На него упала радуга

Глава 1

Шуршание колес по разгоряченному асфальту. Стук шпилек по серой тротуарной плитке. Нервный сигнал клаксона торопящегося водителя, его Пассажир опаздывает. Скорее, быстрее в офис, за большой стол из ламинированной древесно-стружечной плиты, в кресло с заедающим колесиком. Пассажир поправляет галстук, цвета хмурого моря, разглаживает невидимые складки на белой рубашке, стряхивает невидимые пылинки с серого пиджака. Смотрит на часы с золотым блеском, еще пятнадцать минут, кажется, успевает. За окном люди стоят на остановках, как только подъезжает автобус, то они сразу представляют себя селедками и, уверенные, что теснота защитит их от начальнического гнева, втискиваются в последний сантиметр свободы. Пассажир высокомерно улыбается. Он-то способен оплатить личного водителя и седан бизнес-класса, не меньше, чем лайнер на колесах, и ехать с комфортом. У него-то жизнь сложилась, в отличие от них. Он смотрел на них, в белых рубашках, в серых костюмах, с позолоченными часами, но они на остановке, а он в салоне из кожи кремового цвета.

Через десять минут водитель паркуется возле офисного здания. Высокое, стеклянно-серое, в самом своем верху ослепительно отражает утреннее солнце. Светило безуспешно пытается коснуться каменных улиц и разбавить их красками, но те лишь поглощают свет, а назад его не отдают. Нагреваются, даже раскаляются, делая воздух вокруг тяжелым для дыхания, но цвет не отдают. Им не позволено быть яркими, только серыми, только одинаковыми.

Пассажир вышел из машины на серую улицу, по которой идут серые люди в серых костюмах и платьях. Туда-сюда, туда-сюда. Ничего не видят. Они идут вперед по рельсам, их маршруты давно известны и изучены. На каждой станции ждет контролер, он сверяется по часам и гневается, если не по секундам люди приходят. Пассажир пересекает каменную улицу и уже почти заходит в стеклянные двери. За ними белый холл. Высокий, большой, с колонными и кадками с белыми цветами. Холл каждой мраморной плиткой, каждым кожаным диваном и стеклянными перилами, каждой той копией картины со странными геометрическими фигурами, говорит – я особенный, мой белый цвет белее, мои окна прозрачнее, мои лифты быстрее, мои ковры мягче. Пассажиру осталось два шага до дверей, но вдруг на него свалилась радуга. Она невысокого роста, в легком платье с огромными подсолнухами, с пышной юбкой, развивающейся от знойного ветра и платиновыми кудрями с фиолетовой лентой, завязанной бантом возле левого уха. А в ушах сережки, большие бабочки с распахнутыми небесными крыльями. Радуга смотрит на него огромными зелеными глазами, а ее руки с сиреневыми ногтями прикрывают красные губы, не пуская изнутри высокий крик удивления и испуга.

- Простите. – шепчет Радуга и убегает.

Пассажир даже не успевает сказать хоть слова, только разворачивается и смотрит, как оранжевые босоножки стремительно переступают по серой плитке. Он не замечает на губах улыбку, снова стряхивает невидимые пылинки и разглаживает невидимые складки, делает те самые два шага и вносит себя в холл. А там лифт, стремительно вверх возносящий, светло-серые полы офиса и, снова, белые стены. Весь день, важный вид, складки на лбу от глубоких мыслей, молниеносные решения с многомиллионными последствиями, шум, остеохондроз, гастрит и запоры.

А вечером Пассажир выходит, солнце уже давно спряталось за горизонт, напоследок оставляя после себя жару и тяжелую духоту. Он плывет от стеклянных дверей, через тротуар, к припаркованному черному седану. Спереди и сзади стоят похожие, и если присмотреться, то можно спутать свой с другими, но Пассажир свой седан чувствует, узнает издалека. Снова в кремовый салон, снова в пробки, снова в пустую, отделанную по последнему слову моды и техники, квартиру. Ему оставалось два шага до машины, как на него снова налетела Радуга. На ней другое платье, изумрудное, с открытыми фарфоровыми плечами, и широким черным поясом. Прическа чуть другая, волосы убраны назад, макияж вечерний, туфли лодочки, зеленые, бархатистые.

- Простите. – снова шепчет Радуга и уже снова готова убежать, но Пассажир ее перехватывает.

- Может подвезти? – вдруг спрашивает он.

Кажется, его подменили. Вынули из серого костюма и белой рубашки тело, и вставили туда другое. А может, загипнотизировали? Ну, точно, так оно и есть. Зеленые глаза его загипнотизировали.

- Что? – спрашивает Радуга, снова распахивая свои глаза, но уже не от страха, а от удивления.

- Вы торопитесь. Я могу подвезти. – повторяет Пассажир совсем не своим голосом. Его-то голос жесткий, командирский, а этот голос какой-то слащавый.

- Мне в другую сторону. – неуверенно говорит Радуга и снова пытается убежать. Она-то помнит, что мама твердила, к чужакам в машину не садись.

- Мне туда же. – уверенно заявляет пассажир, открывает дверь черного, с бежевым кожаным салоном, седана и делает приглашающий жест.

И ровно в этот момент Радугу то же, совершенно неожиданно, вынимают из изумрудного платья и меняют. Она делает неуверенный шаг, потом другой, и садится в салон. А там приятно пахнет цитрусами. Пассажир обходит машину, устраивается за водителем, тот ждет команды.

- Вам куда? – спрашивает Пассажир и внимательно смотрит на неожиданную гостью его нескромного авто.

Радуга совсем не вписывается в эти кремовые сиденья и легкий цитрусовый аромат. Ее сладковатые духи и яркое изумрудное платье, как бельмо на глазу. Улыбчивая, она тут же становится серьезной, крепко держит маленькую черную сумочку, водит ноги вместе и, вообще, сжимается вся, как загнанный щенок. Пассажир же сидит вальяжно. Он в своей стихии. Что его удивляет, так это Радуга рядом. До сих пор неясно, как она тут оказалась.

- В театр. – шепчет она и краснея прячет глаза, молчит сначала и добавляет. – Молодежный.

Пассажир стучит по плечу водителя, передает ему пункт назначения, ведь ее шепот точно до него не дошел, и когда четырехколесный лайнер начинает ехать откидывается назад. Пассажир глубоко вдыхает воздух и с удовольствием улавливает новые запахи. Едут в тишине. Он – мраморное изваяние, сотворенное руками мастера, не меньше чем Микеланджело. Она – яркая абстракция, не меньше чем руки Кандинского.

Они так и не заговорили, за все те 20 минут совместной поездки. Когда лайнер останавливается на парковке перед театром, Радуга поднимает свои огромные глаза на Пассажира, хлопает ресницами, шепчет – «спасибо» и вылетает из бежевого салона, словно бабочка из сложенных ладоней. Пассажир улыбается ей вслед. Странно. От необычных эмоций его сердце часто бьется, а щеки вдруг начинают гореть. Не привыкли они сокращаться в таких чувствах. Он дает команду водителю – домой и тот послушно выруливает лайнер в поток.

Пасмурная, серая, привычная жизнь снова вернулась. Пассажир приходит в квартиру, большую и обставленную по последнему слову моды и техники. Осматривает ее так, словно видит в первый раз. Разве он выбирал эти серые стены, черный диван, тонированный стеклянный журнальный столик? А эту белую кровать с шелковыми простынями тоже он выбирал? А может, это был кто-то другой? Кто-то, кто его подменил? Странно, но Пассажир не помнит, вот совсем не помнит, словно в какой-то момент с лестницы упал вперед головой и, часть его памяти просто высыпалась из головы, чтобы он давал согласие на такую квартиру. На такие цвета в ней.

Пассажир ужинает, принимает душ, читает новости, смотрит старый, черно-белый фильм и все время пытается вспомнить, какие еще цвета существуют. Он сегодня видел изумрудный. Красивый, насыщенный, глубокий. Тот зеленый цвет, в который было окрашено ее платье, он манил, так же как теплые воды тропических морей манили в свою глубь. Он гипнотизировал. Он шокировал. В сером мире из бетона и стекла появилось яркое зеленое пятно. А те красные губы. Он никогда не видел столь насыщенного красного цвета. Матовая помада идеально лежала на тонкой коже и оттеняла фарфоровый оттенок лица. Удивительно, почему женщины не красят губы красным? Насыщенным и сочным. А может, красят? Наверняка красят, но серые глаза Пассажира не способны выхватить этот цвет из серой массы одинаковых людей.

Странно, но когда Пассажир засыпает, на его лице тянется улыбка, несмотря на то, что мышцы уже свело, несмотря на то, что это ужасно глупо, но так не по-обычному, не по-привычному. Это так глупо, но это так здорово. А утром, когда встает, после душа и крепкого кофе, он надевает красный галстук.