На грани

На грани

Что разделяет человека морали с тем, что поступил так «потому что не было выбора», где проходит линия между любовью и ненавистью? Я однажды прочел, что писателя, пишущего об убийстве и убийцу, разделяет поступок. Да и в своей жизни мне доводилось встречать в целом похожих людей, но до поры, когда всего один поступок пробивал меж ними такую грань, что незнакомцы ни за что бы ни подумали, что те двое из одной группы люди. Бывает порой в жизни, что близкий выставит тебя вон, и совершенно чужой человек протянет руку. В нижеизложенных строках я передам коллективный ужас жизни моей и еще нескольких, имевший место быть некоторое время назад, и быть может вам посчастливится, или же нет, узнать себя или знакомых среди строк.

Мир

Кира и Афанасий Стахановы, примерная семья. Его труд облагораживает страну, дает силы заводам, ее дежурство за спиной мужа бессменно, днем для семьи, ночью же Кира набирается сил. Отмечая алой галочкой каждую отбытую смену, зеленой, каждый посещенный субботник, семья Стахановых успевает так же воспитывать трех дочерей. Материнской лаской одарены все три, но особливо отцу семейства дорога самая младшая, Катерина. Всякий раз, когда зайчик с работы передавал что-то детям, как это обычно заведено у рабочих, Катеньку тот непременно просил погладить по голове. Пока над головами голубели небеса и по утрам радиовещание оглашало начало зарядки, никому и дела не было, что отец, и, впрочем, это считали естественным, с трепетом выделял Катюшу.

- Киронька, я ушел, сегодня обещали продукции выдать, конец месяца, жди с гостинцами.

Афанасий звучал из прихожей, убирая в авоську банку с молоком.

- Хорошо Сень, я сегодня с девочками на рынок, тебе взять лезвий?

- Еще осталась пачка, спасибо, доченьки, пока!

Дочки, занятые сборами в школу, прибежали к отцу, и обняв его втроем, пожелали легкого трудового дня. Поцеловав каждую в лоб, мужчина прищурил добрые голубые глаза, и посмотрев на самую младшую, кивнул ей, погладив по щеке указательным пальцем.

Каждые пять дней в неделе имели примерно такое начало. За оконными рамами, непременно белыми, сквозь листву берез просачивались солнечные лучи, где-то давал пару гудков грузовик. Утро, встреченное в ясности и добрых намерениях, обязательно становится началом такого же ясного и доброго дня, какая бы погода ни стояла за окном.

- Девочки, идем! Папа сегодня с завода принесет продуктов, нам надо сходить на рынок, посмотреть к чаю чего-нибудь, так что после уроков сразу домой.

Кира стояла у раковины, и мыла посуду после завтрака.

- Ага, - отозвалась старшая, - А можно потом пойти погулять? Меня Савка звал еще неделю назад новые пластинки в доме культуры послушать.

- Да! – подхватила средняя, которая имела привычку быть похожей на старшую сестру, - Я бы тоже сходила, можно мам?

Кира задумчиво смотрела на граненый стакан, мыслями находясь уже на рынке и прикидывая, что нужно в дом.

- Мам! – уже настойчивее заголосила старшая, стоя в дверях и поправляя бант.

- А? Да-да, хорошо, но сначала на рынок.

Дверь хлопнула дважды, на кухню прошла Катя.

- Мам, можно я папу встречу после рынка? Уроки я сделаю вечером.

- А разве ты в дом культуры сходить не хочешь?

- Хочу, но там интересно только когда новое кино привозят, а так я до завода гулять люблю.

- Ну и дела, иди уж, раз так. Я бы сходила на пластинки.

Обняв маму, Катя спешно ушла догонять сестер, которые к слову забылись уже в болтовне то о Савке, то о его новом велосипеде, который его отец выиграл в районной лотерее. Катя смотрела на свистящих крыльями в полете голубей, поправляла бант в волосах и с улыбкой ощущала приятную тяжесть портфеля с учебниками. Ей нравилось идти в тени берез, покачивая портфелем и вдыхая утреннюю цветочную свежесть. Все в эти минуты казалось торжествующе пробуждающимся для совершения новых шагов в светлое будущее, которое приближали везде – за станком на заводе, за школьной скамьей, и за кухонной плитой.

Катю от сестер отличало не только некое стремление быть причастной к трудовой жизни своего отца. В его деле она видела смысл больший чем в плетении косичек и катании на новом велосипеде Савки. Только в усердном, каждодневном труде Катя могла представить свое восхождение к той счастливой жизни, которая ей грезилась по летним вечерам. При всей ее любви к гордому званию труженика тяжелой промышленности, Катя обладала необычной природной красотой, и природной ее можно назвать не только потому что всё было естественно красиво от рождения, но столько по той причине, что Катю можно было назвать частью той самой природы, особенно если смотреть на юную девушку не за партой, а прислонившейся к стволу березы. Шатенка с бледноватой, но здоровой кожей и легким, будто на спелом яблоке, румянцем, голубоглазая в отца и стройная как осина, Катя обладала внутренней силой не свойственной многим девушкам своего времени, и к слову не известной ей самой. Пока что в её мыслях реяло знамя родины, где-то вдалеке громыхали молотами заводы, а впереди ширился простор полей и лесов.

Война

Солнце поднялось над городом, но его лучи не греют как прежде. Голуби летают тихо, словно призраки, желающие чтобы на них, не обращали внимания. Всё очень тихо. В гаражах стоят еще не заведенные грузовики, велосипеды почтальонов пока не начали поскрипывать и все спят; родители в своих спальнях, дети в детских, совсем еще грудные, сжимая кулачки тихо дышат. Разве что за городом любая бабушка идет к колонке, в ее заботливых, натруженных руках качается ведро. Страна просыпается медленно, но кажется, будто она уже пробудилась, и вот-вот даст об этом знать.

Треск репродуктора тревожно длился несколько зловещих секунд, никто не услышал этих мгновений. Спокойная музыка, объявляющая о скорейшем начале вещания, трижды проиграла.

Афанасий открыл глаза, и по привычке стал слушать, представляя ожидающий день и то, как он его проживет. Диктор вещал.

- …передаем важное правительственное сообщение…

- Сеня, что такое…

Кира встревоженно посмотрела на мужа, что-то внутри нее сжалось до крошечных размеров и содрогалось. Афанасий прикрыл жену рукой, и чуть подавшись вперед, вслушивался в слова диктора.

- …без всякого объявления войны…

- Киронька…

- …наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами!

Афанасий стремительно встал, и не оборачиваясь подошел к столу, и включил радио. Внутри все охолодело, и тяжелая тень повисла над душой. На завод, к станку, перевыполнить план, стоять сверх смены, потерять работу вовсе… Что угодно, что угодно, но не это…

- Кира… Кира буди дочерей.

Афанасий уже спешно застегивал рубашку, он не знал зачем хочет, чтобы все встали сейчас же, но все внутри буквально кричало о том, что именно сейчас они должны быть вместе, должны быть сильны. Если не сейчас, то уже никогда.

Город пробудился. Он был тревожен и быстр, хаотичен и напуган. Смятение соседствовало рядом с мужеством. Иные плакали и дрожали, другие же сжимали кулаки, скалясь судьбе, готовые отстоять свои семьи, дома, страну. Было очень много беготни, толканий, криков и гневных возгласов. Но народ не терялся в общем своем числе, и как должно было, мужчины уже стояли перед комиссариатами, жены их были подле, прижимая к себе детей. Грозное, трудное, смертельно опасное время, и против него сильные, верящие, молящиеся и отважные восставали люди, нерушимой стеной возвышаясь над отчизной. «Враг будет разбит, победа будет за нами!»

Прощание

Афанасий стоял на перроне в ожидании поезда, одной рукой он прижимал к себе жену, чье лицо было решительным, но бледным, а второй дочерей, которые крепко держали отца, желая никогда не отпустить его. Он и сам бы никогда не расставался с ними, и сейчас это ощущалось как никогда сильно. Все вокруг стало вдруг роднее прежнего. Небесная синь, облачная белизна и пролетающие серебряными тенями голуби, некогда просто птицы, а сейчас последние вестники из родных земель, чьи перья выстелют дорогу перед паровозом. В добрый, легкий, насколько это можно так назвать, путь.

Афанасий прижался губами ко лбу Киры. Дочери рыдали в его телогрейку, наспех найденную Катей.

- Береги дочек Киронька, я буду писать вам.

- Сеня, Сенечка, голубчик…

Женские глаза были наполнены горем, в противовес уму, который рассуждать старался здраво. Мужчина исполняет должное, настало время встать за отчизну горой. Однако же в первую очередь то был не воин для нее, но муж. Тот, что с первого взгляда и знакомства на улице, что с букета полевых цветов и березового сока, стал отцом для троих дочерей, кормильцем, родимой душой, сейчас стоял в болотно-зеленом, отягощенный не только грузом вещмешка и винтовки, но и непреодолимым осознанием своего жизненного вклада. Пусть он один, но один из многих, чьи славные головы возможно никогда не поймают ветер жизни, но даруют ее тем, кто пойдет по освобожденным землям. Подняв глаза на мужа, Кира словно в первый раз увидела его глаза. Но если тогда, много лет назад, она не думала, сколько ей отведено таких раз, когда она увидит его, то сейчас все стало нестерпимо болезненно. Мотнув головой, женщина уткнулась в рукав, и сдерживая рыдания, махнула рукой. Раздался гудок паровоза. Отбывают.

Афанасий не плакал, он с неожиданной для себя решимостью принимал вес бремени защитника отечества. Оно, казалось бы, всегда было с ним, и все то скупое на всплески эмоций мужество только и ждало часа, когда смогло бы явить свою суть. Обняв дочек снова, постаравшись запомнить их ощущения так сильно, как он только мог, мужчина прыгнул на подножку уходящего вагона. Он смотрел как самые родные для него люди в мире бегут за поездом, машут руками, что-то кричат. Да и он кричал им. Кричал, что любит, что будет писать. Кричал – что вернется. И он был такой не один. Десятки мужских голосов прощались, они звучали сурово, обещающе, любя. Перрон отдалялся, скрываясь вдалеке, теряясь за кирпичными постройками. Вместе с ним где-то позади остались сотни тысяч сердец, мыслей, чувств.

Поезд качался на рельсах из стороны в сторону. В вагоне пахло махоркой, соломой и железом. Солдаты сидели группами и переговаривались меж собой.

- А моя ждать будет, танцовали вчера только, не забуду ее рук вовек.

Где-то гудел иной голос коренастого, вчера тракториста, а сегодня воина.

- Фроська теперь как… С тобой говорит… Куда, дура, там война! А толку ей объяснять то…

- Тебя хоть ждут Митро!

Хрипло ответил медведеподобному труженику сухой, гнутый как гвоздь пастух.

- А я вот смотрю на березки, поминаю добрым словом озерцо, рыбачить любил, теперь несть… Вот березки то и прощаются, и всю дорогу рядом.

- Не трави, там что будет? И не знаем ничего.

Кто-то с укоризной вскрикнул.

- Ну и что? И что, что не знаем? Нам надобно крепко принять их штыком, дух измотать, тела изорвать! Покажем еще, на что способен наш мужик!

Афанасий во взаимных обменах бодростью духа участия не принимал. Он лишь поглядывал на полоску небес, видную сквозь щель в дощатой стене вагона. Он мыслями и душой был сейчас рядом с Кирой, чьи плечи дергались и спина дрожала, а синий платок был весь пропитан слезами, искусан и измят. Афанасий представлял, как будет обнимать дочерей, гладить их по волосам. Сейчас, в отрыве от всего, что вчера казалось, всегда будет перед глазами, как нельзя сильнее ощущалась тяга к жизни. Она проявлялась буквально во всем. Не важно, курили ли мужики цыгарку, одну на пятерых, раз за разом, роднила махорка людей. Не важно, говорили ли об одном, что будоражило умы, или же смотрели в ползущий вдалеке горизонт. Каждый солдат чувствовал, как он хочет жить. И сорокалетний дышал по-молодецки рьяно, и совсем молодые студенты с молчаливостью, свойственной старшим, задумчиво кивали, когда слышали, как надобно давить захватчиков.

Но прежде всей готовности встретить заклятого, пусть ни разу не виденного врага, каждый в первую очередь прощался. И не потому что не чаял надежд на возвращение, напротив. Что-то во всем вокруг говорило, что как прежде уже не будет. Внезапно вырванная из привычного русла жизнь, так грубо оторванная от насиженных мест, будет истерзана свинцом, и прежние деньки более не спустятся на родную землю.

Рокот

Опустели улицы города, одинокими стали окна училищ и заводов. Не было ни трудовой руки, ни ученичьего портфеля. Даже сама природа, казалось ушла на фронт, оставив после себя не столько буйную зелень и цветы, сколько сырой туман и тучи. Одиноко скрипящий и рычащий грузовик спешно подпрыгивал на кочках, тряся в кузове мрачного вида людей. Куда они ехали, зачем? Почему не отбыли со всеми? Никому дела не было. Все чего-то ждали. Еще не пришло понимание тяжести, которая уже повисла над головами, в основном женщин, коим скоро будет место за станками вместо их мужей. Они готовы? Несомненно, да. Но желали ли быть столь сильными? Несомненно, нет.

Кира сидела за столом на кухне, и держала в руке черно-белое фото.

- Мам…Дядя Семён приходил, просил передать, что теперь четырнадцать часов смена будет. И еще… Я тоже с вами буду теперь, маслом цепи смазывать, я помогу!

Катерина обняла маму со спины, а та словно каменный идол, не сдвинулась с места. В ней дёгтем растекалось горе, с которым женщина не справлялась. Ее заунывный голос начал причитать.

- Сенечка… о-о-ой… На кого оставил… Сеня-а-а-а… Уж я тебя любила…

Катя прижалась в матери крепче, прижимаясь к той всем телом.

- Мамочка, с папой все будет хорошо, он вернется, вот увидишь…

- Ох… Сеня… Сенечка… Голубчик…Я бы руки твои не выпускала… Я бы глаза твои голубые… ой не могу… не могу я… больно, больно…

- Мам… - дрожащим голосом обратилась Катерина, у которой у самой сердце обливалось горячей кровью, - Мам…

- Катя… уйди, прошу тебя оставь… Дед Семён… Да хорошо… Ох… Сенечка…

Девушка гладилась щекой о материнское плечо и тихо плакала, кусая губы. Как и ее отец, сейчас она была с ним, и вместе качалась под такт колес о рельсы, вместе сжимала винтовку. Страшное время, страшные чувства. Все ли смогут найти силы и встать, идти, не смотря на невзгоды. Все ли?

Но всё меньше оставалось места горю. Вдавливалось оно вместе со слезами в родную землю стальными гусеницами, чужой резиной грузовиков, везущих сотни тысяч жестоких людей, горящих желанием доказать миру, что нет нации чище их, что нет более достойных зваться людьми. Попирали они честь и непорочность просторов необъятной земли, взрывали города бомбами и жгли огнем деревни. Не было конца и края серым колоннам, ползущим неумолимо во все концы некогда благоденствующей страны. И где было посреди этого свинцово-кровавого ада взяться силам на борьбу? Ответ был в глазах тех людей, что были готовы, и вставали против непримиримого врага. Вставали, когда были в меньшинстве, вставали, когда на десятерых противников была разве что малая пехотная лопатка. Поднимались бойцы, даже с простреленной грудью. Не было у них пощады к кровожадным нелюдям, надругавшихся над чистотой всего сущего, не было и мыслей о пощаде самих себя. Закалялась сталь на заводах, грохотали танки по мостовым и ревели штурмовики в небесах. За их сталью, за людской отвагой и мужеством, за неистребимой любовью к родине таилась та сила, которая поднимала дух всей страны, принявшей на себя мощный удар захватчиков. Нет сильнее чувства, когда ты гонишь прочь от всего, что тебя взрастило и сделало жизнь светлой, нет могучее душевного подъема, чем тот, когда волосы дыбом поднимаются на затылке, белеют глаза и сверкают зубы в улыбке. Стрелять, сжигать, колоть штыком, бить сапогом, кулаком, зубами рвать за родину, за дом в деревне, за тех, кто в нем остался, за луга, поля, пастбища, леса, зверей, птиц, реки… За все, за все будут стоять эти люди. Нет для них ничего слаще родниковой воды, нет дороже золота пшеничного и ржаной меди, всё для них значит синь мирных небес в вышине, и готовы они миллионами отбывать на фронт по железным дорогам, готовы стать мечом в руке родины матери, занесшей грозное оружие над коварным врагом. Найдут силы, все они обрели ее в себе, верные сыны отчизны, славно ступающие в такт с десятками и сотнями поколений отцов и дедов, как единых вставших в строй со славными потомками, нашедшими в себе силы на священную войну. Они не отступят, они не сдадутся. Они герои своего времени, сражающиеся за родину.

Тыл

Непростительной грубостью, невежеством, дикостью будет сказать, что тылу спокойно живется. Да, грохочут пушки на передовой и льется рекой кровь и грязь, но чьими руками собраны те пушки, снаряды, чьими умами писалась на чертежах суть каждого танка и самолета? Без тыла нет фронта, без фронта нет борьбы. Борьбы священной, праведной, необходимой. Они все хотели жить, и чтобы жить, им приходилось убивать.

Кира стояла за станком, и смотрела на каждый патрон, откладываемый в сторону. В каждом из них она видела гибель врага, видела и надеялась, что тот самый, мгновением дольше задержанный в руке послужит спасительным для ее Сени. И чем больше проходило времени, тем больше в голове рождалось страшных картин, где не хватало той самой спасительной пули, а вражеская дура билась в грудь и останавливала удалое сердце. Слезы сами наворачивались на глаза, руки дрожали, но тем не менее движения оттачивались все сильнее, и за их методичностью расплывалась тревога и боль. Кира уходила вглубь себя, переставая ощущать, как ее тело устает, да и уставало ли вообще? В такие часы женщина будто теряла саму себя, становясь лишь руками, которые только и знали, что откладывали патроны в сторону. Один враг, второй, третий, вот уже отделение, взвод, рота… Бей, дави, кусай, жги врага, не знай пощады! Стой, работай, набирайся сил и мужества рабочий, подавай фронту свинец, крепи броню, сматывай бинты! Не было посреди этого гула места для беспокойства, как можно? Стоять, проверять, откладывать в сторону. Что там дочки, что муж…Все слилось для Киры. Патрон, патрон, патрон…

Катерина работала на том же заводе, среди молодежи ее возраста. Она смотрела на всех со смешанными чувствами страха и готовности. Она боялась, что не успеет на малую долю секунды, и от этого непременно случится что-то плохое. Затекала если у нее рука, то, не останавливая работы она изворачивалась так, чтобы затекло что-то другое, и мысли о руке перестали беспокоить. А, впрочем, по прошествии времени и в этом нужда отпала. Катерина видела сейчас не только свои руки, рядом с ней трудились такие же молодые люди. Их замасленные лица дышали жаром и упорством, с которым каждый подходил к выполняемой работе.

- А мой папка бить гадов будет крепко, он в артиллерии!

Сказал курносый мальчик, умасливающий шестерни конвейера.

- А мой пулеметчик, ему много патронов надо.

Ответила девочка лет десяти, подающая курносому мальцу банку с маслом. Оба были невелики ростом и не доставали везде, где должно.

- Со всеми управимся, я вот вообще в комиссариат пойду, хочу тоже уйти.

Это подал голос тот самый Савка, шмыгающий носом и с остервенением гремячий молотом. Он был очень сердит на то, что не доставало ему года.

- Куда ты пойдешь… убьют же…

Прошептала Катя, глядя испуганно на Савку. Тот дернул вихрастой головой и загудел.

- Пусть попробуют только! У меня батя там, брат старший там, а я буду… а я…

В его глаза наворачивались слезы, и он уже не так решительно покачивал молотом. Ему хотелось ударить им, так сильно, чтобы что-то вдруг утихло внутри. Махнув рукой, он зашмыгал еще громче и стал работать быстрее. Кате стало стыдно за себя. Убьют… Конечно же убьют! Всех, всех! Нет, нельзя так думать, он пусть и юный, но мужчина, и какого ему было видеть, как родные уходят на фронт, а он остается среди женщин и детей? Сдерживая слезы, Катя продолжала работать, сохраняя темп, в её молодом сердце было место переживаниям за всех, но не столь много, чтобы повлиять на ее упорство.

Савка не соврал. На следующий день он уже не пришел на смену, и курносый мальчик сказал, что видел того, уезжающего в грузовике с добровольцами, Катя молча кивнула, душа в себе тревожное предчувствие; она видела вечером мать, убитую горем, снова сидящую на кухне перед фотографией. Ей было тяжело, квартира пропахла слезами, горем и спиртом…

Фронт

- Уходить надо, вывести ребят, вывести ребят, как слышно, прием!

- Не могу такого устроить, не пройдет!

- У меня тут раненых…раненых… я не знаю сколько мертвых…ленточка нужна!

- Пока не пройдет, я все понимаю, кулаки уже двинулись, минут пятнадцать, минут пятнадцать, прием!

Голоса надрывались, хрипели, рации трещали. Снаружи громыхала артиллерия, свистели и рвались снаряды. То и дело в радиоэфире раздавались крики, рваные и прерывающиеся пулеметным огнем и таким грохотом, что невозможно было представить, что его издавало.

- Доложите, как у вас в целом, как в целом, прием!

- Я ранен, нога… наши идут, пойдут наши…минометам передай, корректирую, севернее берите, севернее, там наши ребята пойдут, наши ребята, прием!

Ревели моторы пикирующих бомбардировщиков, с оглушительным грохотом разрывались бомбы, раскидывая тела людей и их части вокруг воронок.

- Десятый, десятый, я одиннадцатый, слушаю тебя родной, как вы там, как вы там прием?

- С тыла бьют прием, выведите нас, тут раненых… раненых много прием… выведите ребят, пожалей ребят, выведи прием!

Танковые клинья сшибались друг с другом лоб в лоб, таранили и пронзали в упор, давили и переворачивали. Горели люди в стальных крепостях, кричали и рвались сквозь пламя наружу.

- Чей залп? Я не пойму чей залп? Стреляют, стреляют, но я не пойму!

- Горим, горим! Прыгай Славка, прыгай!

- Мирный доложи, что у тебя прием?

- Колонну блокировали, ведем бой! Тоня, Тоня стой, стой!

Людские голоса звенели как натянутые струны, одни дрожали предсмертной слабостью, другие надрывались в надежде на спасение, на танки, артиллерию, на самого Бога.

- Гнездо у них там, отправили с гранатами, отправили с гранатами, заходите по правой, прием, по правой заходите!

- Шесть полсотен первый, покидай! Шесть полсотен первый покидай! Прием!

- Прощайте мужики…

Грохот бойни прерывал переговоры, рвались кабели и прокладывались новые. Люди шли один за другим, одни вырвались из окружения, иные падали замертво.

- Уводите ребят прием, тут скоро все накроют, все накроют прием!

- Слышу тебя родной, не уйдем, по нам итак отработали, без ленточки не уйдем!

- Группами по пять по десять уходите, мы прикроем, мы прикроем прием!

- Нет родной, мы уйдем, вас в десять минут подвинут, время надо, кулаки выйдут во фланг, выйдет во фланг, дадим время!

Цена, отдаваемая защитниками не окупаема, слезы жен, сестер, детей не смоют метров земли, держащей в своих руках тысячи неизвестных солдат, павших смертью храбрых. Война отгремит на полях сражений, угаснет в дулах орудий, в цехах заводов, но не кончится никогда, пока не будет похоронен последний солдат.

Боль

Холодный ветер безразлично трепал голые ветви деревьев. Некогда белые стены завода посерели, истерзались черными трещинами. Кусты сирени, росшие некогда вдоль заборов, обветшали, будто их нещадно ломали десятки рук. Разбитая дорога пропахла каменной крошкой и топливом, на ней местами виднелись темные лужи, с бензиновыми пятнами. Грузовики все реже светили фарами по опустевшим окнам домов, которые не отвечали светом уже долгое время. Страшная война истощала природные ресурсы, временные, человеческие. Всё меньше на передовой оставалось тех, чьих голов и в двадцать не коснулась седина, и в тылу тех, кто был способен выстоять смену так, чтобы ни разу не потемнело в глазах. Единственное, что позволяло оставаться в строю трудовом и воинском, была вера. Но и ее хватало уже далеко не всем.

Катерина шла домой, слегка покачиваясь. Она шла не одна, рядом, держась за руку, шла девочка с завода, подававшая когда-то масло.

- А Степа сильно заболел?

Спросила она, глядя в пустоту перед собой. Катерина глубоко вдохнула, и кивнув, ответила, держась за детскую ручку крепче.

- Да Верочка, врачи говорят, что ему нужно больше спать.

Повисла тишина. Катерина помнила, как в прошлый раз у Степы, курносого мальчика, поднялась высокая температура, он сильно исхудал, но продолжал работать. Вера, чуть шаркая, шла дальше.

- Он долго спит…, наверное, я его больше не увижу. Ему придется много спать, чтобы стать здоровым.

Сердце Катерины сжалось, и она сжала челюсти, перед глазами поплыл туман.

- Давай Верочка, завтра я приду за тобой в то же время, хорошо?

- Хорошо, до завтра Катя!

Обняв ребенка, Катерина открыла той калитку и провела до дома. Бабушка и мама Веры еще не вернулись со смены, но ребенок уже настолько стал самостоятелен, что и сам обходился без взрослых. Девушка шла домой, роняя градины слез под ноги. Черное племя ворон хлопало крыльями, востря черные бусины глаз на одинокую фигуру, ровную, но покачивающуюся. Ей было тяжело. Тяжело физически, она была истощена, тяжело морально, она знала, что Степа больше никогда не проснется. И тяжело по-семейному, только в тесных узах родственных сетей может быть такая боль. Кира, отдававшая себя без меры труду, не могла найти отдушины копившейся внутри боли, и чтобы не сойти с ума, предприняла самое неочевидное, что можно было. Она начала пить. Катерина видела, как в доме пропадали ценные вещи; настенные часы ручной работы, серебряная посуда, прабабушкин сервиз, украшения из семейной шкатулки на трюмо. И что было страшнее всего, как человек надломленный, не сумевший встать наперекор судьбе, Кира ощущала неимоверный стыд за свою слабость, вину, которую снять было невозможно, и потому она переложила ее. Катерина, любимица отца, с чего вдруг он выделял всегда именно ее? А как же старшие дочери? Нашел себе игрушку, и одаривал ее отцовским вниманием, а остальные чем хуже? Нечего было ответить девушке, равно как и ее сестрам, которые боялись матери больше, чем стыдились поддерживать ее. Теперь дома Катерину не ждал никто, кроме отца на фотографии под подушкой.

Подойдя к подъезду, девушка посмотрела себе под ноги. Уйти? Далеко не уйдет. Идти вперед? Все еще болят ребра, Кира опять будет бить её в пьяном угаре. Секунды сомнений без проблесков, вдруг озарились пониманием – Верочка. Завтра, в то же время. Надо идти. Катерина перешагнула порог, и вошла в подъезд, страшась не то голодной смерти, не то быть забитой.

- Смотри… Катька… смотри-ка!

Катерина остановилась в дверях, в ее глаза застыли ужас, страх, смятение. Она видела свою маму, на той было надето платье, на опухшем, заплаканном лице была беспорядочно намазана губная помада, глаза чернели от туши. Женщина стояла посреди комнаты, в окружении порванных фотографий, битой посуды и бутылок. В руках она держала свадебный снимок и какую-то скомканную бумажку.

- Ты смотри! А я вот так… вот так танцовала с ним… с Сенькой то… а он любил то меня… цветы дарил! Ой какой мужик…

Кира закружилась в танце, качаясь из стороны в сторону так, словно вот-вот упадет. Катерина посмотрела в оцепенении по сторонам и увидела сестер, жавшихся в углу.

- У самовара я и моя Маша, а на дворе уже темно…

Кира начала петь, и тяжелой походкой глубоко захмелевшего человека подошла к Катерине и вцепившись той в руки, вытянула на середину комнаты.

- …как в самоваре, так кипит страсть наша! Смеется хитро месяц нам в окно…

Катерина улыбалась, сама не понимая почему. Ей хотелось закричать, оттолкнуть мать, убежать, забиться в угол к сестрам, вырваться наружу, лишь бы не слышать и не видеть безумия родного человека.

- Уж любил то он меня…а может и не любил вовсе? А может я так? А? Что скажешь, Катюха!

Оттолкнув дочь к платяному шкафу, женщина искривила страшно лицо, сминая свадебное фото в руке и поднимая его перед собой, упирая чуть ли не в нос Катерине.

- Мама… мама ты чего…

Шептала девушка, плача и испытывая дичайший страх.

- А я тебе скажу, чего… а не любил меня Сенька, он… Тебя он любил только! Паскудина!

Полоумный крик вырвался наружу и Кира двинулась на дочь с кулаками.

- Нет больше! А все! А все!

Сбив ударами Катерину с ног, женщина бросила к той бумажку, что ранее была смята.

- Доигралась! Теперь все! Уж любил то, а врал! Катенька у него… Катюша…

Девушка взяла бумажку, раскрыла и на ее лице замерла, будто бы, сама пустота. Подняв остекленевшие глаза на мать, Катерина застыла. Кира в немом крике, ударяя себя по груди кулаками, с зажатой рваной фотографией, покачивалась взад и вперед.

- Катенька…прости…Катюшенька…Прости грешную…

Безумие. Безумие и боль. Прижав к груди похоронку, Катерина кое как встала и падая, побежала в свою комнату. Стенания матери позади постепенно переросли в крик. Вжимаясь в подушку и крича от боли, Катерина уже не чувствовала, как Кира била ее и рвала одежду. В истерике женщина забыла саму себя, выплескивая наружу свою надломившуюся натуру.

- Ненавижу! Ненавижу! Тебя любил! Тебя, а теперь никого! Сеня, Сеня на кого бросил?!

Стрелки часов пробили полночь, когда двери квартиры распахнулись и на бетонный пол упала Катерина. В дверном проходе, вся нелепая и искривленная, стояла ее мать.

- Убирайся… У тебя больше нет дома! Убирайся! Лишний рот нам не нужен! Этот тебя любил, теперь все! Все теперь! Мне еще дочерей поднимать! Убирайся!

Катерина глотала слезы и содрогалась всем телом, не видя уже ни захлопнувшейся двери, ни пути на улицу, ни босых ног, резко выделяющихся на сером фоне асфальта. Боль сводит с ума, голод сжирает любую мораль, а утрата…такую уже ничем не восполнить. Кира упала перед дверью, и хватаясь за волосы выла раненым зверем. Где ей было взять совета, куда и как деть всю боль? Напуганная и без того тяжелейшими условиями, страхом за жизни дочерей, она в конец сломилась, получив проклятую похоронку. Как ей жить и не бояться будущего, когда тот, кто в него всегда вел, оставил ее одну? Боль и еще раз боль обуревали в голове Киры, но что было сильнее ее, так это раскаяние. Откуда взялась вся эта ненависть к Катерине, была ли она настоящей, или так Кира нашла способ облегчить свои страдания? Она ответа не знала, и не знала, где сейчас ее дочь. Голос здравого рассудка пробился к женщине, и та, вскочив, потеряв хмель в мыслях, выбежала на улицу. Кира кричала и металась из стороны в сторону, как бы тяжело ей ни было ранее, сейчас было хуже. Мало потерять живого, но страшнее того, кто в самом деле еще жив, но находится теперь неизвестно где.

Седой ветер взвыл в вышине, улетая прочь от упавшего навзничь тела, живого скорее лишь внешне, но внутренне, стоявшего на пути к лестнице, что уведет к отцу. Катерина не знала куда пришла, не помнила своих мыслей, принимаемых решений, она просто брела, пока силы не покинули ее. На город опустилась ночь.

Выбор

Отряд солдат маршировал нескладно по краю дороги. Взрослый мужчина с жесткой щеткой усов под носом строгим взглядом смерил кажущееся бездыханным тело.

- Как такое могли допустить… Девушка? Вронский!

Один из солдат, моложавый и крепкий мужчина подошел к командиру.

- Я!

- Осмотреть.

- Так точно.

Слова звучали сухо, жестко и будто без души. Но не от того, что им было все равно, скорее в силу привыкания человека ко всему. Командир, мужчина лет пятидесяти видел столько, что его глаз коснулась серость, загрубевший, черствый снаружи, он принимал решения исходя из офицерского долга и этики, а что было человеческого за каждой командой, оставалось решать лишь тем, кто был этим командам свидетель и исполнитель.

- Ну?

Строго спросил командир. Солдат обернулся, и в его глазах блеснула надежда.

- Живая, товарищ командир, при себе ничего нет.

Отвечая, мужчина уже поднимал Катерину на руки, прижимая к себе, стараясь уже отогреть хоть дыханием.

- Как такое могли допустить… Эх, война, будь ты проклята…

В никуда спросил командир, и покачал головой. Секундная заминка ушла на то, чтобы обернуться к остальным бойцам. Все как один, не знали, как, но осуждали.

- Товарищ командир…

- Бери ее Вронский, в госпиталь определи и проследи. Потом доложишь. Еще не хватало, чтобы друг другу волками были.

Мужчина кивнул, и спешно снимая с себя шинель, завернул в нее девушку. Солдаты продолжили марш, и один из них побежал быстрее остальных, нагоняя каждую секунду, которая могла стать решающей.

Катерина открыла глаза. Кругом пахло фенолом, бинтами, и чем-то тонким, едва уловимым, кисловатым. Тело слушалось крайне плохо, пальцы на руках и ногах двигались с трудом и эти движения сопровождались болезненными спазмами по всему телу. Девушка хотела позвать кого-нибудь, но вместо голоса подала лишь слабый хрип. Однако же и его хватило. В палату вошел тот самый солдат. На нем была комиссарская форма, коротко стриженые, ежиком, волосы, крепкая челюсть и твердый, почти волчий взгляд серых глаз. Увидев Катерину, комиссар сел на край кровати, и положив руку той на плечо, пристально посмотрел на ее, едва шевелящиеся, потрескавшиеся губы.

- Кто сделал это с тобой?

Девушка отвернулась и закрыла глаза, плакать у нее сил не было, но слезы сами, небольшими каплями, стекали к подушке. Комиссар не стал допытываться дальше, и погладив девушку по плечу, утешительно заговорил.

- Уже и не важно, здесь не тронут. Тебя как зовут хоть? При тебе ни одной бумаги не было.

Катерина шумно вдохнула, и дрожа всем телом, хрипя и кашляя, стала судорожно подниматься, щупать карманы одежды. Бросив пронзающий взгляд на мужчину, девушка, поддерживаемая его рукой, метнулась в сторону, к тумбе. На ней лежала похоронка, которую врач достал из сжатой мертвой хваткой руки девушки. Протянув бумажку комиссару, она ответила шепотом.

- Мой отец. Я Екатерина…

Комиссар, глядя на похоронку, медленно кивал. Для него не было теперь вопросов касательно Екатерины. Боль от потери может вывести человека не только на улицу. Мужчина медленно поднялся, и его взгляд задержался на глазах Екатерины. В их голубизне он увидел светлое утро, белые облака, озаряемые солнечными лучами, голубей, свистящих крыльями над березами, рабочих, спешащих на заводы и детей, идущих в школу. По спине поплыл холод, и сердце стало биться быстрее. Он будет воевать за это, ради этого, приближая такие дни. И как только, один женский взгляд может уместить столько жизни…

- Товарищ командир, у нее отец, Афанасий Стаханов, героя получил посмертно.

Боец стоял ровно перед командиром, протягивая бумагу. Тот, дергая жесткий ус, кивал.

- Куда ее тогда… Екатерину. В медсанбат могу, а там, судьба сведет, будете в одном полку. Согласится?

Командир бумагу взял, и убрав в стол, внимательно посмотрел на комиссара, щуря глаз и морща лоб. Солдат сдержано кивнул, и гаркнул.

- Так точно товарищ командир. Я поговорю. Разрешите идти?

Екатерина смотрела в окно, сквозь белые шторы, сквозь серое небо. В голове гудела тишина, неподъемная и тягучая, неприятно было даже думать о том, чтобы думать. Тело болело само по себе, и разум уже не считал, что ему стоит насчет чего-то переживать, надо было просто дождаться конца. Шаги в коридоре не сразу вернули девушке чувства, но знакомый образ заставил повернуть голову.

- Здравствуй Катя, я сейчас от командира. Нам в медсанбат нужны руки, пошли?

Комиссар лишился в эти секунды всей своей прежней строгости, и стал простым довоенным парнем. Георгий Вронский, член партии, активный работник, молодой специалист в своем деле, правящий машины и настраивающий заводской быт. Рубаха парень с гитарой в руках, звонкой песней на устах и майским дождем над головой. Но тот Гоша остался на редких снимках в семейном фотоальбоме, теперь же комиссар армии, суровый и молчаливый; сейчас он стал живее и поверил, в то что и его, порой излишняя жесткость нужна, хотя бы для того, чтобы приблизить то, что он увидел в глазах Екатерины. И в целом, как полагается для людских душ в тяжелейшее время, они лишены предрассудков и видят чисто, без сора и тысячи мнений.

- Да…

Тихо ответила Екатерина, слегка приподнимаясь.

- А как я могу звать вас?

Боец впервые улыбнулся, и посмотрев сначала на руки девушки, а после подняв взгляд к глазам, ответил.

- Георгий.

К Победе

Шли люди бравые, шли отважные, малые и великие, мужчины и женщины, в тылу ли, под пулями ли, ночью и днем, опаляемые жаром печей, рычанием танков подгоняемые и глушимые рокотом артиллерии. Они были потерявшими все, и обретшими месть, они были защитниками тех, кому кропотливо писались треугольные письма, они были отцами, чьи спины закрывали матерей, и были сынами, что вставали на место павших отцов. На линии фронта и за ней, под жарким дыханием свинцового дождя, в теплом запахе крови, в тени лесов и низинах оврагов, воины передовой и отважные партизаны, медсестры и труженики тыла, все они стали единым целым, без устали, без сомнения и сожалений смотрящие серой смерти в глаза, и стреляющие, секущие и бьющие ее в самое черное сердце.

Стальной пальбой на железном теле войны высекались имена тех, кто не вернется домой с полей, искрами молотов и станков озарялись славные лица, чьи глаза сверкали ярче всполохов артиллерийского огня. Скаля белые зубы, напрягая жгуты мышц, изможденные, но не сломленные, трудились люди. Друг за друга, за и ради семей, жен, детей. Как один вставали на место павших, с силой и отвагой армий двигались вперед по всем фронтам. Вот она, цена любви к своей земле, к памяти о тех, чьим трудом было добыто это золотое солнце в синеве небес над головами, и в память самим себе, бессмертным подвигом, увековечивающим память о славном народе, едино вставшим поперек пути коварному врагу.

По асфальтированным, проселочным, железным дорогам, тянулись, ехали, мчались к линии фронта люди, танки, пушки. Все воедино собрались в стальной кулак. Царица полей, боги войны, быстрые танки, чья броня была крепка, ракеты, после которых тишина, моряки, где бы ни ступили, там была победа, все они шли нерушимой стеной вперед, сминая врага, ломая его хребет, вырывая победу из цепких лап. Шел вперед человек, шел сын, отец и дед, неся в душе священный огонь народной, священной войны. Благородная ярость восставала из руин городов, из сожженных церквей и изб. Душили пленителей, мучителей людей, серую нечисть, танком, пулей, штыком, кулаком.

Не смели черные крылья летать над безбрежными морями зелени полей, не смели сапоги топтать материнской земли. И не было предела волне людской, катящейся в благородном порыве очистить, отстоять, отбить все, что сделало их такими верными сынами.

Тысячи, сотни тысяч, миллионы людей дали отпор нечисти, с благородной яростью они обессмертили свой подвиг в священной войне, и будут они живы, пока будут их помнить.

Пойдем

Георгий Вронский и Екатерина Стаханова, примерные военнослужащие, комиссар и военврач третьего ранга. Он герой войны, отправившийся и вернувшийся, встретивший первую седину, не достигнув сорока лет, но не сломившийся, и ставший сильнее ради победы. Она его опора, ласковая рука и заботливая душа, болевшая за всех, кто проходил через ее палаты, операционные, лазареты. Для всех он был Георгий Степанович, строгий и немногословный, как волк, которого кормят не столько ноги, сколько зубы, которые он не спрячет, сколько бы волкодавов не выступило против него. Екатерина Афанасьева была сильной женщиной, стройной как осина и несгибаемой как гранит, война не коснулась ее темных волос, не попортила тела, но осталась в морщинках у глаз, в чуть поджатых губах, и во взгляде, порой настолько пустом, что в нем хватит места на всех погибших, с коек которых она срывала бирки.

- Катенька, мы приехали. Та улица? Я почему-то не узнаю.

Екатерина посмотрела в окно, и открыв дверь грузовика, спрыгнула на дорогу. Вода с плеском брызнула в стороны, пахло весной.

- Да родной, это она.

Позади хлопнула дверь, захрустел передачами грузовик, и поехал дальше. Мужчина подошел к Екатерине, и положил руку на плечо. Та кивнула, и вдохнув, пошла к дому, чьи окна казались давно опустевшими.

Она шла к подъезду, который когда-то видела много лет, изучила до мельчайших деталей, а сейчас, почему-то не могла узнать. Весь в дырах от пуль, сколотый и грязно-серый, он неприветливо обдал девушку холодным дыханием заброшенности. Пахло плесенью. Екатерина прошла внутрь. Она не смотрела по сторонам, двигалась словно призрак. Где-то в глубине бились страх и надежда, горе и радость, смятение и неоднозначность же царствовали надо всем. Уйти, осмотреть, спросить у кого? А кто ответит, почему так? Может записка? Хоть что-то…

Она положила руку на дверь, через которую когда-то входила не раз. В голове вспыхнули ярким огнем воспоминания. «Катенька, а вот зайчик передал, гляди!», детский смех, отцовские руки, брызги дождя на стеклах, и голос, женский голос зовет на рынок, мама…

Дверь медленно, с печальным скрипом открылась. В квартире пахло сыростью, тухлыми тряпками, гнилым картоном. Екатерина шла, слыша, как под ногами скрипят стекла, шуршат обрывки бумаг. Все побито, расколото, сломлено. Позади раздались шаги, и возглас.

- Катя… Катенька! Катюшенька!

Старая женщина, схватившись за рот, затряслась от плача. То ли радостного, то ли печального, а может эти слезы были просто болью и страхом, что теперь будут выливаться наружу еще много лет. Это была бабушка Веры, только они с внучкой остались, только они пережили занятие врагом города, и дождались освободителей. Плача навзрыд и обнимая военного врача, причитала старая женщина обо всех горестях и радостях, но только один вопрос повис в холодной синеве Катиных глаз.

- Где мама…

Сквозь слезы и боль, свои и старой женщины, услышала Екатерина всю правду. О том, как горевала мать, как не могла себя простить, сгорала на работе и дома. Когда пришли оккупанты, она сломилась окончательно. Зеленый змей взял верх, и пламя жизни угасло, поздней зимней ночью, когда Кира, ища искупления и прощения, в бреду брела сквозь снежную пелену, кого-то окликая по имени. Сестры Екатерины не дольше смогли мириться с новыми порядками, посчитавшие, ошибочно, что смогут переждать ненастье, держась поближе к нечестивым захватчикам, они подписали себе смертные приговоры, и одну старуха с косой забрала из пьяных лап душителя, а вторую из застенка казармы, сломленную и обесчещенную.

- Антонина Павловна…

Прошептала Екатерина, медленно, словно башня танка, поворачиваясь к окну.

- А найдите… Верочку…

Причитая и плача, бабушка вышла из квартиры, сопереживая горю Екатерины.

Она подошла к столу, и почувствовала, как качнулся перед носком ее сапога граненый стакан.

- У самовара я и моя Маша, а на дворе уже темно…

Рваными осколками сыпались слова из уст Екатерины, пока та поднимала стакан, сжимая его в руке. С каждой секундой перед глазами черно-белой кинолентой пролетали мгновения прошлого. Отец, мать, сестры, подъезд, улица, школа, завод… Савка и его велосипед, новые пластинки, кино, белые банты, тяжелый портфель с учебниками…

- … как в самоваре, так кипит страсть наша… Смеется хитро месяц нам в окно…

Пустота, пронзительная, темнейшая, глубинная, как трясина, топь, болото, смерть, граненые стенки, горлышко, всплески и пить, пить чтобы забыть, все стереть… Мама, отец, сестры, Савка… все прочь, убирайтесь…подъезд, березы, дорога… Убирайтесь! Всем прочь, всем…

- Катенька.

Девушка вздрогнула. Ее рука, зависшая над столом, со стаканом, удерживаемым за горло, была поддержана снизу. Георгий стоял позади Екатерины, рядом с мужчиной, держась за руку, стояла худая, улыбающаяся девочка. За ними плача и улыбаясь, горбилась бабушка.

- Катя это ты?

Солнце, лучи, свежий ветер…в квартире стало легко дышать. Стакан беззвучно опустился на стол, и был задвинут прочь.

- Верочка… Верочка родненькая, это я…

Опустившись перед ребенком, Екатерина прижала девочку к себе, зарываясь носом в ее волосы. Вера вжалась крошечным комочком в девушку, хватая за гимнастерку, на груди которой поблескивали медали. Георгий положил руку на спину Екатерины, и посмотрев на бабушку, улыбнулся.

- Отстроим, воздвигнем заново! Все поставим на ноги! И вас с Верочкой, не оставим.

Девушка с ребенком на руках, засмотрелась в окно, позади удалялись шаркающие шаги и радостные лепетания бабушки. В душе загорелся свет. Георгий, взял Екатерину за руку, и погладив большим пальцем ее ладонь, прижал к себе.

- Катенька, пойдем родная.