На маяке

I

Угрюмый остров, затерянный в холодном, северном море, выглядел несколько зловеще и странно. Он был слишком мал по площади, но достаточен, чтобы поместить на себе маяк, примыкающий к нему небольшой дом и стать убежищем для пары человек. Уже много лет здесь жили Эмарон и его отец – Улин.

За окном холодно. Декабрь. Юноша лежал на кровати смотрел на темно-синий прямоугольник окна напротив. Редкие хлопья снега медленно опускались вниз. Тишина серой кошкой крадучись прошла по стене и замерла, заглянув в окно. Белые глаза без зрачков и радужки слабо светились в темноте, странно гармонизируя со светом луны и звезд.

Эмарон видит эту кошку, но не подает вида. Тишина просачивается в комнату, обходит ее неслышными шагами. Белые линии контура расплываются в темноте, рябят на полотне реальности; наклеенный сверху на действительность образ кошки кажется здесь лишним, но, тем не менее, он существует.

Юноша перевернулся на другой бок. Кровать под ним скрипнула, и этот звук скатился с простыни и упал на пол эфемерной мышью. Она трясет головой, оглядывается по сторонам и тут же бросается в укрытие под шкаф. Но не успевает, один ловкий кошачий прыжок и вот звук уже трепыхается в пасти тишины. Челюсть сдавливает мышь, и ее лапы обмякают. Тишина садится и внимательно смотрит своими белыми глазами на лежащего на кровати человека.

Парень не обращает внимания на возню на полу; накрывшись одеялом с головой, он предпринимает вторую попытку усыпить себя, направляя фокус внимания на напряженные мышцы и расслабляя их. Постепенно свет сознания меркнет, сползая вниз с экрана, и сверху опускается тяжелый куб темноты. Эмарон погружается в спокойный сон без сновидений, а за окном все так же медленно опускается снег, и тишина ходит по комнате, беззвучно вздыхая в углах.

Уже под утро юноша слышит, как громко хлопнула входная дверь на первом этаже. Вернулся отец.

***

Дверь открылась, и кто-то вошел в комнату. Эмарон обернулся на звук и встретился взглядом с отцом.

– Завтрак готов. Будешь?

– Да, пожалуй.

– Я подожду внизу.

Отец ушел, а Эмарон сел на кровать и принялся натягивать теплые носки на ступни. От окна немного сквозило. Тишина вылизывалась, а затем подняла голову и взглянула на Эмарона. Между ее шерстинок трещал еле слышный белый шум. Перед тем как уйти, юноша обернулся и, поддаваясь внезапному порыву, предложил:

– Идешь со мной?

Тишина соглашается и следует за ним на кухню, где его отец гремел посудой, раскладывая варево по тарелкам. Улин был смотрителем маяка и провел здесь значительную часть жизни. Его голову покрывала ранняя седина, но взгляд был также пронзителен и ясен, как и в его молодые годы. Удивительно, но однообразная жизнь на маяке не была ему в тягость. На закате Улин зажигал лампы, тушил их с первыми лучами солнца, и всю ночь дежурил на маяке, следя за тем, чтобы горелки не гасли. Все чаще его подменял Эмарон как будущий смотритель. Эта должность часто передавалась по наследству, на такую работу сложно было найти человека с суши, даже за очень большие деньги. Так они уединенно жили на маяке и видели других людей только четыре раза в год, когда приходило судно с припасами.

Дверь приоткрыта. Из нее льется желтый свет. Где-то глубоко внутри, в самом подсознании.

Плывущие в воздухе звуки соприкосновения металлической ложки с поверхностью тарелки обрастали рыбьей чешуей и привычно исчезали в кошачьей пасти островной тишины. Они завтракали за столом. Эмарон ковырялся в сваренной на воде овсянке без всякого аппетита, а то и с отвращением рассматривая лежащее перед ним на тарелке месиво.

– Мама приготовила бы лучше.

– Что есть, то есть.

– Как всегда немногословен.

Улин поднял глаза на сына, но тут же опустил обратно.

– Её больше нет. Она ушла из жизни. Хватит об этом.

– Если бы ты только был чуть внимательнее к ней. Может быть, причиной ее самоубийства…

– Я сказал, хватит! – отец ударил кулаком по столу. Металлическая сахарница жалобно звякнула.

– Мне больно не меньше, чем тебе. Но мы уже ничего не изменим.

Он поспешно закончил со своей порцией и поднялся из-за стола.

– Уберешь посуду? И не забудь покормить Тою.

Закрывается дверь, и шаги постепенно стихают на лестнице наверх.

– Он просто снова сбежал. Он всегда сбегает, когда я говорю о матери. И больше не смотрит мне в глаза, – обращается Эмарон к тишине.

Парень еще некоторое время сидит, разглядывая серую кошку, а затем собирает посуду и складывает в таз. Эфемерная кошка спрыгивает со стула на пол и исследует помещение, пока Эмарон наполняет таз водой, счищает остатки пищи щеткой, споласкивает тарелки и ложки. Закончив с посудой, юноша собирает вчерашние овощные очистки и выходит из кухни, направляясь в комнату в конце коридора. Тишина идет следом. Эмарон открыл дверь и прислонился к косяку, пропуская ее внутрь. Юноша посмотрел на потолок, на котором девятиконечной звездой раскинулось черное существо.

– Хочешь услышать удивительную вещь, Тоя? Тишина острова стала котом.

Протестующий взгляд и беззвучное «мяу», заставили его прерваться. Эмарон рассмеялся и пожал плечами.

– Ох, простите, кошкой.

Свисающая с потолка Тоя издала хлюпающий звук и зашевелилась, почуяв запах овощей.

– Да-да, сейчас.

Юноша поставил очистки прямо под ее телом, которое держалось на потолке при помощи присосок. Тоя тут же выпустила из пасти тонкие щупальца и принялась поглощать принесенную еду. Эмарон сел на пол и стал наблюдать за ней. С очистками было покончено за считанные минуты, щупальца впустую шарили по чашке и по полу возле нее в поисках добавки. Юноша поймал одно из них. Темное и склизкое, оно тут же обвило пальцы и сжало их. Эмарон хмыкнул, разглядывая его при слабом свете пасмурного дня, проникающего через прикрытое шторами окно. Конец щупальца погладил большой палец, после чего Тоя отпустила руку и втянула щупальца обратно. Парень улыбнулся, удивленный неожиданным проявлением чувств.

– Ты мне тоже нравишься.

Серая кошка потерлась о ногу юноши, напоминая о себе.

– И ты.

Эмарон по привычке протянул руку, чтобы погладить кошачью шерсть, но рука нащупала только пустоту. Кошачий силуэт тишины исчез и появился возле двери, призывно глядя на человека.

– Мне пора. Еще зайду к тебе вечером, Тоя.

Эмарон помахал рукой на прощание и растворился в тишине зимнего утра, выйдя за порог полутемной комнаты.

II

Дни лениво текли сквозь световое кольцо настоящего момента, одинаковые и безжизненные, как зимнее небо над головой Эмарона. Иногда юноша долгое время сидел на берегу, покрытом тонким слоем хрустящего под ногами снега, и внимательно вглядывался в спокойное море, словно чего-то ожидая. Но море оставалось прежним и лишь многозначительно молчало. Оно знало, что свет снова остался незамеченным, ведь дверь едва-едва приоткрыта.

На другом уровне, в пустоте, наполненной одновременно и холодом и зноем, на серых скальных камнях возлежал леопард. Он был как северное море... нет, он и был этим морем. Если и было в этом мире что-либо сравнимое с ним, то только тишина и пространство - в них есть все, и нет ничего. Леопард, проявленный в настоящем, смотрел вдаль, не отрывая взгляда, растворяясь в собственных чувствах и одновременно осознавая через них свое существо.

В застывшем пейзаже сквозила неизменная безмятежность. Эмарона это смущало, и он бросал в него камешки, надеясь раззадорить его, но море пребывало в кисельном спокойствии и не реагировало на его попытки. Ни волн, ни даже ряби на соленой воде – идеально плоское зеркало для покрытых облаками низких небес. Меж двух этих плоскостей кружили в воздухе бесшумные вихри. Всепоглощающая тишина сквозила в пространстве.

Серая кошка сидела рядом на камне, и оба смотрели на равнодушное море. И двери этого измерения казались закрытыми, а остров виделся тюрьмой, горшей для души, чем клетка из костей и мяса. Эмарон вздохнул.

– Здесь красиво. И тесно. Я хочу уйти отсюда. Навсегда покинуть это место.

Кошка повернула голову и долгим взглядом посмотрела на Эмарона. В белых глазах без зрачков и радужки ему мерещилась иллюзия понимания и одобрения. Внезапный порыв ледяного ветра прервал момент колючей пощечиной. Юноша плотнее закутался в куртку и некоторое время стоял молча, запрокинув голову и глядя на пасмурное небо над собой. Оцепенение вскоре рассеялось, он глубоко вдохнул и, прикрыв глаза, медленно выдохнул ртом пар.

– Холодно. Но я не хочу домой.

Эмарон поворачивает голову и смотрит на здание маяка.

– Пойдем туда? Сейчас отца там нет. Пожалуй, это единственное место, которое мне здесь нравится. Там красивый вид.

Кошка поднялась с большого камня, на котором сидела, выражая свое согласие.

– Идем, эм… Мне вдруг пришла в голову мысль. У тебя нет имени. Оно нужно тебе? Нужно ли имя явлению, которое вдруг обрело личность?

Эмарон задумчиво потеребил прядь светлых волос и вдруг улыбнулся.

– Я придумаю его на досуге, – пообещал он, глядя в белые глаза.

Где-то на периферии появляется свечение. Эмарон мысленно тянется к нему, пытаясь поймать, но свет мгновенно рассеивается, как пар в воздухе. Тень спрута плавно движется по стенам маяка снаружи, затекает внутрь через окна на лестничных пролетах. В его черноте открывается глаз и смотрит на посетителей. Эмарон зашел внутрь и поднялся по винтовой лестнице, по спирали оплетающей стены пустотелой маячной башни, на самый верх, к застекленной площадке с источником света. Здесь отец каждый день на заходе солнца зажигал пропитанные сурепным маслом фитили полутора десятков ламп Арганда, и эти лампы, помещенные в фокусе полированных параболических зеркал, светили судам на многие мили от острова. Юноша прижался лбом к стеклу, глядя на зыбкую линию, разделяющую небо и море. Стоило только расфокусировать взгляд, и граница стиралась, являя сплошное марево, сквозь которое проглядывал кошачий глаз. Эмарон с сожалением подумал о том, что не может действительно заставить границы исчезнуть. Остров сжимал в тисках.

– Интересно, что там, за морем? Я был мал, когда меня привезли сюда, и совсем не помню большую землю. Хотел бы я ее снова увидеть. Может, и тебя возьму с собой.

Тишина беззвучно фыркнула и повела ухом. Эмарон понял: она едва ли сможет отсюда уйти.

– Что ж, я думаю… Стоп, а что это? – он снова прильнул к стеклу, заметив движение. Женская фигура, не по погоде одетая в знакомое до боли летнее платье, шла босиком по каменистому берегу, не обращая ровным счетом никакого внимания на леденящий ветер. – Мама?

***

Что-то не так. Чего-то не хватает.

Острые, кошачьи когти играют на струнах, натянутых на скрипку души, вызывая внутри неясное беспокойство, которое расползается по самому дну, вибрациями медленно подтачивая всю внутреннюю структуру человеческого существа. Рука замирает над книгой, так и не перелистнув очередную страницу. Эмарон откидывается на спинку стула, закрывает глаза и замирает, прислушиваясь к себе.

Кошачий глаз со дна внимательно наблюдает за Эмароном.

Теперь юноша видит его и четко осознает, что он связан с причиной его неясной тревоги. «Кто ты?» – мысленно спрашивает Эмарон. Беззвучный голос начинает говорить слова. Слова начинают существовать, поскольку были кем-то сказаны. Они здесь, но не в той плоскости, и человеческое сознание не слышит их, ввиду собственной примитивности. Но голос не умолкает, и слов становится слишком много, так много, что оболочка трескается. Рой звуков обрушивается, с головой захлестывает холодной, соленой водой. Эмарон почувствовал, как его ребра удлиняются, лестницей спускаясь на морское дно, к светящимся в темноте кошачьим глазам. Чешуйчатые тела начали карабкаться по костяным перекладинам вверх, на поверхность. Теперь кошки сидят на его плечах и осматривают остров в поисках света. Положение спасает луна: выглянувшее из-за облаков светило притягивает к себе стаю морских кошек. Они спрыгивают с плеч человека, встают на задние лапы и вереницей уходят к маяку, играть с лунным светом.

Эмарон очнулся от наваждения, брызги морской воды стекали с него потом. Раздражение накатило неожиданно, и захлестнуло юношу с головой. Он хватает куртку, натягивая ее по пути, и спешно выбегает из дома к берегу, туда, где отец его не услышит. Поздний зимний вечер встречает его холодом, а море – прежней безмятежностью. Парень поднимает камень и швыряет его в тихо шелестящие по берегу волны.

– Так кто же ты? Почему наблюдаешь за мной? И чего же ты хочешь от меня? – кричит Эмарон в пустоту. Падает на колени и выдыхает с отчаянием:

– Зачем я здесь, на маяке?

Леопард встает с камней и внимательно смотрит на Эмарона.

– Что я должен сделать? Плавное движение пятнистым хвостом как проявление игривого снисхождения.

– Не кричи, это бесполезно.

Голос отца раздается за спиной так неожиданно, что Эмарон вздрагивает. Рокочущий приступ раздражения, до этого волнами плескавшийся внутри, растворяется в холодном воздухе. Обернувшись, Эмарон никого не обнаруживает.

В тот день отец исчез без следа, а Эмарон остался в одиночестве, в объятиях тишины и пустоты, казавшихся поначалу невыносимыми. Но постепенно к нему возвращалось забытое знание. Световое пятно все так же маячило на периферии. Одиночество открыло один из путей, и леопард проскользнул сквозь открытую дверь.

Морские коты играли на берегу. Пока светит луна, они свободны.