На Байкале

Глава 1

Байкал был сегодня равнодушен. Не штормил, не метался волнами до самых сопок, но и не стелился зеркалом. Просто дышал тяжело, утробно, гнал по синей воде мелкую, колкую рябь, словно отмахиваясь от всякой людской суеты.

Геннадий Михайлович Горин сидел на корме своей старенькой моторной лодки, которая называлась «Надежда», и смотрел на леску. Она уходила в прозрачную глубину, где, по слухам, еще водился омуль. Слухи были давние, почти легендарные. Сам Геннадий Михайлович в них уже не верил.

Рядом, на носу, ерзал Лешка. Молодой еще, лет тридцати, но уже с острым, вечно голодным взглядом и руками, которые вечно что-то терли или поправляли. Сейчас он вертел на пальцах обрывок лески, бормоча себе под нос что-то про китайцев и рыболовный бизнес.

– Ну что, Михалыч? – подал голос Лешка, не оборачиваясь. – Чуешь? Идет, родимая!

Горин молчал. Он чуял только холод. И легкую, почти незаметную качку.

– Чуешь, говорю! – Лешка повернулся. Глаза его блестели, как у мальчишки, которому только что пообещали новый ноутбук. – Природа-мать! Она не подведет! Это не в городе киснуть, Михалыч. Здесь – жизнь! Движение! Перспективы!

– Перспективы, – хмыкнул Горин. – Вон, видишь? – Он кивнул на корягу, что медленно плыла по воде, покачиваясь. – Тоже, небось, перспектива. Плавает себе.

Лешка отмахнулся.

– Это ж метафора! Смех один. А я тебе про дело говорю! Про настоящее! Мы ж не зря тут мерзнем. Мы ж фундамент закладываем! Для чего? Для туристического комплекса! «Байкальская одиссея»! Как тебе?

Он представил себе эту «одиссею»: пара покосившихся домиков на берегу, где-нибудь за ближайшим мысом, да облезлый пирс.

– Богатеи повалят, – продолжал Лешка, не замечая скепсиса. – Эти, как их... экологические туристы! Им ж не рыбы надо, им приключение подавай! Чистый воздух! Первозданную природу! А мы им – раз! – лодку, инструктора, чашку ухи из нашей рыбы! А уху-то мы им... ну, если что, из магазина привезем. Никто и не заметит. Главное – легенда!

– Легенда, – повторил Горин, потянув леску. Ничего. Только легкость на крючке. – А пока легенду твою, Леша, еще не придумали, есть-то что будем?

Лешка хлопнул себя по колену.

–Так в том-то и дело! Сейчас наловим! Вот увидишь. А потом – свежая рыба! Сушеная! Копченая! Цех свой забацаем! Продавать будем! В Иркутск! В Москву! Да мы, Михалыч, через год весь край рыбой завалим!

Горин тихонько вздохнул.

Лешка, он такой. В любой луже видел океан, в каждой коряге – золотой слиток. И вот уже два месяца они «закладывали фундамент», то есть, просто рыбачили. Ловилось плохо. Вчера всего три окуня, да и те какие-то хилые, грустные. Будто сами не рады, что их вытащили.

– Ты вот, – Лешка повернулся и посмотрел на старика почти с укором, – все сидишь, молчишь. Будто не веришь. А надо верить! Без веры тут никуда. Байкал он хоть и огромный, но душу чует. Если с чистой душой идешь, он тебе и отдаст. А если с сомнением...

– А если с голодным брюхом, – закончил Горин.

–Тоже хорошо! – подхватил Лешка. – Мотивация! А у тебя что? – Он кивнул на Горина. – Ты ж тут местный, абориген. Ты ж по идее должен знать, где она, рыба-то, пасется.

Он подтянул леску еще раз. Ничего.

– Рыба, Алексей, она нынче не пасется. Она умная стала. От людей подальше держится. В глубине сидит. Или вовсе, куда-то ушла. Раньше, бывало, за день такой улов возьмешь, что лодка еле тащит. А сейчас… – Он махнул рукой. – Что сейчас. То, что осталось, оно для себя живет.

– Это ты брось! – Лешка встал в полный рост, чуть не опрокинув лодку.– Это ты про свою веру говоришь! Про то, что все кончено! А я тебе говорю –нет! Мы сейчас отойдем вон туда! – Он указал куда-то в даль, где небо сливалось с водой в бледную, размытую линию. – Там, мне сказал один бурят, фарватер старый. Вот там она, родимая, и скопилась! Ждет нас!

Лешка развернул лодку, и «Надежда» с натужным рокотом мотора поползла на северо-восток, прорезая морщинистую рябь. Байкал не изменил своего равнодушия, лишь усилил колкую мелочь волн, словно недовольно вздохнув.

Они шли долго, по меркам Горина, бесконечно. Часы сливались в серую кашу, а на горизонте так и не появилось ничего, кроме бледной линии, где небо целовалось с водой. Лешка поначалу не сдавался. Он кричал, перекрикивая мотор, про туристический кластер, про инвестиции, про бездонные перспективы. Горин лишь молчал, прижимая воротник жилетки к щеке, чувствуя, как холодок проникает в самые кости. Он смотрел на спину Лешки –молодую, плечистую, съежившуюся под напором ветра, и думал, что даже такая спина не спасёт от натиска природы.

Через час, когда солнце уже начало клониться к западу, окрашивая невнятное небо в грязно-желтые тона, Лешка замолчал. Мотор уже затих, но его бойкий голос, казалось, унесло ветром. Он стоял на носу, сгорбившись, и смотрел на леску, которая, как и у Горина, уходила в прозрачную бездну, где не было ничего, кроме воды и холода.

–Ну что, – наконец произнес Горин, и голос его прозвучал непривычно громко в наступившей тишине. – Дошли до фарватера?

Лешка медленно обернулся. Его глаза, еще недавно блестевшие, потухли. Теперь они были похожи на две серые пуговицы, пришитые к покрасневшему от ветра лицу. Он медленно, словно нехотя, потянул леску. И вновь –ничего.

– Знаешь, – голос Лешки был глухим и усталым. Он больше не кричал, а говорил почти шепотом, и Горину пришлось напрячь слух, чтобы расслышать. – А ведь и правда ушла.

Он лишь кивнул. Он знал. Знал всегда. Рыба, люди, надежды – все уходило. Одни в глубину, другие – куда-то дальше, за эту размытую линию горизонта.

–Вот и что теперь? – Лешка посмотрел на него. В этом взгляде больше не было блеска, только растерянность, почти детская. – Куда теперь, Михалыч?

Горин долго смотрел на воду, на эту равнодушную, бездонную махину, которая видела сотни таких «одиссей», сотни надежд, прибиваемых к берегу, как коряги.

–Туда, Леша, - тихо сказал он, махнув рукой в сторону родного берега, который едва угадывался в сгущающихся сумерках. – Туда, откуда пришли. А завтра посмотрим.

Лешка вздохнул, этот вздох был таким тяжелым, словно он выдыхал из себя последние остатки своей неуемной энергии. Он сел на свое место, спиной к Горину, и больше не произнес ни слова. Мотор старенькой «Надежды» продолжал бубнить, унося их обратно. К тому же берегу, к той же скудной суше, которая, возможно, и есть единственный настоящий фарватер в этой безбрежной, холодной и такой равнодушной воде.

Байкал продолжал дышать тяжело, отмахиваясь от всякой людской суеты, от всяких надежд и перспектив, которые исчезали в его бездонных глубинах, как капля в море. И только старая лодка, названная когда-то «Надеждой», медленно, упорно продолжала свой путь, неся на себе двух молчаливых людей, чьи мечты о будущем так и остались не пойманными.