали Василиями, но мы с сестрой знали только одного дедушку Васю, называя его просто дедушкой, без упоминания имени.

Дедушка жил на другом краю села в совхозном двухквартирном доме. Три небольших комнаты. Почти в центре квартиры, выдаваясь во все комнаты, а передней частью с заслонками в прихожую-кухню – русская печь. Нижним «этажом» – глубокий просторный подпол. Идеально чистый двор перед домом, спереди вдоль загородки засаженный невысокой бузиной, с боковой стороны у дороги – акацией. А сзади сад и огород, окружённые забором из штакетника. Мебель в квартире была старинная, реквизированная когда-то из усадьбы бывшего владельца села Никоновское, уездного предводителя дворянства князя Оболенского, приобретённая в совхозе. В родительском доме в тот период моего детства настоящей мебели вообще не имелось, а у бабушки Паши, которая жила рядом, из деревянной меблировки только стол, табуретки, да простецкий самодельный комод с выдвижными ящиками. Правда, в сенях ещё стояли допотопный двустворчатый шкаф и несколько сундуков. Папа же сколачивал для нашего дома полки для посуды и продуктов, да ниши для одежды без дверец, занавешивали их шторками. В дедовом доме мебель восхищала и пробуждала фантазии.

В центральной комнате потрясал размером и необычностью громоздкий буфет красного дерева. В первую очередь впечатлял фигурный козырёк с упирающимся в потолок резным гребнем, на котором выделялись выточенные из цельной древесины декоративные листья с завитками. Косы из деревянных листьев украшали пространства между дверцами. Я в те времена не слышала об искусстве резьбы по дереву, антиквариате, но чувствовала величие и красоту необыкновенного шкафа. Самым интересным мне тогда казалось невысокое пространство между верхними и нижними шкафчиками – там, на задней стенке, было настоящее зеркало! А впереди него, отражаясь, стояли некоторые предметы – часы-будильник, жестяные коробочки от чая, несколько небольших фарфоровых статуэток и конфеты на блюдечке! Это для нас с Леной. Иногда мы не дожидались, когда дедушка угостит сам, зная, что конфеты всё равно нам достанутся, и обнаружив их, радостно забирали, делясь между собой, опережая угощение. Я любила корчить рожицы узкому длинному зеркалу, которое слегка уменьшало моё изображение.

Ещё в той комнате стоял массивный письменный стол на двух тумбах с дверцами, покрытый сверху зелёным сукном, с кучей выдвижных ящиков, в которые мы с сестрёнкой любили заглядывать, чтобы порыться в разной мелочёвке. Бумаги и папки мы не трогали. Дедушка такие игры не запрещал, но при условии ничего не выносить из дома и убирать «игрушки» на своё место. Под столом можно было прятаться, а на его поверхности стоял самый настоящий телефон, как у Корнея Чуковского из книжки – тяжёлый, чёрный, с увесистой трубкой. Дедушка был на пенсии по возрасту, не мог больше работать из-за того, что у него дрожала рука при письме, а писать главному бухгалтеру приходилось много. В телефон мы конечно тоже играли, но как-то так получалось, что не раз роняли его, пока вконец не разбили... Но аппарат уже не нёс той службы, как в бытность дедушки ответственным работником совхоза, поэтому нам с Леной не так уж сильно досталось в конце концов, когда корпус телефона уже нельзя было склеить.

С письменным столом связано ещё одно наше озорство, которое могло привести к большой беде. Мне помнится, что инициатором проделки была Лена, но возможно всё было наоборот, просто я сама себя оправдывала. Мы тогда стащили у дедушки спички и две папиросы и пытались их курить, я – сидя под столом, а Лена под стулом рядом, накинув на него какую-то шаль, чтобы лучше спрятаться. Но нас быстро разоблачили и задали трёпку. Не буквально, не били, но устыдили до красных ушей и долгой памяти о шкодничестве, объяснив, что с огнём играть опасно, а курить детям вредно.

Во дворе, задней стенкой ограничивая участок, находился сарай с мастерской, а рядом с ним – хлев для коровы, но я корову не помню. А вот мастерская до сих пор в глазах стоит. Довольно просторная и очень аккуратная. Пол земляной, но утрамбованный и чисто выметенный, инструменты и разные мелкие детальки разложены по ящичкам. Два узких стола-верстака у стен, достаточно света. Там было интересно играть, получив разрешение от деда с условием – всё, что брали для игры, положить на своё место.

Говоря о дедушке, нельзя не упомянуть бабушку Наташу. Если с дедушкой прожито немало запомнившихся дней, то бабушка на моей памяти всё время болела и в основном лежала. Самое яркое воспоминание – бабушка сидит на стуле возле крыльца дома, соседка причёсывает её длинные седые волосы, а я – на корточках, по другую сторону крыльца, во что-то играю. Была тёплая осень, солнечный день. Бабушка смотрела на меня добрым взглядом, улыбаясь, и позвала: «Коця моя, йди до мене». Я подошла, прижалась к бабушке, она обнимала меня и гладила по голове, спинке, приговаривая что-то ласковое. Много позднее я поняла, что бабушка прощалась со мной, через несколько дней её не стало, она ушла на вечный покой в начале октября.

Бабушка Наташа говорила с сильным украинским диалектом, но всё было понятно. Когда я повзрослела, от своих родителей узнала, что дедушка совсем молодым полюбил её и даже рассорился со своей семьёй, которая препятствовала его женитьбе, так как он был родом из крепкого крестьянского хозяйства, а Наталия из бедной многодетной семьи соседнего села, но труд она выбрала не по сермяжной стезе, а сестрой милосердия.

Бабушкина смерть стала для меня первой из череды потерь последующих лет. Я ещё не понимала, что такое смерть, хотя слышала иногда в деревне похоронную музыку, от которой хотелось плакать. Что-то мне объясняли, но я не могла ещё прочувствовать, не осознавала и не задумывалась. На похороны съехались родственники. Впервые я увидела бабушкину сестру, тётю Варю с Украины, брата Дмитрия с сыновьями, которые жили в Москве. Папин дядя занимал какой-то важный пост, вырвался при советской власти из бедноты, выучился, высоко поднялся по карьерной лестнице.

В комнате на письменном столе стоял гроб, вокруг теснилось много людей, но поначалу я не обращала на них внимания, бегала за котом по дому. У бабушки был огромный чёрный кот, который всегда находился около неё, про которого дедушка говорил, что мыши с его хвостом играют, а в тот день кот бродил неприкаянный и шарахался от меня, когда я к нему приближалась. Я, для своих едва достигнутых семи лет, была высокой, казалась на пару лет старше, и, наверное, людям было странно, что такая большая девочка играет, когда все прощаются с её бабушкой. Тётя Варя подошла ко мне и смогла доходчиво объяснить, что бабушка ушла из жизни навсегда, что я никогда больше её не увижу. Она подвела меня к столу поближе, и я, наконец, почувствовала, что означает этот момент – расставание навсегда. Потом долго, горько и навзрыд, плакала, что меня уже начали успокаивать со всех сторон, но я этого не слышала, только одно думала, что бабушки больше никогда не будет, сердце разрывалось от горя. Это «никогда» представлялось таким огромным и неотвратимым, зловещим и полным отчаяния, что ещё долго мешало засыпать по вечерам мыслями о невозвратимой потере. Я тихонько плакала, накрывшись с головой одеялом, страдая, что бабушке плохо под землёй, что никогда-никогда она уже не погладит меня и не заговорит своим напевным голосом.

Смутно помню, когда, ещё ходячая, бабушка Наташа угощала меня печёной тыквой, и как мне эта тыква не понравилась. Про кабачки, цветную капусту и фасоль я тоже впервые узнала на дедушкином с бабушкой подворье, диковинные овощи так же поначалу не произвели впечатления. Что мне нравилось в саду папиных родителей, это огромная старая яблоня, каждое лето обильно увешанная мелкими, сладкими, почти прозрачными яблочками, под ней было много места для спокойных игр с куклами и посудкой, а ещё – созревающая по осени жёлтая слива. Восхищали огромные помидоры, выращиваемые дедушкой, сорта Бизон. В жаркое лето они постоянно стояли в воде, которая сливалась из бочек с рыбками. Никаких теплиц в то время не было, но помидоры созревали до сахарной спелости и были необычайно вкусными.

В огороде возле калитки каждое лето соединённо стояли две бочки, в которых ежедневно обновлялась вода, чтобы там вольготно жили рыбки. Такой себе деревянный аквариум, только рыбки там плавали крупные и, по мере увеличения их численности, отправлялись на кухню, на съедение. В бочках были отверстия для шлангов, чтобы не переливало сверху, и рыбки не падали с водой на землю, излишки стекали в огород.

Дедушка был страстным рыболовом. Рассказывал, как «ещё до войны ловил в нашей Северке сомов, а сейчас в реке такой крупной рыбы не водится». Благодаря дедушкиным уловам, я с малого возраста знала, как выглядят окунь и лещ, налим и щука, что плотва – самая маленькая речная рыбка, какой вкус у настоящей ухи. Даже помню, как соблазнительно выглядела и ароматно пахла уха на второй день после приготовления. Холодильника не было, зато подпол достаточно остужал, чтобы бульон превращался в дрожащую юшку. Её приятно было есть холодной.

Иногда дедушка приглашал меня с собой на рыбалку, учил нанизывать червячков на крючок, следить за поплавком. Не помню, чтобы мы ходили на рыбалку вместе с Леной, наверное, дедушка брал нас с собой по очереди, чтобы не присматривать одновременно за двумя внучками. Несмотря на приятное времяпровождение, фанатом рыбной ловли я не стала, мне больше нравилось просто путешествовать, ходить босиком по мелкой, за плотиной, речке, разгонять мальков руками или сачком для бабочек, искать на речном дне гладкие разноцветные камешки, которые, высыхая, теряли свои сочные цвета. Помню самодельное ведро для пойманной рыбы, чтобы донести её до дома не уснувшей. Ведро было не обычное, с какими ходили за водой, а прямое цилиндрическое с крышкой в просверленных дырочках, пропускавших воздух, которая открывалась только наполовину, откидываясь по диаметру на специальных аккуратных петельках, имела пружинящую застёжку. Сейчас я бы сказала о том ведре, что оно было сделано не только качественно, но и со вкусом.

Дедушка был мастером на все руки. Сам делал крючки и блесну, то ведро тоже смастерил сам. Я даже не знаю всего, что он умел делать и делал. Мне запомнились некоторые поделки из стали. Такая сталь в форме небольших полых тонкостенных усечённых конусов с круглыми боковыми отверстиями была предназначена для какого-то оборудования на совхозной ферме, а после реконструкции того оборудования, металлолом был выброшен на свалку возле леса. Я видела завалы этих непонятных «формочек» на той свалке, они привлекали своей чистотой и отсутствием ржавчины, лёгкостью и возможностью набрать их много, вкладывая непонятные изделия друг в дружку. Только не могла сообразить, как в них играть – было бы у них донышко и не было боковых дырок, тогда они могли стать игрушечными кастрюльками, а так – пустое дело. А вот дедушка нашёл им применение: клепал настоящие толстодонные кастрюли и необходимые в хозяйстве предметы, предварительно перековывая и утолщая стальные заготовки. Одна восьмилитровая кастрюля в моей семье пережила дедушку на 58 лет и до сих пор используется на кухне моей младшей сестры Оли, не потеряв ни ручек, ни формы.

Мастерил поделки дедушка не только для себя, но так же друзьям и соседям в благодарность за помощь, которую они иногда оказывали, и просто в подарок. Когда бабушка заболела и обездвижила, одна соседка приходила доить корову, пока ту не продали, а дедушка помогал соседке своими умениями. Однажды я вместе с дедушкой ходила в магазин, где он презентовал продавщице лёгкий стальной самодельный совок для сыпучих продуктов, примерно на килограмм крупы. Этот совок я ещё долго видела в руках продавцов, когда ходила за покупками, став старше. Каждый раз с теплом вспоминала о том дне, когда мы с дедушкой дарили его, как и самого дедушку, ушедшего из жизни в мои десять лет. Когда же после окончания школы я увидела в руке продавщицы стандартный алюминиевый совок, то словно струна в душе лопнула, дедушкин совок, оказывается, был одной из связующих нитей с детством.

Дедушка был отличным сапожником – подшивал валенки и ремонтировал разную обувь. Валенки ручной валки очень мягкие и тёплые, но быстро промокают без галош, а в резиновых галошах иногда бывает скользко. Так вот, дед пришивал на подошву снизу толстенную валеную стельку, чтобы внутри дольше сохранялось тепло, и подтаивающий снег не проникал вглубь, ну, если конечно хозяин подшитой обувки не ходил по лужам. На валенки под галоши пришивал кожаные запятники, чтобы не протирались нежные войлочные пятки сапог. Ремонт был с гарантией качества – по нескольку лет, а то и до полного износа валенок сохранялись и усиленная подошва и задники. Нравилось смотреть, как дедушка пропитывал нити для работы с обувью пчелиным воском. Я любила гладить ладонями округлые по краям цилиндрики сплавленного воска, наслаждаясь их мыльной гладкостью и какой-то особой теплотой. Пчеловодством дед тоже увлекался, хотя пасека была небольшая. В ту часть сада, где властвовали пчёлы, мы с Леной ходить опасались.

Дедушка когда-то сам валял валенки, и даже шил кожаную обувь. Я не видела, как он валяет или шьёт сапоги, но его швейная машинка была настроена на кожу, а в мастерской хранилось несколько самодельных разборных деревянных колодок разных размеров. Каждая колодка для взрослой обуви разделялась на три части – пяточную, среднюю и мысочную, в то же время они изящно соединялись друг с другом и могли использоваться в целом виде, сохраняя крепкость конструкции. Думаю, что были ещё колодки для голенищ сапог, но либо они меня тогда не впечатлили, либо хранились в другом месте.

А ещё наш дедушка чинил часы, от маленьких наручных до больших настенных. В его доме было несколько разных часов с кукушкой в резном деревянном корпусе, подозреваю, что он смастерил их сам, но точно не знаю, не догадалась в своё время спросить, а сейчас не у кого...

Дедушка любил природу и не только рыбу ловил. Иногда предпочитал побродить по дальним лесам, собирая грибы, особенно когда у него появилась постоянная спутница – собака Баска. Мои родители удивлялись, где он находил такие огромные белые грибы, шляпки которых порой не влезали в ведро. Наверное, он бродил по нехоженым местам, а глаза уже слабо видели, чтобы заметить мелкие крепкие грибочки. Кстати, после смерти дедушки Баска пропала, как пропал и бабушкин кот после её ухода. Все решили, что он тоже ушёл умирать. Но Баска была молодой собакой. Хотелось верить, что спокойную и смётливую псину забрал к себе кто-то из соседей.

Бабушка Наташа очень хорошо готовила. Мама рассказывала, что училась готовить еду у неё, а мамина еда была самая вкусная из той, что я ела в своей жизни. Но и папа мой умел и любил готовить. Как и дедушка. Ему не требовалась кухарка, когда он потерял супругу. Кроме ухи его приготовления, я помню вяленое мясо полосками и копчёное сало. «Коптильня» была у него на чердаке, копчение и вяление производились без огня, от солнца. Но деталей я не знаю. Помню вкус сала, оно мне в детстве не нравилось, хотя я та ещё придира к еде была. А вот будучи уже в возрасте, у кого-то пробовала сало «холодного» домашнего копчения, и меня захлестнуло воспоминаниями детства, вкус и запах оказались знакомыми и, как ни странно, теперь приятными.

Самое необычное и знаменательное – дедушка был замечательным рассказчиком! В последнее и предпоследнее лето дедушки мы с сестрой часто бегали к нему, а в сырую погоду и зимой он приходил к нам. А уж на праздники был самым желанным гостем. Он любил рассказывать разные байки и длинные истории, а гости – наши многочисленные родственники по маме – любили его слушать, комментировать, делиться своим. За разговорами целый день за накрытым едой столом проводили. Алкоголем никто не увлекался, кроме моего папы, который и ел и пил в удовольствие и рано уходил отдыхать. Мы с Леной убегали на улицу играть с подружками, набегавшись, возвращались домой перекусить, а гости всё ещё увлечённо слушали дедушку.

Иногда я прислушивалась и даже запомнила несколько его рассказов. Одним из пугающих был рассказ о командировке в какой-то город или посёлок, где под гостиницу отвели огромный дом бывшей помещичьей усадьбы, в котором никто не хотел останавливаться на ночь, хотя гостиница работала. Ему пришлось ночевать одному, он сам не испугался предупреждений, что ночью по дому гуляет привидение бывшей барыни, погибшей накануне предстоящего отъезда за границу. В то время он был беспечен и молод, не суеверный. Однако ночью проснулся и увидел возле двери колышущуюся белую тень, замер и через полуприкрытые веки наблюдал, как тень, приближаясь, всё больше походит на женщину, которая у койки остановилась и некоторое время смотрела прямо на моего будущего дедушку. Потом удалилась и, вернувшись к двери, растаяла. Дед, по его словам, не только глаз уже сомкнуть не мог, но даже свечу на тумбочке у изголовья зажечь не осмелился, а с первыми лучами солнца вскочил, быстро оделся, подхватил свой портфель и был таков.

Ещё одну историю запомнила, над которой все смеялись. Дедушка сдабривал её намёками на не совсем приличные действия персонажа, о котором рассказывал. Рассказ был про солдатика, часть которого стояла недалеко от села, а в самом селе жила молодая вдовушка, в которую парень влюбился и бегал к ней по вечерам в самоволки. Однажды в приближении грозы солдат побоялся пережидать непогоду и опоздать на поверку, поэтому быстро пошёл, да не по дороге, а напрямки через кладбище. Не было бы сюжета, если бы он спокойно добрался до своей части. Не повезло ему, что кто-то в той деревне накануне умер, и была приготовлена могила, вот в неё парень и попал в предгрозовой темноте, да ногу сломал, не смог из ямы выбраться. Через какое-то время пошёл ливень, а в могилу свалился ещё один «постоялец» – заблудившийся козёл, которого пришлось успокаивать, зато с ним оказалось теплее пережидать время, когда могут появиться люди, несмотря на больную ногу и тяжкий дух козлиного мускуса. Ночь боец приготовился пережить на пару с козлом и даже начал засыпать. Но вдруг услыхал голос, громко певший какую-то революционную песню, подбадривающую владельца того голоса, это шёл с работы знакомый паренёк, Гаврила. Солдат побоялся окликнуть парня, чтобы того не напугать, и лихорадочно соображал, как бы попросить у него помощи. Но тот по закону подлости попал в эту же могилу! Да ещё с доской, которую утащил на работе и нёс домой, потому темноты и дожидался. В двух шагах от пострадавшего живой человек, который может помочь вылезти из ловушки, но как ему об этом сказать? Парень и так завыл от страха, хорошо, что не от боли, ему повезло ничего не сломать. Первым «заговорил» козёл, мекнул, почувствовав прибавление в «команде», небольшое земляное «помещение» наполнилось ароматом фекалий. Крепко Гаврила испугался, козла за чёрта принял. В угол забился и притворился ветошью. Некоторое время сидели они так, гроза давно закончилась, глаза к темноте привыкать стали, уже солдатик стал Гаврилу различать, так и Гаврила не только мерзкий воздух чувствовал, а стал видеть не одни рога, но и что-то крупное. Тогда пострадалец решился и позвал Гаврилу, который даже взвыл от ужаса, услышав голос и своё имя. Но сказавши «А», надо и дальше говорить. Стал солдат объяснять, как упал, да ногу сломал, как козёл следом провалился, что Гаврила же его знает, да что вместе они запросто выбраться смогут... Но парнишка долго продолжал дрожать и открещиваться от нечистой силы, а когда вроде солдатик убедил его и помог выбраться из ямы, то Гаврилу только и видели. Так он до конца и не поверил. Но с помощью его доски и козла вонючего неудачливый ухажёр сумел утром вылезти из могилы. Как уж он шёл со сломанной ногой, как потом в части оправдывался, узнал ли кто о том событии, за которое всю жизнь потом дразнили бы, я не помню.

Зато лет через двадцать пять я прочитала похожий рассказ у какого-то классика, только без козла, и улыбалась, думая, что мой дедушка оказывается ещё и хитрецом был, выдавая рассказываемые им истории за былины, произошедшие с ним самим или в его ближайшем окружении. Хотя возможно он и не скрывал, что выдумывает или пересказывает прочитанное, просто я об этом не знала и не интересовалась позже у родных. Главное, что рассказчик он был неутомимый и блистательный, завораживал слушателей, как опытный артист. Не раз я думала, кто бы ему настоящего писателя пригласил, чтобы истории за дедушкой записывать, сам-то он писал с большим трудом. Сейчас я всё пытаюсь найти тот рассказ, который читала, сравнить с воспоминаниями, но фамилию автора запамятовала.

Дедушка ушёл туда, откуда не возвращаются, всего через три года и три дня после смерти бабушки, а кажется, что я прожила рядом с ним целую жизнь, столько приятных событий запомнилось! Если бабушка Наташа угасла от прогрессирующего диабета, слабея постепенно, то дедушка сгорел буквально за несколько дней, пережив месяц после несложной операции по удалению мешавшего ему нароста на коже – стремительно развилась лейкемия. Его уход для всех оказался неожиданным, на похороны собрались не только родственники нашей семьи, но и практически все жители села. Оказалось, что дедушку все знали, уважали и многие любили. Я запомнила своего дедушку всегда спокойным и улыбчивым, мастеровым и добрым. Незадолго до его смерти, летом, трагически погиб наш молодой сосед, вчерашний школьник, тоже добрый и справедливый парень, всегда заступавшийся за слабых. Я удивлялась, как много людей пришло проводить его в последний путь. Такая же огромная траурная колонна шла за гробом моего дедушки. На этот раз я была вместе с сестрой и открыла для себя странную вещь – та самая похоронная музыка, которая вызывала слёзы и рвала душу, сейчас наоборот успокаивала, придавала мрачную значимость совершавшемуся событию. Я уже хорошо знала, что такое невозвратимо и навсегда, и старалась сохранить в душе всё, связанное с моим любимым дедушкой.

Игрушки

Как же мы с сестрой любили свои игрушки! Разница между нами всего два года, поэтому в раннем детстве всё для игр было на двоих, а куклы почти одинаковые, с разными лицами. Кукол-то было всего две – моя и сестрёнкина, целлулоидные голыши около полуметра высотой, с нарисованными лицами и объёмно-выпуклыми подкрашенными ненастоящими волосами. Сейчас такие куклы раритет, но современные дети их не поймут. А тогда мы вместе с мамой шили на них платьица, вязали шапочки и шарфики, возили их в отслужившей службу старой коляске для настоящего младенца.

Была у нас и посудка, но не для чаепития, а алюминиевый набор с парой кастрюлек, сковородкой, половничком, тарелочками и столовыми приборами для еды. Ложки-вилки растеряли быстро, а в кастрюльки играли долго, особенно летом на улице, добавив к «кухонной утвари» жестяных банок от консервов. Ничуть не смущало отсутствие ручек и элегантности такой посуды. «Варили», порой вместе с подружками,«супы» и «каши» из черешков лопуха, листиков повители, песка, мелких камушков известняка и, конечно, воды. Возиться с водой это особый восторг! Месить грязь и что-то из неё лепить было удовольствием ещё тем! Лепёшки из глины вместо хлеба «пекли» в игрушечной печи из сложенных особым образом настоящих строительных кирпичей, чтобы были и поверхность плиты, и духовка, даже «пирожки с начинкой» делали.

Основным клиентом на импровизированную стряпню был наш папа. Он что-то ремонтировал, сидя на лавочке или специальном чурбачке, а мы подносили к его губам свои блюда, чтобы папа сказал, у кого вкуснее. Ну, конечно, он ничего не ел, но изобразить мимикой «вкушение аромата», с эмоциями покачивая головой, сказать: «Ням-ням!», «Ох, как вкусно!», «Эх, соли не доложила», – это он мог и никогда не отказывал таким образом поиграть ни с нами, ни с третьей сестрёнкой, которая была младше нас на 10 и 12 лет, ни внучкам, которым повезло родиться, пока он был жив.

Самой ранней запомнившейся игрушкой у меня был белый целлулоидный заяц с вращающимися головой и лапками, крупными глазами и умильной мордочкой. Мама рассказывала, что моим первым словом было «зая».

А ещё у нас с сестрой было много резиновых игрушек с «пищалкой», с тщательно нарисованным и ярко раскрашенным образом, в том числе Машенька и Красная шапочка из сказок. Вместе с другими сказочными персонажами, из целлулоида или такими же резиновыми, можно было разыгрывать самые простые сказки, которые мы помнили наизусть. Не зная ещё, что такое театр, мы устраивали театральные представления с помощью игрушек-актёров. Значительно позже, уже будучи школьницей, мне посчастливилось участвовать в школьном кукольном театре и в любительском домашнем у одной из подружек. Любовь к куклам-марионеткам и бибабо сохранялась лет до 40, я собрала своим детям полный комплект кукол - персонажей русских народных сказок, что-то делала сама, и домашний театр был у нас некоторое время, правда моих детей он не затронул так, как меня в их возрасте. А я до сих пор помню, как в школьном кружке и дома лепила из пластилина, а потом по этой форме делала голову Бабы Яги из папье-маше, шила вручную подходящее платье, но почему-то не запомнилось, как я с этой Ягой «выступала».

Помню своего любимого мишку! Мишки у нас были у каждой свой, оба с коричневой «шёрсткой», но из разных тканей и разного оттенка, с разными по выражению мордочками. Своего Мишку помню лучше и так ясно, как будто он до сих пор где-то у меня дома и время от времени попадает в руки. Как и у «заи», его лапки крутились вокруг оси в местах креплений, благодаря чему с мишкой можно было «разговаривать», так как он мог ответить лапой: «Да, да, я рад!» или, убрав лапы за спинку, «огорчиться» или от чего-то отказаться. К лапкам подключалась и голова, которой Мишка мог покрутить из стороны в сторону, как бы говоря: «Нет, я не согласен», а чтобы ответ его был утвердительным, надо было вкючить воображение, которого в том возрасте хватало. Оба мишки были сантиметров по 25, небольшие, но от этого не менее, а может даже более дорогие, чем куклы.

Имена кукол я, к сожалению, забыла. Однажды летом с моей куклой произошёл весьма неприятный эпизод, по истечении времени оказавшийся смешным. Сами виноваты, что разбросали игрушки, и папа нечаянно наступил одной из кукол на голову. Голова треснула и отвалилась. Я горько плакала над бедой, случившейся с игрушечной подружкой. Однако, утром обе куклы сидели на шкафу в комнате! Только у моей куклы была тряпичная голова с глазками, носиком и ротиком, нарисованными на белой ткани личика, но… под носом у неё «красовались» пышные усы! Мама постаралась и ночью набивала ватой сшитую тканевую заготовку, а усы – это папа, рисуя личики, так пошутил над мамой, почему-то решив, что устранение дискриминации по половому признаку в кукольной среде дочек не огорчит. Ещё как огорчило! Но больше всего маму, которая даже поссорилась с папой, после чего обтянула голову заново, поверху, только рисовала я уже сама – не очень красиво обвела просвечивающие черты лица и покрасила синими чернилами глаза, а красными губы. Усы тоже немного просвечивали, но играть было можно.

Через какое-то время в то же лето родители ездили в Москву и привезли нам две новых куклы, на этот раз совершенно разные! Вернее, куклу – мне, а сестре – маленького «куклёнка», завёрнутого в одеяльце. То ли денег на две похожие не хватило (тяготила выплата ссуды за построенный дом), то ли это была «компенсация» за потерю любимой игрушки, но моя кукла казалась и мне, и сестре распрекрасной! С глянцевым личиком, ресничками на моргающих глазках и «настоящими» волосами!

Наверное, не стоило родителям разделять нас тогда по возрасту или другим соображениям. Я оказалась жадиной по отношению к той кукле и не давала её сестрёнке, но самой страшно хотелось посмотреть, как выглядит её малыш внутри, под одеяльцем, представляя себе маленького голенького «пупсика». Сколько нам тогда было? 2 и 4 или 3 и 5? Но у сестрёнки не было интереса развернуть свою куколку, а я просто горела желанием это сделать и однажды, таки, развернула, для чего пришлось надорвать склеенные «одёжки». Разочарованию не было предела – внутри оказалась только вата, а выглядывавшая наружу из пелёнок голова – всего лишь её имитация, подобная маске. Сломать-то сломала, а вот починить не смогла. Попросить маму о помощи было, наверное, стыдно, и я спрятала разорванную куколку в отверстие под крыльцом. Потерялась как будто. Но не учла, что однажды кто-то может туда, под крыльцо, забраться. Буквально в тот же летний месяц что-то провалилось в щель пола сеней (сени – неотапливаемая пристройка к основному жилищу дома), и папа взломал доски боковины крыльца, чтобы достать ту вещицу. Дети естественно крутились рядом, и сестра обнаружила пропажу, да ещё в таком виде... Не помню, как выражались её эмоции, но она, несмотря на малый возраст, догадалась, откуда растут ноги у этого происшествия, и с детской непосредственностью решила тут же восстановить справедливость, проще говоря, отомстить тем же способом – сбегала за моей куклой и отдала её на растерзание нашей дворовой собаке. У детей, как и у взрослых, оказывается, бывают нешуточно кипящие страсти. Собака игрушке обрадовалась и прилично потрепала кукольные волосы, пока её не отняли. Были у нас, конечно, ещё какие-то игрушки и куклы в том числе, но других кукол я не запомнила. Та история, в которой я показала себя с плохой стороны, затмила последующие воспоминания о куклах.

Зато отлично помню любимую куклу Розу второй младшей сестрёнки, производства ГДР! Вот у неё волосы действительно были почти натуральные, их можно было причёсывать и укладывать в какие-то причёски. Закрывающиеся глазки, выпуклые, а не нарисованные губки слегка приоткрытого ротика, очаровательное ощущение кожи лица – всё давало иллюзию, что кукла живая, даже ручки-ножки с резиновой мягкостью и искусными пальчиками казались совсем настоящими. Я была уже большая и шила для неё платьица, кстати, вполне серьёзные по качеству, придумывала и рассказывала сестре сказки про приключения девочки Розочки, которая превратилась в куклу. И вот эту самую куклу 10-летняя сестра подарила мне потом на мою свадьбу, оторвала от сердца самое дорогое из своих вещей. А я позже, будучи в декретном отпуске, нашила «подарочку» разнообразной одежды и обуви, в том числе придумала выкройку для свитерочков, способ шить обтягивающие колготки и высокие сапожки. В комплект входило постельное бельё с одеяльцем и пододеяльником и подушки с наволочками для купленной кроватки, и вообще, собрала ассортимент всего, что могла придумать, о чём некогда мечтала сама, в том числе сделанную и собранную с любовью коллекцию аксессуаров – сумочки, бусики и другие украшения с застёжками на кнопочках – и вернула куклу с приданным сестричке, как подарок уже от меня. Она к тому времени стала старше на два года, но ещё долго играла в свою любимую куклу и с удовольствием шила ей новую одежду, так же тщательно обрабатывая швы.

Помню, как же мне самой хотелось, чтобы у моей куклы была настоящая кроватка! Конечно, кукла и так могла «спать», я каждый раз говорила ей «Спокойной ночи», укладывая на импровизированную подушку с таким же покрывалом из маминого платка или чего-то другого, но до мечты это не дотягивало. А Мишка «удостаивался чести» спать со мной в обнимку.

Когда у меня родилась дочка, то с первой же куклой у неё появились и кроватка, и кукольная мебель – гардероб, стол и стульчики. И разнообразная посудка! И даже современная на то время «кухня» – комплект бытовых приборов и кухонной мебели – имитация электро-плиты и холодильника, шкафчики и столики для игрушечных продуктов и посуды, с подсветкой – всё, как настоящее, с открывающимися ящичками и электрифицированное от батареек. Игрушки радовали ребёнка, но не стали любимыми. Не успела она помечтать, а получила всё сразу при отсутствии своих собственных фантазий и неисполненных ожиданий. Как и с кукольным театром, я поспешила воплотить детскую мечту, пока она ещё не возникла.

Из любимых игрушек своих детей (до «электронного» периода) мне нравились конструкторы «Лего» сына и подвижные в суставах куклы Барби дочек с образами взрослых девушек. Девочки играли как вместе, так и поодиночке с двумя куклами одновременно, создавая диалоги между ними, шили своим любимицам наряды, а я подсказывала им, как придумывать и воплощать модели, как шить аккуратно и надолго. Старшая дочка настолько увлеклась миниатюрным шитьём, что сделала его своей профессией.

Но, несмотря на воспитательские ошибки, когда я опережала желания детей, надеюсь, что моим детям память о любимых игрушках, свидетелях и непосредственных участниках их детства, будет согревать душу, когда захочется вспоминать прошлое, как мне сейчас.