На ослике, на ослике

Глава 1

Графиня Ольга Павловна собирается в путь. Ехать и недалеко, но дорога трудна. Узкая каменистая тропа вьётся серой змейкой вверх, всё выше, к легчайшим, как валансьенское кружево, облакам. Там, под небесным сводом, как под куполом храма, собираются ласточки молитв. Их выпускают в грешный мир святые отцы горного монастыря.

Яша уже бывал там. Он любит это место за особую чистоту хрустального воздуха, за густую зелень, за гармонию голосов, славящих господа. Яша не знает, любит ли он господа, зато он совершенно точно любит Ольгу Павловну. Так сильно, что щемит в груди. Сегодня – особенно резко.

Графиня собирается быстро – только самое необходимое. Хотя сейчас раннее утро, а на месте они будут после полудня, она не завтракает. Огромные её синие очи устремлены туда, где кружат невидимые ласточки святых молитв. Она, бледна и решительна, спускается по белым ступеням крыльца, лишь слегка опираясь на руку супруга.

Ночью Яша слышал, как Ольга Павловна надсадно кашляла и как тихо плакал господин граф. Яша мало смыслит в медицине, но даже ему понятно: хвалёные италианские воды не помогли. Болезнь вернулась. Последняя надежда – на милость господню.

Солнце едва оторвалось от горизонта, а в воздухе уже разлит жар. Он пока исходит от не остывшей за ночь земли, но скоро яростные лучи накалят Неаполь, как огромную печь. Местный проводник торопит спутников.

После ночного припадка Ольге Павловне тяжело держаться в жёстком мужском седле (дамских не признаёт), но она приветливо улыбается мужу, провожатым и даже Яше. Яше на миг становится трудно дышать, однако же он готов идти хоть на край света. Графиня – его единственное настоящее божество.

За городом становится легче. Ветер с моря освежает открытую шею графини, её порозовевшие ланиты. Дорога сменяется крутой тропкой. Идти всё труднее. Мелкие камушки предательски осыпаются на каждом шагу, грозя увлечь вниз, с собою. Корни старых деревьев норовят перегородить и без того узкий проход, подворачиваются под ноги.

И жара, жара… Капли пота засыхают солью на ресницах, досаждают вездесущие мухи. Солнце ползёт к зениту. Прибитые к деревьям кресты – богомолец должен найти путь к храму и впотьмах – потеют янтарной смолой. Господин граф предлагает сделать привал, но Ольга Павловна уверяет, что нисколько не устала.

Графиня вдруг начинает напевать детскую песенку про ослика. От её милого голоска утомлённые дорогой спутники приободряются. «На ослике, на ослике…» – мурлычет Ольга Павловна, и Яша счастлив.

Он не может удержаться, оборачивается. На ходу неудобно, но он всё-таки ловит краем глаза восхитительную картину. Видит светлое, нежное лицо Ольги Павловны, единственный тёмный завиток, выбившийся из простой, строгой причёски. Видит яркий золотистый мазок – шаль на высокой груди. Тонкие пальцы, сжимающие изящный молитвенник, синие, в цвет глаз, атласные ленты на пышных рукавах платья. Крохотные ножки в мягких туфельках не касаются стремени, и Яша готов заплакать от умиленья.

Он знает, что за хрупкостью графиня прячет стальной характер. Она умеет бороться и побеждать, её не сломят ни трудности, ни болезнь. Она доедет до монастыря, не согнув спины, и войдёт в него с неизменною улыбкой.

Сердце опять сжимается, на этот раз сильной болью, но Яша просто не может подвести графиню. Он продолжает идти вверх – как можно плавнее. «На ослике, на ослике», – твердит он про себя, будто молитву. Яша уже почти ничего не видит, боль расходится от сердца острыми волнами, сдирая всё на своём пути.

Ещё шаг. Ещё. Ещё…

На ослике, на ослике…

– Приехали! – лопается в голове радостный голос господина графа.

Яша останавливается, хоть и не чувствует этого. Спине становится легко, и почти невесомая ладонь похлопывает его мокрую от едкого пота шею.

– Молодец, Яша, – родником журчит голос божества. – Как на лодочке прокатилась!

Смех тает в отдалении, и Яша разрешает себе упасть. Сперва – на колени, а потом и в смерть.

*

– Околел, надо ж такое, – недоумённо бурчит рыжий Тимофей, шевеля ногой тушу бурого некрупного осла под деревянным седлом. – С чего бы?

– А леший его душу знает, – досадливо отзывается дородный Лука. – Жалко, справный ешачок был. Верная скотинка. А уж умный, чисто доктор Томмазино.

Тимофей кривится:

– Да кой там умный. Осёл и есть.

– Э, Тимоха, ты ему в глаза не заглядывал. Он же всё как есть разумел, не чета некоторым людям, кои не знают, с которого краю гвозди заколачивать.

Тимоха обидчиво сопит. В его огород камень.

– Их светлость огорчатся, – уводя беседу подальше от погнутых гвоздей, говорит рыжий. – Очень оне Яшку полюбляли.

– Нешто, – машет Лука. – Марципанчика переседлаем. Он и статью, и мастью похож, а её светлость и не заметит разницы. Машке взамен заводного дадим.

Они снимают с мёртвого осла седло и уздечку. Провожатый бодро трещит по-итальянски, жестами показывает, как снимает с падали шкуру, а после шевелит пальцами, будто пересчитывая монеты. Тимоха не прочь, но Лука неожиданно сворачивает кукиш в ответ на заманчивое предложение.

– А идите вы оба, – говорит угрюмо. – На ослике, на ослике…