На дубе

Глава 1

В глубине Бауманской рощи растёт старый кривой дуб. Узловатые, морщинистые его ветви раскидываются во все стороны, переплетаются между собой, как изуродованные артритом руки упорного старика, изо всех сил удерживающего землю и всё продолжающего расти, с каждым годом всё дальше пуская ветви, будто надеясь оплести ими весь мир.

Я люблю приходить к нему, когда уныние настигает меня. Тогда я залезаю на него, усаживаясь куда-нибудь на высокую толстую ветку, где извивы корявых рук старика будто специально составлены так, чтобы упереться ногой в удобную развилку, откинуться спиной на тёплый шершавый ствол и расположиться со всем комфортом, дабы ничего не мешало созерцать вселенную.

Так было и тогда.

Была тёплая летняя ночь; я устроился, как обычно, в излюбленном месте, и стал слушать звуки ночного леса, шорох листвы, рассматривать ночное небо сквозь диковинные орнаменты переплетённых пальцев старика. Умиротворение снисходило на меня.

Тогда я услышал шаги.

Поначалу я несколько напрягся, и несколько даже разозлился оттого, что моё наслаждение одиночеством прервали; но потом я подумал, что ничего страшного не произошло, ведь шаги пройдут и исчезнут, а дуб и ночь останутся.

Шаги, однако, приближались.

Они были неровными, что, в общем-то, нормально для чащи; я слышал, как шуршат листья, как трескаются ветки, и звуки эти доносились с нервными, неровными промежутками; и всё приближались.

Я люблю это место оттого, что оно врачует мои душевные раны и распаляет мою фантазию: в ночной тиши идеи и строки приходят сами собой, тогда как за рабочим столом их приходится подстерегать, как рыбу в скудной реке; и разогнавшаяся моя фантазия начала придумывать обладателя шагов.

Я думал, что это может быть закладчик или наркоман, ищущий закладку (гипотеза была самой вероятной и оттого самой скучной), или полицейский, готовящий засаду, или маньяк, ищущий жертву; или искатель вдохновения, такой же, как я.

Между тем шаги приближались, вызывая во мне всё большее раздражение и всё большей тяжестью наполняя мышцы; когда они раздались совсем близко, я забыл, как дышать, и сжался на своей ветке, неотступно вглядываясь в темноту; на полянку под дубом, усыпанную прошлогодней сухой листвой и желудями, вошёл человек.

Он был высок и тонок, и весь чёрен — в темноте я не мог разглядеть ничего больше. Он подошёл к дубу и остановился (я отчего-то думал, что это всё-таки «он»).

«Ну-ну-ну! — думал я. Странная ревность охватила меня. — Эй, ты, кажется, тоже пришёл сюда помечтать? Нет уж, катись к чёрту, здесь занято, приходи в другой раз!»

Но я промолчал и продолжил наблюдать.

Между тем он продолжал стоять; я обмер, боясь, как бы он не поднял взгляд и не разглядел в темноте меня; но взгляда он не поднимал и меня очевидно не видел.

И вдруг он всхлипнул, дёрнув плечами в жалком и нелепом движении; потом всхлипнул ещё раз и, упав на колени, разрыдался.

Я не в силах был оторвать взгляда от происходящего, и всё внутри у меня сжималось от раздражения, от жалости, от смущения, от стыда невольного свидетеля. Я смотрел, как он в отчаянии бьётся по земле, швыряется листьями, то издаёт протяжные вопли, то бормочет себе под нос какую-то несусветную чепуху, загребая руками чёрную мазкую грязь.

«Однако! — думал я. — Что же такое должно произойти с человеком, чтобы довести его до такого состояния? И ведь он специально пришёл сюда, чтобы никто не видел…»

Мне хотелось соскочить с дерева, обнять его и успокоить; несмотря на раздражение от прерванного удовольствия, я должен был быть настоящим чудовищем, чтобы со спокойным сердцем взирать на такие страдания.

Однако я подумал: «Чёрт, если бы мне довелось впасть в такую истерику, мне было стыдно, ужасно стыдно, если бы я узнал, что кто-то видел меня в таком состоянии!»

Поэтому я продолжал молча наблюдать, надеясь ни движением, ни звуком не выдать своего присутствия.

Он, наконец, откричался. Весь испачканный грязью, с перекошенным лицом, он лежал на земле и тяжело дышал. Он смотрел как раз в мою сторону; я отвёл глаза, чтобы не встретиться случайно взглядом; долго, долго длились эти мгновения.

А потом он поднялся, отряхнулся, издал последний, впитавшийся в ночь скулёж, высморкался прямо на землю и зашагал прочь.

Скоро шаги исчезли вдали.

Я сидел, отсчитывая секунды. Часов я не носил; телефон достать боялся, чтобы не выдать себя светом. Было, однако, далеко заполночь. Всё во мне кричало, что надо слезать с дерева и быстро, как можно быстрее возвращаться домой; мне представлялся тёплый душ, что вымоет моей груди разлившийся там мертвящий холод. Однако я не хотел, чтобы этот человек увидел мою фигуру в темноте или услышал мои шаги; ведь тогда он поймёт, что всё это время за ним наблюдали, и, о боже! в какое же положение я его поставлю? Я тянул время, чтобы дать его возможность уйти и оказаться как можно дальше; а тайну его я сохраню до самой смерти.

Дул ветер. Шелестела листва. Где-то вдалеке проехал, стуча колёсами, поезд.

Я уже решил было, что выждал достаточно и пора уходить, как снова раздались шаги.

«Проклятие! — выругался я сквозь зубы; признаться, я дал слабину. — Кто на этот раз? Закончится это когда-нибудь или нет?»

И снова шаги направлялись в мою сторону. Сжимая зубы до гула в ушах, сжимая кулаки так, что ныло между костяшками, я ждал. В затёкших ногах бегали мурашки.

Снова фигура показалась в пятне палых листьев под дубом; я разглядел, что это тот самый человек и что у него нет ботинка на одной ноге и что в руках у него, длинный и тонкий, чернеет шнурок.

Снова проехал где-то поезд. Слезящимися от напряжения глазами я смотрел, как он накидывает на низкую ветку шнурок, завязывает узлы, надевает на голову петлю.

«Что… что ты делаешь? Проклятие, что же это такое?»

Он стоял на каком-то бревне, всхлипывая и вздрагивая; я уже было надеялся, что он испугается, передумает и уйдёт наконец восвояси, но вдруг он прыгнул.

И тут, конечно, уже не до вежливости, уже не до чувств, ведь человек, дергаясь всем телом и болтаясь на толстой, прочной ветке старика-дуба, умирает там, внизу, прямо сейчас; однако я смотрел, как завороженный, и не мог никак решиться; мышцы мои меня не слушались.

«Но ведь если я сейчас брошусь к нему, перережу шнурок — я всегда носил с собой маленький удобный «Викторинокс», им очень удобно было точить карандаши и вскрывать пластиковые упаковки, — и сниму его с дерева, он непременно узнает, что я всё это время сидел на дереве и видел не только его истерику, но и его попытку самоубийства; узнать такое, наверное, хуже самой смерти, и он наверняка попробует повеситься ещё раз, чтобы отмыться от позора; да и меня, наверное, придушит (я бы так и поступил!); и потом, это его собственное решение, его свобода воли…» — тем временем он всё дёргался и дёргался на этой ветке, и раскачивался, и закручивался по часовой стрелке.

Я закрыл глаза и начал молиться, чтобы ветка старика-дуба не выдержала этой пляски и рухнула, и тогда он был бы спасёт, и честь его была бы спасена, и мне не надо было бы делать выбор.

Однако же время шло и шло, и не было никакого звука, и не совершалась моя молитва. Я открыл глаза и в этот последний миг увидел, как он тянется руками к горлу, пытается ухватиться за шнурок в последней надежде спастись; но не это меня испугало, не это вырвало из моего горла крик, такой же, какой несколько минут назад издавал он. В последний момент он перестал раскачиваться, и широко открытые, выпученные от страха глаза смотрели прямо на меня!

Мы встретились взглядами на несколько ужасающих мгновений, а потом руки его упали, и он бездвижно повис на ветке. Глаза его оставались открытыми.

Дыша судорожно, тяжело, дрожащими пальцами цепляясь в ветки, я слез с дуба и на ватных, самих по себе подпрыгивающих ногах устремился прочь.