Мясо, прощай!

Веранда

Множество голосов слились в немного монотонную, наполненную уютом звуковую дорожку. Здесь, на веранде, сидело много людей, которые были одним целым. Общностью под названием Семья.Эта многоголовая гусеница обвила своим телом длинный деревянный стол, на котором уже красовались щедрые дары природы и стройные ряды разнокалиберных бутылок. Солнце глядя на это изобилие, щурилось и завидовало. Оно нагревало мою голову снаружи, а холодная водка грела изнутри. Я сидел и наслаждался нашей семейной общностью. Да, ведь не зря такие длинные столы всегда были в самом центре избы. Это не просто место для совместной трапезы. Это — стержень Рода. Великий генеалогический Игдрассиль. В нашу эпоху равнодушия и одиночества так приятно чувствовать себя частью большого Монолита. Как жаль, что мы редко собираемся вот так . Вместе.

Когда мой двоюродный брат Макс наливал очередную порцию прозрачного дурмана, я поделился с ним нехитрыми мыслями о семейном единстве. А он как всегда меня высмеял. Он всегда такой. Ироничный, немного злой, но очень умный.

— Эта иллюзорная идиллия так легко тебя обманула. Не разочаровывай меня. Прислушайся внимательно и ты сам все поймешь.

После чего он залпом выпил и, издав странный звук, вдохнул в себя маринованный гриб.

Я последовал его совету, и первым кого я услышал, был наш дед. Он громко стукнул рюмкой по столу и обратился в пустоту:

— Такую страну развалили, дерьмократы… Нету на вас Сталина, христопродавцы. Ну ничего… Недолго народ терпеть будет воров на своей шее.

После снова налил.

На заднем фоне, словно где-то далеко за кадром зазвучал голос Макса:

– Наш любимый дедушка пьет сейчас столичную в 91 году. Развал СССР стал для него огромным потрясением, и потому он застрял в этом маленьком временном промежутке. Он уже никогда не увидит нового мира.

– Что за глупости? Если я сейчас его о чем-то спрошу, он ведь ответит…

– Попробуй – неожиданно легко согласился мой злонравный кузен.

– Деда… передай шашлычок, пожалуйста!

– А армия какая была… эх… Сижу я в бункере, под землей, а там такая сила спрятана, что всю их Америку…

Дальше его речь превратилась в сбивчивое бормотание-мантру, и я уже ничего не смог расслышать. Просьба о передаче мяса была проигнорирована. Престарелый офицер в отставке продолжал активную дискуссию с невидимыми собеседниками.

– Вот видишь, он остался на том поле боя. Он застрял во время Разлома. Потому его мир – это Вечная Война.

– Может ты и прав конечно… Но это же старческое, бывает… Остальные то точно тут.

– Ты не прав, дружище! Обрати свое драгоценное внимание на твою маман и тетю Лиду.

Мама вместе с соседкой, по совместительству лучшей подругой, обсуждала преимущества новой жидкости для мытья посуды. Прямо идиллическая сценка из телевизионной рекламы.

– Они вроде бы в своем времени… — неуверенно начал я, на что Макс, усмехнувшись, ответил:

– Да, во времени они не переместились, но пространственно не здесь, а дома. Причем каждая у себя.

Отец радостно, перекрывая общий гомон, общался с бывшим однополчанином.

– А вот твой отец преодолел одновременно и пространство и время.

Папа, окончив говорить по телефону, радостно сообщил маме:

– Мишка звонил… Ну, помнишь, мы вместе в госпитале лежали…

Но мама его не услышала, поскольку была в наше время и дома, а он в 87 году, в Кандагаре. Дядя и его новая молодая жена рассказывали об очередном для дяди и первом для его жены медовом месяце.

– Наши молодожены сейчас находятся в прошлом году, в Таиланде – догадался я, а мой брат поморщился.

– Угадай, где сейчас твоя сестра – предложил он.

Сестра что-то быстро набирала в ноутбуке. Иногда отрывалась, чтобы взглянуть на небо и улыбнуться чему-то своему. Скрытому.

– Она сейчас где-то в будущем – предположил я.

— Точно, на аниме-фестивале в Таганроге. Он будет через месяц. Общности нет. И никогда не было. Эта веранда – не крепость среди бушующей жизни. Это бесконечное множество одиноких, разобщенных миров. Они не стыкуются друг с другом, не видят друг друга. В их вселенных нет иной жизни…

— А как же мы? Мы-то понимаем друг друга.

— Мы с тобой – сталкеры. Мы способны путешествовать между ними. Мы умеем сжимать наши огромные вселенные до размеров небольшой сферы, которая летит в бесконечном вакууме между мирами.

…В голове что-то щелкнуло. Наша веранда в одно мгновение расширилась до бесконечности, стала похожа на странный лоскутный ковер, фантасмагорическое переплетение множества странных и непохожих друг на друга миров. В этих мирах жили люди. Они что-то кричали, доказывали, тужились, но были друг от друга слишком далеко, чтобы увидеть и понять других. Я слышал общий гомон, это была одна большая общность монологов. Пространственно-временной континуум разорвался, словно кинопленка под напором пламени, и сквозь дыры я увидел множество порталов в иные реальности. В одной из этих дыр дядя Женя, ещё молодой и кучерявый, играл на баяне, в другой племянник в костюме Спайдермена сражался со злобным динозавром, до боли напоминающим крокодила Гену, в третьей… в третьей темной комнате сидел ещё совсем маленький Макс и плакал.

Я моргнул и картинка исчезла.

– А где ты? – спросил я у брата.

– Здесь и сейчас… — ответил он, опустив глаза.

– Я тебе не верю.

– Послушай, это всего лишь игра – сказал он зло – у тебя дурацкая привычка принимать все мои слова всерьез.

С этими словами он встал и пошел в сторону деревянного туалета. Он шел, опустив плечи и голову, внезапно поникший, словно злобный вампир одним глотком выпил из него всю жизнь. Таким я его видел только однажды. На похоронах его матери…

– Это не игра! — крикнул я вслед — Это совсем не игрушки! Мы видим их всех… и у нас есть ключи. Нужно открыть эти двери. Соединить их.

Макс ничего мне не ответил, громко захлопнув дверь своей персональной вселенной. Это будет очень непростым занятием – строить мосты, соединяя их всех. Но я неожиданно понял, что готов потратить на это свою бесконечно короткую жизнь.

Налил себе снова, встал и произнес тост:

– Я хочу выпить за Общность. Общность всех собравшихся здесь людей. За всех вас, дорогие!

Члены семьи наградили меня осоловелыми взглядами, но ничего не ответили. Что ж, у меня ещё будет много времени, а пока…

Я сел в тень каштана, достал плеер, вставил в уши наушники и перенесся к холодным берегам Альбиона, в начало 80-х, на концерт Пинк Флойд.

Выхода нет

В моём кабинете не было крыши, потому над головой пронзительно зияло безоблачное небо. А под небом лежал недостроенный мир. Я сидел за столом, покрытым плёнкой и ногтем чистил апельсин от кожуры. Тут же была Татьяна Васильевна.

— Ноль Ноль Девятьсот Шестьдесят Пять – сказала она мне с большой уверенностью.

В окне, где не было ни рамы, ни стёкол, таинственно шипел ветер.

— Тридцать девять на ноль целых восемь сотых – продолжила она.

— Минус два – возразила ей Василиса Терентьевна, что была тут же.

Вошел Серафимцев.

— Как нам быть? – спросил он, почесав в носу.

— Плюс восемь! – ответила ему Василиса Терентьевна.

— Так, как нам быть? – настаивал Серафимцев.

— Плюс восемь! – не уступала Василиса Терентьевна.

— Шшшшестнадцать – таинственно прошипела Татьяна Васильевна. – шшшестнадцать шшшестьсот шшшестдессссят.

Я встал, потянулся, звонко хрустнул костью, и вышел в коридор, засыпанный строительным мусором. Трындюк сидел в тачке, его пиджак был сер от песка и бетона.

— Отчетность два бэ – вкрадчиво говорил он Малопацу – два—эм—дэ—фэ—эс .

— Ретро—бонус, маржа – часто моргал глазами в ответ Малопац.

Антонина Петровна сидела на грубо сколоченном козле, болтала ногами в дырявых чулках и кричала в телефонную трубку:

— Ошиблись номером!

Потом резко бросала её вниз. Телефон снова звонил. Она вытягивала трубку за провод, снова кричала:

— Ошиблись номером!

И бросала трубку, как закидывают удочку.

Я начал было спускаться вниз, но на пути возник замызганный целлофан, свисающий серой преградой с потолка. К нему была приклеена скотчем бумажка, с надписью «Выхода нет». По ту сторону целлофана барабанил отбойный молоток. Я пошел обратно, мимо Антонины Петровны, Трындюка и Малопаца. Антонина Петровна также сидела на грубо сколоченном козле, а Трындюк сидел верхом на Малопаце. Малопац покорно на четвереньках куда—то полз, пачкая штаны в пыли и бетоне.

— Форма три эм – настаивал Трындюк. – Торг двенадцать.

— Бюджетирование! – возражал Малопац, закусив удила.

— Ошиблись номером!

— Три? Три восемь пять? – доносилось из моего кабинета. – два два девятнадцать!

— Ошиблись номером!

— Накладная а—эн ноль –ноль –ноль – триста –двадцать –шесть от пятого ноль—восьмого.

— Ошиблись номером!

— Как нам быть?

—Ошиблись номером!

— Плюс восемь!

— Ошиблись номером!

Снова застучал отбойный молоток, все умолкли и принялись чесать в носу. Я воспользовался этим, чтобы бежать к другой лестнице.

Мне навстречу пронесся кто—то, с криком: «Реестры! Реестры!», разбрасывая какие—то бумажки. Я стремительно спускался по ступенькам, засыпанным битым кирпичом и уставшими рабочими. Меня влекла весна.

У самого выхода симпатичная заплаканная девушка просила у мобильного телефона:

— Сориентируйте меня… сориентируйте. Пожалуйста, сориентируйте меня… сориентируйте…

— Ошиблись номером! – сухо отвечал мобильник.

Я вышел на улицу, перемахнул через полосатую ленту заграждения и двинулся вдоль котлована, где в дождевой воде плавали окурки и апельсиновая кожура. Реальность окружила меня своей пылью и беспорядочностью. Над дорогой стояли бетонные скелеты недостроенных домов, а по дороге ездили каркасы недоделанных автомобилей. Где—то вдали забивали сваи.

Ко мне подошла личность, подмигнула и шепнула:

— Ессеи—манихеи.

Я ничего не ответил.

Личность надвинулась на меня, дыша вареной свининой:

—Ессеи—манихеи!

Я всем своим видом изобразил свирепость. Личность, начала выкидывать коленца и напевать:

— Гоооовиндам ади пурушам!

При этом она заискивающе заглядывала в глаза и хватала меня за руку.

— Ошиблись номером! – выкрикнул я, высвобождаясь от цепкой личности.

— Ессеи—манихеи… – обиженно сказала личность и растворилась.

Я обошел двух строителей и прораба, что обедали салом, яйцом и луком, под стрелой башенного крана и нырнул к своей недостройке.

Дома хорошо, дома жена. Она сидела на диване, покрытом пленкой, измеряла температуру под мышкой. Об её ноги тёрлась кошка. А на кухне уютно варилось свиное копыто, над ним вились мошки.

— Плюс восемь? – спросил я.

— Гастрит Колит Панкреатит! – ответила она.

Работал телевизор, в нём сидели две личности и спорили.

— Армия! Государство! – говорила первая, и роняла на грудь слезу.

— Ессеи—манихеи – говорила вторая, и дышала на первую вареной свининой.

Я очень расстроился и снова вышел на улицу. На улице дул ветер, поднимая пыль. Пыль осела в моём носу и я чихнул. И двое рабочих с прорабом чихали, что сидели под стрелой башенного крана и обедали салом, яйцом и луком. Я преодолел гору из гипсокартона и побежал к окраине города. Где—то вдали забивали сваи. Мимо пронесся кто—то, с криком: «Пиастры! Пиастры!», разбрасывая какие—то монеты. Я не остановился. На самом краю города стоял милиционер, и чистил ногтем апельсин. Одет он был по всей форме: в фуражку. Но вот вместо сапог у него были, кажется, свиные копыта.

— Нельзя! – сказал мне милиционер – Нельзя.

Я принялся выкидывать коленца и напевать:

— Гооовиндам ади пурушам…

— Нельзя! – отозвался милиционер, хитро прищурился, погрозил мне пальцем, а после указал им на плакат. На нём было написано: «Выхода нет».

Я заплакал и пошел обратно. Не строго обратно, а куда ноги принесут. Ноги принесли меня к отцу, он сидел за большим дубовым столом и пил водку жестяной кружкой.

— Как нам быть? – спросил я жалобно.

— Жизнь такая штука… — ответил отец сочувственно и залпом выпил.

— Гастрит Колит Панкреатит – предположил я.

— Жизнь такая штука – отозвался отец, булькая большой бутылкой.

Он налил и мне.

— Нельзя – отказался я.

— Жизнь такая штука… — вздохнул отец и снова залпом выпил.

На другом конце его дубового стола стоял маленький телевизор, в нём сидели две личности и спорили.

— Армия! Государство! – сказала первая, сверкая глазами навыкате.

— Бюджетирование! – сказала вторая, закусив удила.

Я заплакал сильнее и пошел домой. На улице, среди недостроенных домов бушевала природа. Двое рабочих и прораб спали под стрелой башенного крана. У них изо рта пахло салом, яйцом и луком. Я вернулся домой, жена все так же сидела на диване, покрытом пленкой, и измеряла температуру под кошкой. Об её ноги тёрлась мышка. А на кухне большими пузырями закипало свиное рыло, над ним вились мошки.

— Жизнь такая штука… – сказал я.

— Артрит Гайморит Менингит! – отозвалась она. Я сел рядом с ней на диван, покрытый плёнкой. По моим щекам по—прежнему текли слезы. Я подобрал с пола телефон.

— Ошиблись номером! – недовольно сказала мне трубка.

— Сориентируйте меня… — сказал я, всхлипывая – сориентируйте…

В моем доме не было крыши, потому над головой пронзительно зияло безобразное небо. А под ним лежал недоделанный мир.

Дар

Она говорила, толпа недовольно рычала в ответ, будто неукрощенный тигр. Она возвышалась худощавая и хрупкая над человеческой стихией. Я не мог пройти мимо. Эта тонкая фигура тянула меня к себе, как стрелку компаса тянет магнитный полюс. Я врезался в теплую густоту человеческих тел. И они на удивление подались, расступились перед мои желанием быть ближе к ней.

Её голос растекался над площадью. Вскоре я стал различать отдельные слова.

… Я принесла вам дар…

— Хватит темнить! Что там у тебя? — крикнул кто-то рядом со мной.

— Что за подарки? — взвизгнул женский фальцет.

Она обвела собравшихся пристальным взглядом.

— Не подарок, а дар. И это мир. Общий для всех, но для каждого свой…

Толпа опять недовольно заурчала. … Бред… Сумасшедшая… Секта…

— И зачем нам этот твой мир? — спросил мой сосед по толпе.

Она сделала неуловимый жест и толпа затихла.

— Вы сами должны ответить на этот вопрос. Если вы здесь, значит вам не хватает своего мира. И я пришла дать его вам.

Снова гомон, снова обвинения.

— И что нам с ним делать? — не унимался сосед.

— Вы вольны поступать с ним как угодно.

— И что взамен?

— Это дар. Я отдаю, вы принимаете. Или нет.

— Так что же тянуть? Давайте уже — предложил уже знакомый фальцет.

— Не все сразу. Подходите сюда… — она указала на край сцены, где безмолвно сгорбившись сидел человек в балахоне. — … и берите. Каждому по одному.

Толпа на удивление дисциплинированно превратилась в очередь. Я оказался в середине. Очередной подходил к человеку, на которого она указала, тот вкладывал что-то в руку. Люди немедленно разжимали, на лицах отражались самые разные чувства: и недоумение, и восторг, и разочарование. Кто-то сжимал свой дар в кулаке ещё крепче, кто-то бросал нечто на землю. Вот и моя очередь. Человек в балахоне поднял на меня глаза. Они были небесно-голубые и абсолютно безмятежные. Такие глаза бывают только у тех, кто познал истину, обрел смысл жизни. Он взял мою руку и что-то вложил. Я отошел и разжал ладонь. Мой мир был маленьким, круглым и блестящим. Он был желтого цвета, похожий на обычную аскорбинку. Я положил его в рот. Мой мир на вкус был пронзительным и бодрящим.

Plus ultra

Учитель вывел это слово на доске стремительно и размашисто. А затем громко с нажимом поставил точку. Он всегда начинал урок неожиданно, словно пытаясь застичь учеников врасплох. Бросил мел и повернулся к классу, бородатый, всклокоченный, пронзая то одного, то другого из сидящих учеников горящим взглядом.

— Кто знает, что это значит? – наконец спросил он, прекратив молчаливый поединок взглядами.

Руку как всегда поднял Клюгер.

— Дальше предела. Это девиз Карла Пятого…

— Верно. Дальше предела, за пределы… хочу большего. Это был девиз человека, который через династические браки прибрал к рукам половину Европы. Через колонизацию прибрал к рукам богатые заморские земли. Он всю жизнь воевал, всю жизнь жадно проглатывал новые земли, словно сумасшедший удав. В его империи никогда не заходило солнце. Но ему этого всего было мало.

Учитель замолчал, затем вытащил из внутреннего кармана фляжку и отхлебнул оттуда.

— Но я сегодня хочу поговорить не об этом старом маньяке. Я хочу поговорить об экспансии вообще. Она присуща не только народам и империям. Она присуща каждому из нас. Этот девиз…

Учитель указал на доску — … этот девиз есть девиз каждого из нас.

— Скажи, Петерс, у тебя есть подруга? – неожиданно спросил он после некоторой паузы. В классе послышались сдавленные смешки, Петерс покраснел до самых кончиков оттопыренных ушей.

— Вижу, что нет. Но ты бы очень этого хотел, не так ли?

Петерс кивнул с загнанным видом, вызвав взрыв издевательского хохота. Но учитель был серьезен и по-отечески строг.

— Сейчас тебе просто хочется, что хотя бы одна из девушек обратила на тебя внимание, просто посмотрела в твою сторону. И это первый шаг к экспансии. Маленький такой шажок, который возможно изменит твою жизнь навсегда. Ты задумывался, почему ты этого хочешь?

— Нет – тихо ответил Петерс.

— А я отвечу. Тебе кажется, что ты одинок. Это на самом деле не так. У тебя есть родители, сестрёнка, лучший друг Клюгер… Но это всё у тебя и так есть. А подруги нет. Вот у Фройда каждый день новая. Позавчера красавица Белинда, вчера скромница Моника, сегодня… кто у тебя сегодня на примете, Фройд?

Класс снова взорвался гоготом, словно стая гусей. Фройд лучезарно улыбался. Петерс вжался в свой стул ещё сильнее.

— Можешь не отвечать. Так вот, Петерс. Тебе нужна подруга. Конечно, не новая каждый день и даже каждый месяц. Возможна одна единственная на всю жизнь. Казалось бы, в случае Фройда мы имеем дело с экспансией, а в твоём нет. Но это не так. Экспансия возможна, даже если мы имеем дело с одним единственным человеком.

Учитель снова отхлебнул, его глаза заблестели из-под кустистых бровей ещё лихорадочней.

— Сначала твоё самое горячее желание, чтобы хоть какая-нибудь девица из соседней школы хотя бы посмотрела на тебя, ответила на твоё приветствие, улыбнулась. И вот ты получаешь то, что хочешь. Счастлив ли ты? Безумно. Но только на день, может два. Потом в тебе снова поселяется гнетущая тоска. Почему, как думаешь, Петерс?

— Потому, что я захочу большего? – ответил Петерс, испуганно моргая.

— Да! Потому что ты захочешь её поцелуя. А это ох как непросто вырвать у девушки первый поцелуй. Да ещё и с твоими ушами… Но вот ты получаешь и это. Она зажмуривается, чтобы не видеть твою прыщавую физиономию и неловко чмокает в щеку. Ты снова счастлив. Ты наполнен счастьем, как цеппелин газом. Готов лететь хоть через Атлантику, хоть на Луну. Но вскоре ты падаешь на нашу грешную землю. И всё потому, что ты хочешь большего. Сначала ты хотел коснуться её хотя бы словом, потом хотя бы рукой, потом губами и языком. Настало время твоего друга, что спрятан в штанах.

Учитель напоминал дирижера, когда взмахнул руками, успокаивая очередную симфонию смеха.

— Вы понимаете, о чем речь? Каждый шаг, это очередной шаг в экспансии, в завоевании чужого тела. Ты все глубже и глубже проникаешь в другого человека. Захватываешь всё больше и больше его территории. И вот ты в очередной раз получил, что хотел. Что дальше? Ты хочешь, чтобы она делила не только твою постель время от времени, ты хочешь, чтобы она все время была с тобой. Ты на последние сбережения покупаешь кольца, одно из них надеваешь на её палец. Это знак, знак того, что ты кроме её внимания, её тела ты заполучил и её время. Помните, я рассказывал вам теорию прибавочной стоимости старика Маркса? Капиталисты в конечном счёте воруют наше с вами время. И мы зачастую поступаем так же, когда женимся на приглянувшейся девушке.

— Но… я же не хочу ей зла… я хочу… — неожиданно подал голос Петерс.

Учитель развернулся и пригвоздил Петерса взглядом к стулу.

— Что, что ты хочешь? Скажи нам, Петерс!

— Я ведь… в общем… я же по любви…

— По любви! Именно. Это важный момент. Как думаете, Карл Пятый хотел захватить весь мир из корыстных побуждений? Нет! Он хотел, чтобы все люди вернулись в истинную Христову веру. Коммунисты и националисты разве желают зла? Они хотят осчастливить какую-то страну или целый мир. Разве белые люди в Африке ненавидят негров? Многие искренне хотят цивилизовать их. Большая часть самых отвратительных преступлений совершается из благих побуждений. Всеми нами движет любовь. Но только мы понимаем её, как некий дар, который преподносится свысока неразумным дикарям. А в итоге, мы приносим в мир Танатос, под лозунгами Эроса.

Учитель с досадой поднёс фляжку к уху и немного потряс ей. Она была пуста.

— Итак… ты женился, Петерс. Но на этом наша экспансия не заканчивается. Когда становишься на этот скользкий путь, уже сложно остановиться. Захватив другого человека снаружи, опутав её паутиной своего влечения, похоти и эгоизма, ты начинаешь претендовать на то что внутри. В этот момент начинают рождаться дети, которые тоже попадают в рабство вашего желания иметь больше. Но бывает так, что их нет. Не даёт их Судьба или Бог. Или кто там ещё. И ты начинаешь лезть к ней в душу. Почему ты молчишь? Почему ты грустишь? Ты должна быть бодра и весела в моем присутствии. Ты должна сразу рассказывать, что там у тебя на душе. Что ты скрываешь от меня? Ты меня что, не любишь? И так целыми днями. И однажды она скажет тебе, Петерс, я так не могу больше. Ты превратил мою жизнь в ад. И знаешь, что ты тогда сделаешь?

Учитель поднял свои руки к лицу, они мелко тряслись. Ученики затихли, смотря на него с тревогой и испугом. Даже Фройд перестал улыбаться.

— Ты ведь не можешь вот так взять и отступить. Ты вложил все свои силы, все своё время, всю свою душу в эту экспансию. В это бесконечное завоевание под девизом plus ultra. И ты её не сможешь вот так взять и отпустить. Твои руки, Петерс, невольно потянутся к ней. К её нежной шее. Вернее уже не её. Она давно отдала своё тело тебе. Это твоя шея. И ты никуда её не отпустишь. Твои руки… твои руки сжимаются… сжимаются… ты не понимаешь, что делаешь. А потом она затихает и ты смотришь в её безжизненные глаза. И видишь в них себя. Всклокоченного, с горящими глазами. Безумца. Безумца, который никогда не был счастлив. Только достигал чего-то, чтобы желать ещё чего-то большего. Который свёл всю свою жизнь к достижению, к завоеванию, к поглощению мира вокруг себя. Который свёл всех окружающих к роли трофеев, бессловесных и бессмысленных вещей. Который сам был таким… Вот к чему ведёт экспансия, Петерс. Вот к чему…

По щекам учителя катились слёзы. Дверь распахнулась от резкого толчка, в класс ввалились директор школы и двое полицейских.

— Господин Юнкерс, Вы арестованы — сказал молодой полицейский, поправив фуражку.

— Как Вы могли… собственную жену… — причитал директор.

— Урок окончен. Помните об экспансии… Помните о plus ultra — сказал учитель, когда наручники защелкнулись на его запястьях.

Амнистия

— Ты свободен — сказал тюремщик, в очередной раз, войдя в камеру.

Узник непонимающе моргал. Он ожидал очередных насмешек, тумаков и миску мутной похлебки. Но никак не свободы.

— Амнистия — добавил тюремщик — Он тебя простил.

Узник разлепил губы, которые казалось, ссохлись от долгих лет молчания, пошевелил во рту языком.

— Так я могу идти? — спросил он.

— Можешь. Только сначала он велел доставить тебя к нему. У него к тебе разговор.

Узник послушно последовал за тюремщиком. Они поднимались по крутой лестнице вверх. Ноги узника отвыкли от ходьбы и с трудом сгибались в коленях. Тюремщик постоянно подхватывал его под локоть, чтобы тот не свалился вниз. Когда они подошли к выходу, тюремщик вытащил откуда-то грязную тряпицу и накинул узнику глаза.

— А то ослепнешь с непривычки — объяснил он, завязывая узел на затылке.

Потом открылась дверь. Дневной свет ослепил его даже сквозь повязку, по щекам потекли слезы. Узник впитывал в себя звуки и запахи, свалившиеся на него. Он впервые за многие годы чувствовал. Запах рыбы, пряностей, мокрой земли, дегтя. Звуки ругани, смеха, топот копыт, скрип плохо смазанных колес и конечно множество звонких ударов молотов о наковальни. Эти удары напоминали узнику о чем-то, но он не мог вспомнить о чём.

Они долго шли под аккомпанемент стука, звона и цокота. Но потом его провожатый остановился и постучал в дверь. Та недовольно заскрипела и открылась. Они вошли в парадную, гулко застучали ногами по плитке. Потом была еще лестница, еще какие-то двери, пока тюремщик не сказал:

— Пришли.

И снял с узника повязку. Тот утер слезы и проморгался. Он был в комнате с большим столом. Стол ломился от различных яств. За столом сидел он. Тот, кто некогда бросил его в тюрьму. Патриций.

Время не пощадило его. Он был стар. Кожа в морщинах, на руках коричневые пятна. Борода пепельно-белоснежная. Они с Узником были очень похожи, хоть последний был изломан и истощен. Тот же орлиный нос, те же тонкие капризные губы. Только борода у узника свисала лохмотьями, плавно переходя в бесформенную серую хламиду, что многие годы служила ему одеждой. И конечно разными были их взгляды. Патриций блестел умными злыми глазами. Узник испуганно моргал и отводил мутный взор.

— Угощайся — сказал Патриций, сделав неопределённый жест. Узник жадно накинулся на еду. Патриций же задумчиво крутил в руке кубок с вином.

— Я долго думал о том, что произошло — сказал он, не сводя глаз с кубка. — И потом решил тебя простить.

Узник перестал чавкать и вытер жирные руки о свою грязную хламиду.

— Я понял, что тут нет твоей вины — продолжал Патриций. – Возможно, обстоятельства были таковы, что ты не мог поступить иначе. Так ведь?

— Господин, прости — ответил узник — но я так долго сидел взаперти, что забыл, что было до этого. Я не помню, как я туда попал и за что. Я даже не помню кто ты, хоть мне знакомо твое лицо.

Патриций снял с пояса ножны и протянул узнику через стол. Узник растерянно взял их в руки, покрутил и вытащил из них кинжал. Кинжал был необычной формы и украшен звериным орнаментом.

— Помнишь его? — спросил Патриций, упершись кулаками в стол и испытующе смотря на Узника.

В голове Узника застучали кузнечные молоты, которые он слышал по пути сюда. Он моргнул и увидел себя совсем молодого и так же стучащего по наковальне.

— Это я… я его выковал.

— Верно. Помнишь, для чего ты это сделал?

— Я… я был подмастерьем. Это был мой экзамен. Я помню… Меня сделали мастером, а кинжал этот мы подарили… не помню кому. Кому-то важному.

— Так и есть. Я нашел его много лет спустя и выкупил за большие деньги. Дай его сюда…

Узник осторожно протянул кинжал Патрицию. Тот взял его, провел пальцами по выпуклому орнаменту на рукоятке.

— В самом деле, довольно грубая поделка. Рисунок примитивный, клинок не сбалансирован. Ты его скопировал с образца, который нашли некогда в старом кургане. И конечно не смог повторить его в полной мере.

— Но я… я же учился.

— Да. И было в нем, что то такое, что понравилось мастерам. При всей неказистости была в этой поделке какая-то искра. В тебе увидели потенциал, сделали тебе аванс. И что потом?

— Не помню…

— Врешь!

Патриций с силой вонзил кинжал в стол.

— Ты помнишь! Помнишь свои безыскусные поделки!

— Они… они нравились людям…

— Каким людям? Захудалым рыцарям, у которых не было денег на хорошие клинки? Бюргерам, которые не видят разницы между мечом и кочергой?

— Но и мастера хвалили меня…

— Они все еще надеялись, что ты найдешь себя. Нащупаешь нечто свое, раздуешь из той искорки огонь.

— Но не всем же быть лучшими… Я завел семью, работал. Все как у людей.

— Опять врешь. Тщеславие снедало тебя. Ты видел себя кем-то большим и значимым. Кем-то великим. Ты искренне считал свои поделки почти шедеврами, просто недооцененными людьми. И продолжал их ковать, не пытаясь сделать над собой какое-то усилие, стать лучше. И так продолжалось очень долго. Помнишь сколько?

— Нет… не помню. Все слилось в единый клубок

— 10 лет! 10 лет ты занимался ерундой. Но однажды за все приходится платить. Помнишь тот день?

Узник вздохнул, плечи его поникли еще больше. Он словно пытался исчезнуть, раствориться в комнате.

— В твою кузницу зашел необычный покупатель. Мастер оружия. Легендарный герой, что отправился совершать подвиг за море. Ему нужен был хороший меч. Оружие ему под стать. И ты дал ему несколько своих поделок. Ты искренне считал их шедеврами. А он рассмеялся. И сказал, что давно не играет в детские игрушки. А серьезного оружия тут нет. И ушел. А ты стоял, оплеванный и униженный. Ты, считающий себя одним из лучших.

— А потом пришла стража и арестовала меня… и я так и не понял за что — закончил Узник рассказ Патриция.

— Если бы все было так просто — устало продолжил Патриций. — Ты в тот момент умер. Тебя не стало. Но в этот момент родился я. Я стоял посреди кузницы и был очень зол. Я понял, что ничего не знаю. Ничего не умею. Что мне еще много лет нужно учиться, чтобы хотя бы приблизиться к истинному мастерству. И я пошел на это. Я закрыл кузницу, оставил дом и семью, отправился в дальний путь. Я побывал во многих городах и странах. Я неустанно учился кузнечному мастерству у разных мастеров. Много лет я учился, совершенствовался, превосходил себя. И когда понял, что научился всему, то вернулся сюда. А меня, вернее тебя, тут уже забыли. Жена вышла за другого, кузницу отдали новому мастеру. Мне пришлось начинать все заново. Я снова стал подмастерьем. Представляешь, сколько насмешек мне пришлось стерпеть? Сколько плевков в лицо и душу… Где это видано — подмастерье в сорок лет? А как издевались надо мной молодые подмастерья. Бывало и били. Все в этом городе смеялись и тыкали в меня пальцем, даже малые дети и нищие. Но я все это терпел. Я знал, что однажды добьюсь своего. А потом я выковал Его. Мой Меч. Подойди, глянь в окно. Отсюда на него прекрасный вид.

Узник, спотыкаясь, подошел к открытому окну, выглянул и тут же зажмурился от слепящего света. Когда глаза привыкли, он увидел рыночную площадь в центре города, где он некогда жил. Все было, как и прежде. Кроме одной детали, именно она его ослепила поначалу. Посреди площади возвышался массивный камень. А из него торчал меч, отражая солнечные лучи. Он искрился, переливался всеми цветами радуги. Даже издалека было видно, что его форма совершенна, лезвие идеально остро.

— Это… это великолепно! Это лучший меч, который мне только доводилось видеть — восхищенно выдохнул Узник.

— И не только тебе. Многие сюда приходили, но никто не смог с ним совладать. Даже тот мастер оружия, что унизил нас. И тогда старые мастера решили, что этот Меч выкован для героя, который еще не родился. Который в будущем спасет наш мир от какой-то страшной беды. И поместили мой Меч в камень. И только тот, кому он под стать, истинный герой, сможет вытащить его оттуда.

Патриций отхлебнул из кубка и продолжил:

— Дела мои после этого пошли в гору. Я возглавил гильдию, разбогател, стал Патрицием. Но прошлое не отпускало. Я не мог простить тебя.

— Почему?

— Но я мог бы добиться этого и раньше. Если бы ты не занимался ерундой 10 лет. Если бы ты сразу взялся за ум! Теперь ты понимаешь, за что я тебя наказал? Не за то, что ты что-то сделал. А за то, что ты ничего не сделал! Ничего! За десять лет ты не смог превзойти вот эту безделушку! — Патриций в гневе тряс кинжалом над головой.

Все же вышло так, как ты хотел…

— Да зачем мне это все в старости? Я не чувствую вкуса этого вина и пищи. Я бессилен с женщинами. И главное я уже не могу ничего ковать. Я стар, слаб и одинок. Ты! Ты украл моё время! Если бы я добился этого всего лет на 15-20 раньше… Если бы…

Патриций обессиленно опустился на стул. Его глаза больше не блестели. Он стал почти точной копией Узника.

— Но если бы не было того унижения от мастера оружия, не было бы и тебя. Это был бы кто-то другой. Не ты.

— Да — согласился Патриций — поэтому я и решил простить тебя. Глупо все это. Прости меня. Давай обнимемся и разойдемся каждый в свое время.

Патриций встал из-за стола, Узник тоже направился к нему. Они обнялись. Оба старика плакали. Потом Узник вздрогнул и начал медленно оседать. Из его спины торчал кинжал. Его первая работа. Экзамен на звание мастера. Узник упал лицом вниз и рассыпался в прах, кинжал гулко звякнул о каменный пол. Патриций тяжело заковылял к столу.

— Прах к праху — бормотал он — прах к праху…

Второй старик взял со стола кубок и одним глотком допил вино, после чего пошатнулся, упал навзничь и тоже рассыпался в прах. На полу остался лежать кинжал странной формы со звериным орнаментом. А за окном, на площади в закатных лучах багрово поблескивал Меч и ждал своего героя.

Гусляр

Однажды в самое сердце столицы пришел музыкант. Выглядел он необычно – длинная седая борода, старинная перепоясанная рубаха, красные сапоги с загнутыми носами. Впрочем, пресыщенные горожане в центре и не такое видали.

Достал музыкант инструмент – гусли. Не успел и глазом моргнуть, а тут как тут полиция. Говорят, что запрещено тут играть, и вообще гражданин предъявите документы. Гусляр лукаво улыбнулся в бороду и заиграл. У полицейских ноги сами в пляс пошли. Они уж вспотели, покраснели от злости, кричат, чтобы он прекратил беспорядок, а ноги сами кренделя выделывают. Один, что был у них старший, сумел все-таки подкрепление вызвать, лихо коленца выкидывая.

Приехала машина-УАЗик, похожая на сторожевую собаку, выскочили оттуда ещё стражи, но как только до места происшествия уже не дошли. Доплясали. А гусляр ещё веселее прежнего играет, полицейские уж в раж вошли, головные уборы не по уставу набекрень съехали.

Один бдительный гражданин, что мимо шел, понял, что дело пахнет экстремизмом. И сообщил куда надо. Идет по Арбату гусляр с танцующей полицией, а к ним уж спешит автозак с черными космонавтами-омоновцами. Выскочили они из грузовика, окружили танцующих, оружие на них наставили. Да только один неожиданно начал тяжелыми берцами в такт пританцовывать. Затем второй, так все уже в пляс пошли с командиром.

Уже перешли они со Старого Арбата на Новый, целая демонстрация. А музыка у гусляра негромкая, но почему-то на всю улицу слышна, шум машин заглушает. Автомобилисты в кучи сбились, гудят, ничего не понимают. А меж тем бегут к танцующим разные держиморды, то казаки с георгиевскими ленточками, то люди в штатском и всех их затягивает в лихой праздник.

Увидел то в окно один большой человек в дорогом костюме. Набрал номер на телефоне и говорит: «Палыч, это за цирк тут, понимаешь?». А Палыч, такой же большой человек, с большими звездочками на погонах, ничего не понимает. Говорит, что дело тут нечисто. Ну, раз нечисто, то нужно в иные службы звонить. Большой человек позвонил другому большому человеку в рясе и с орденом. Тот ответил, что не вопрос, сейчас пришлет орлов-экзорцистов.

Идет гусляр, за ним полицейские с омоновцами, казаками и иными форменными людьми. Даже кадыровцы тут как тут, лезгинку под гусли отплясывают и в воздух стреляют. И вот навстречу им два черных воронка-гелендвагена. А оттуда бородатый спецназ со святой водой и метелками. Главный поп стал что-то нараспев читать, кадилом размахивая, более младшие по званию, стали танцоров святой водой кропить. Только вот выскочила метелка у одного служки из рук и тоже в пляс пошла. Глядь, и священники уже рясы задрали, чтоб плясать удобнее было.

Так они шли вслед за гусляром все дальше и дальше из города. А рубиновые звезды Кремля сияли под ласковым летним солнышком.

Тьма

Никто в городе уже и не помнил, откуда в его центре появился этот старик. Однажды он просто будто сам возник на площади возле огромного постамента, на котором возвышался Прометей. Старик не был похож на обычного бродягу или попрошайку, он сидел молча у самого постамента и ничего не просил. Просто сидел и смотрел своими невидящими глазами куда-то вдаль. Иногда он даже не шевелился, потому казался продолжением композиции, малой статуей в ногах огромного титана, что держал в протянутых руках огонь.

Впрочем, горожане не обделяли его милостыней, каждый день стабильно тот или иной прохожий бросал несколько монет, что задорно звенели, ударяясь о брусчатку. Вечером старик покупал на эти средства лепешку и кувшин браги у старого уличного торговца. Затем, когда город засыпал, он вновь занимал свою вахту у Прометея. К этой картине привыкли все, даже стражники. Когда какой-то излишне рьяный новичок пытался согнать его с насиженного места, за нищего вступались другие стражники, которые шутливо объясняли товарищу, что слепец их коллега-часовой, что несёт бессрочный караул, охраняя главную достопримечательность города.

Старик не мог видеть ни огромной площади, ни прекрасного сквера, разбитого вокруг постамента, ни знаменитой, воспетой в прозе и стихах статуи Прометея, ни домов, воплотивших в себе высшие достижения инженерной мысли и архитектурного искусства, ни людей, что приезжали со всех уголков мира, чтобы воочию убедиться в красоте и величии этого города. Но он умел слушать. Сквозь привычный городской шум пробивались разговоры людей. Из них много чего можно было узнать. Особенно ценными в этом плане были трое городских бездельников, что днями напролет сидели в беседке недалеко от старика и болтали обо всём подряд. В тот самый день, они решили поговорить о старике.

— Подумать только, ведь этот слепой бродяга воплощает в себе всё, что мы преодолели – сказал первый высоким голосом и аристократически-столичным акцентом.

— Мы разве преодолели нищету и научились лечить увечья? – возражал ему низким голосом второй, страдающий одышкой.

— Научились! Многие болезни побеждены. Многие люди в мире теперь образованы, здоровы и могут не беспокоиться о хлебе насущном. Этот старик вполне мог бы обратиться в приют для бездомных, там бы ему помогли. Но он этого не делает. Я ему предлагал как-то свою помощь, хотел проводить его к приюту. Он отказался. Он сам виноват в своем нынешнем положении! – горячо спорил третий, самый юный из этой троицы.

— Друзья, боюсь, вы не вполне правильно истолковали мои слова – снова вступил в полемику первый – с одной стороны мы и правда, не решили многих проблем, с другой стороны они в ближайшем будущем будут разрешены. И этот человек, воплощает собой то самое тёмное прошлое, которое неминуемо должно исчезнуть, подобно тени, что исчезает от полуденного солнца. Он живой анахронизм, как и тот старый торговец выпечкой и какой-то мутной гадостью в старых кувшинах. Именно такие люди были в Тёмные века: оборванные, грязные, дрожащие от страха и холода. И они все были слепы, ибо не знали культуры и цивилизации. И сжалился тогда над ними Прометей и дал им огонь…

— Да ты стал говорить, как проповедник – засмеялся второй – Только есть в этих рассуждениях один изъян. Тьма никуда не делась. Свет Прометея лишь загнал её в самые дальние уголки, но она только дожидается своего часа, чтобы просочиться наружу.

— Что за вздор! Пламя Прометея светит и днём и ночью. Газ по специальной трубке непрерывно подается в его руки. Прочие города освещены таким же газовыми фонарями. Уж тьму на улицах города и в домах мы точно победили – запальчиво сказал третий.

— Наш друг имеет в виду особого рода тьму – вновь вступил в разговор первый – Тьму с большой буквы. Ты в силу своего возраста вряд ли слышал об этом устаревшем конструкте. Некогда считалось, что огонь Прометея не просто символ Просвещения, он является реальным оружием против особой субстанции, которую называли Тьмой. Она невидима, может проявляться независимо от времени суток. Любой человек может попасть под её воздействие. И тогда он как будто оказывается в тёмной комнате, в которой резко погас свет. И если к темноте наши глаза быстро привыкают, то к этой Тьме привыкнуть нельзя. Она как слепота, но слепота особого рода. Одержимый Тьмой забывает все, чему его учили, все, что ему привили и будто возвращается в Тёмные века, становясь безумным варваром, даже хуже. Хищным зверем, что одержим буйством и жаждой крови. В древности иногда целые народы неожиданно попадали под действие Тьмы и уничтожали самих себя в страшной битве всех против всех. И лишь огонь Прометея был способен рассеять этот мрак.

— Что за сказки! – расхохотался третий — Неудивительно, что я не слышал о такой глупости, тем более от вас двоих. Моя память не помойка для баек и суеверий, если бы я услышал подобное, то непременно постарался поскорее забыть.

— В наше время наука доказала, что речь, скорее всего, идёт о какой-то ныне забытой болезни, вроде бешенства. Даже если она однажды проявится вновь, то наши доктора легко найдут вакцину против неё – отвечал на это первый.

— Видимо, это отголоски квазирелигии, с помощью которой ранние проповедники склоняли тёмных варваров на путь света и истины. Верить в такую чушь в наше время, совершенный нонсенс — предполагал третий.

— Верно, мне доводилось встречать и такую версию — соглашался с ним первый.

Но второй продолжал гнуть своё: — Я много слышал от людей, что Тьма никуда не делась. Я собрал все известные мне случаи и получил страшную картину.

Он зашуршал чем-то, видимо демонстрируя своим собеседникам некий свиток.

— И что означают эти окружности на карте? – прервал молчание юноша.

— Я давно собираю истории о проявлении Тьмы в мире. Однажды, скуки ради, я решил нанести на карту точки, где произошёл тот или иной инцидент. Получилось любопытно – отметки будто опоясывали некую невидимую окружность. Я прочертил её. В её центре оказался наш город. Тьма как будто боялась к нему приблизиться, она кружила вокруг него, боясь пересечь некий рубеж. И этот рубеж по расстоянию везде одинаков, будто радиус круга. Но это основано на сведениях 5-10-летней давности. Я продолжал их собирать, и вскоре увидел, что радиус значительно сократился, я обозначил его вторым кругом. Третья окружность, самая маленькая основана на самых свежих данных.

— Она едва захватывает наш материк – сказал первый. – Неудивительно. Весь остальной мир ещё в неполной мере просвещён. Ещё не везде добрались наши доблестные солдаты, проповедники, учёные. Там вполне могут иметь место разного рода анахронизмы. Что там говорить, если у памятника Прометею сидит живое воплощение прошлого.

— Ну, допустим, Тьма имеет место быть – насмешливо произнёс третий – и это не болезнь, а некое мистическое явление. Но как тогда выжили наши предки в допрометеевские времена?

— Поводыри… – ответил второй, шурша сворачиваемой картой – были особые люди, поводыри.

— Интересно – сказал первый – Никогда о подобном не слышал.

— Я прочел об этом в одном редком трактате – сказал второй – Эти люди готовились с самого детства. Они проходили особый ритуал, в ходе которого лишались зрения. Считалось, что лишь слепой защищен от Тьмы, поскольку, он каждый день противостоит ей. И они в случае появления Тьмы помогали усмирить самых буйных, а затем выводили людей из гиблого места.

— Какая ирония! – вновь рассмеялся третий – Слепой ведёт слепых! Как на известной картине в музее. Звучит невероятно глупо и нелогично. Если эта ваша Тьма невидима, то, как может слепота помочь в борьбе с ней? Может наш слепой страж тоже из этих поводырей?

Нищий услышал, как произнесший эти слова подбежал к нему.

— Эй, старик! Мы тебя раскрыли! Ты великий поводырь, что спасёт нас от Тьмы.

Юноша бухнулся на колени перед неподвижно сидящим слепым.

— Веди нас, о, великий пророк!

Старик, как будто даже не дышал.

— Друзья! Боюсь вас разочаровать! Наш поводырь не только слепой, но и глухонемой.

— Хватит паясничать! – крикнул второй.

— Оставь несчастного в покое! – вторил ему первый.

Послышались тяжелые мерные шаги стражников.

— Что здесь происходит? – грозно спросил офицер. И вдруг все умолкли, а один из бездельников не сдержал удивленного вздоха.

— Нужно доложить начальству… — сказал растерянно стражник.

К вечеру весь город собрался на главной площади. Ведь произошло нечто небывалое – огонь в руках Прометея погас. Люди встревоженно роптали, а слухи о Тьме распространялись в толпе подобно инфекции. Стражники вежливо, но настойчиво оттеснили слепого от постамента. Туда прибыла чрезвычайная комиссия. Статую огородили забором, изуродовав прекрасный сквер.

Огонь вскоре был зажжен вновь. В этот день в городе был большой праздник с салютом и ночными гуляньями. Но забор остался.

Старик вернулся и теперь сидел возле забора на перепаханном газоне. Что-то изменилось с того дня. Милостыни стало меньше, бывало так, что он голодал по нескольку дней подряд. Позже и вовсе на него перестали обращать внимание. К счастью, старый торговец стал кормить его бесплатно тем, что не успевал распродать к вечеру. Но он был одним из немногих, кто сохранил хоть каплю человечности. Стражники норовили прогнать его или надавать тумаков. Горожане утратили свою беспечность и добродушие. Даже в поступи их чувствовалась какая-то угрюмость. Все разговоры только и были что об огне Прометея, и Тьме, что сжималась кольцом вокруг города. В мире то тут, то там к власти приходили опасные безумцы и тираны, в стране уже не хватало солдат, проповедников и учёных, чтобы принести туда просвещение. Не появлялись вместе больше и те трое бездельников, их любимая беседка была снесена при установке забора. Впрочем, старик часто слышал, как первый бродил неподалеку взад-вперед, бормоча себе под нос: «Безумие… Форменное безумие».

Слоняющихся без дела стало гораздо больше. Иной раз собиралась целая толпа, которой проповедовал второй бездельник. Его голос стал хриплым, одышка пропала, зато появился кашель. Он раз за разом повторял то, что сказал своим друзьям в тот самый день, каждый раз приукрашивая новыми подробностями. Он шелестел своей картой, показывая, что радиус новой окружности вновь сократился. Он говорил, что агенты Тьмы уже здесь, среди жителей города. Люди напряженно слушали его речи. Воздух был раскалён, будто в самый разгар лета.

Однажды старика окликнул знакомый голос.

— Отец… отец… ты здесь, отец?

Нищий не сразу узнал голос третьего из той злополучной компании, самого молодого.

— Прости меня, отец. Я не вижу, где ты. Я, ведь, теперь такой же как ты. Ничего не вижу…

Старик по своему обыкновению сидел беззвучно и неподвижно.

— Прости, что я тогда смеялся над тобой — продолжал слепой юноша — Мне довелось увидеть Тьму. Я видел её в глазах людей! Вроде бы обычные глаза, только не блестят. Не моргают. Они сверлят. Сверлят, пронзают насквозь, будто стальные шипы! Смотришь в них, а там тёмная бесконечность. Пустота! Там в них Ничто. Бездна, даже не тёмная… Не могу подобрать слов. Знаешь, отец, я раньше красиво умел говорить. А после этого слова закончились. Будто бы пересохли во рту… Я не смог после этого что-либо видеть. Я лишил себя зрения. Это единственный шанс спастись. Хотя я чувствую её всей кожей. Всей телом. Она вязкая, будто болотная жижа. Она тянет меня. Тянет ко дну. Мне страшно, отец. Я не знаю, что делать. Ты же поводырь! Помоги мне! Выведи меня отсюда! Учитель! Отец!

Юноша вновь с размаху упал на колени, но не лицом к старику, как в прошлый раз, а полубоком, поскольку не видел где точно находится старик. Его слова привлекли внимание людей. Послышалось множество шагов и голос и хриплый голос их предводителя:

— Хватайте старика! Он шпион! Он агент Тьмы! Это он тогда погасил Священный огонь!

— Оставьте его! — крикнул юноша, но захрипел от сильного удара под дых.

Множество рук схватило нищего. Человеческая стихия, рыча будто дикий зверь, потащила его куда-то.

— Смерть исчадию бездны! — кричал предводитель, размахивая свернутой картой — Смерть всякому, кто хочет погасить свет истины!

Старик почувствовал рядом со своим лицом сильный жар.

— Этот факел зажжен от огня Прометея! — провозгласил проповедник и закашлялся. — Да здравствует очищение! Слава огню!

— Слава огню! Слава огню! Слава огню! — подхватило сотни голосов.

Кто-то облил старика резко пахнущей горючей жидкостью.

— Смерть Тьме! — крикнул проповедник и бросил факел. Старик вспыхнул, как свеча и закричал, извиваясь от нестерпимой боли.

— Смерть Тьме! Смерть Тьме! Смерть! Смерть! Тьме! Тьме! Тьме…

От беснующегося пламени шел черный зловонный дым. Он сливался с дымом от других пожаров, которые охватили весь город. Прометей всё так же стоял на своём постаменте, лицо его было искажено от бликов пламени. Черный дым стоял плотной завесой, и сложно было сказать день сейчас или ночь.

Мясо, прощай!

Мясо в нашей семье выбираю только я. Это дело не терпит женщин и бестолковых детей, их удел картошка и хлеб с молоком. Мясо же должен выбирать, покупать и приносить в дом добытчик. Охотник. Глава рода. Потому это делаю только я. И ни разу этот порядок не был нарушен и не будет нарушен никогда. Лишь мои наметанный глаз, нюх и интуиция способны выбрать самый свежий кусок.

Это же касается и приготовления. Мясо не терпит слабых и неуверенных рук. Я кладу добычу на специальную доску и разрезаю на одинаковые ломти идеально заточенным ножом. Этот нож всегда висит отдельно от прочих ножей, все в этой семье знают, что пользоваться им могу только я. И лишь с одной целью.

Холодная сталь врезается в свежую плоть, разделяет её на части. Все ломтики примерно одинаковы и почти идеальны — не слишком тонкие и не слишком толстые. То, что нужно для жарки. Мясо нельзя портить специями. Немного соли, немного черного перца, этого достаточно. Все прочее крадет его вкус.

Я бросаю их на сковороду, они радостно скворчат. По всей квартире разносится божественный аромат. Запах добычи. Запах победы. Его ни с чем нельзя спутать. Но долго держать на огне его нельзя. Огонь убивает суть. Огонь съедает его жизненную силу, потому нужно быстро вырвать добычу и его пасти. Настоящий стейк должен быть с кровью.

Вот. Ужин готов. Для него собственно больше ничего и нужно. Можно звать всех в большую комнату, где мы обычно ужинаем всей семьей. Я негромко, но четко зову супругу. Она слышит меня, даже если я говорю шепотом, и почти мгновенно является на зов. Она зовет всех остальных. Главный в доме никогда не должен повышать голос.

Мы садимся. Я во главе стола. По правую руку жена, по левую Егор, прямо за ним Алиса. Она хоть и старшая, но все-таки женщина. К тому же вечно смотрит на меня с вызовом. Не перечит, но взгляд слишком дерзкий. Обычно я задаю ей побольше работы по дому, когда вижу этот взгляд. Не то, чтобы этой работы много, но как говорят у нас на Службе, боец должен быть чем-то занят. И это сбивает спесь с самых неуправляемых. Но не сегодня. Сегодня особый вечер и особый ужин.

Обычно я перед едой читаю вводные, даю указания, хвалю, делаю выговоры. Потом разрешаю приступить к еде. Но сегодня я не стал этого делать. Я вдохнул волшебный запах от дымящегося куска и сказал Егору:

— Не хочешь сесть на мое место?

Все застыли то ли в удивлении, то ли ужасе. Мой стул во главе стола неприкасаем. Лишь я могу садиться на него. Даже когда он просто стоит, дожидаясь совместной трапезы. Это своего рода мой трон. Егор испуганно мотает головой. Но у меня хорошее настроение, я настаиваю на своем. Он неуверенно встает и пересаживается. Жена обеспокоенно смотрит на меня. Но я невозмутим, сажусь на место Егора. Тот присел на самый край, будто случайный гость. Вообще есть в нем что-то странное. В нашей семье сутулых нет, даже женщины ходят с грудью колесом. Но в Егоре даже при почти идеальной выправке всегда проступают что-то неуловимо сгорбленное.

— Смелее — говорю я ему. — представь, что ты это я. В конце концов, ты хочешь быть актером или нет?

Егор бледнеет и едва не давится куском. Он думал, что я не знаю, куда он ходит три раза в неделю по вечерам. Актерские курсы, вместо того чтобы готовиться поступать в Академию. А без Академии и армии никто его не возьмет на Службу.

— Давай — предлагаю я. — Изобрази меня!

Егор стесняется, но, в конце концов, садится на стуле более уверенно. Делает такое же, как у меня невозмутимое лицо. Повторяет мои четкие движения, хоть и руки немного дрожат. Вообще, довольно похоже. И что важно, он не просто копирует, а как бы передает суть. Пропускает мой образ через себя и таким образом осмысливает его. Он вроде смелеет и начинает меня пародировать. Интонации, типичные выражения. Я всегда хотел, чтобы он был таким как я. Но по-настоящему он похож на меня только сейчас, когда играет. Если он завтра наденет форму, дослужится до моего звания , займет мой кабинет, он никогда не будет таким же. Он всегда будет каким-то неуловимо сутулым. Лишь актерская игра распрямляет его плечи.

Алиса сдерживает улыбку. Жена не выдерживает первой и начинает смеяться. Немного неестественно, будто желая разрядить обстановку. В моем доме редко можно услышать смех.

— Неплохо — продолжаю я. – Когда-то и я хотел стать актером. Пару раз выступал.

Дети смотрят недоверчиво, мы ни разу об этом им не рассказывали. Взгляд супруги становится ностальгически-туманным.

А я меж тем рассказываю, как читал монолог Офирия, как меня освистали и даже бросили яблоком. Попали прямо в глаз.

— Если хочешь быть актером — говорю я Егору, — ты должен выдержать прямое попадание яблоком. Если выдержишь, то все у тебя получится.

Я беру яблоко из вазы. Обычно они лежат идеально ровной пирамидкой. Но я беру не самое верхнее, а пониже, обрушив плодовую конструкцию. Яблоки падают на пол, катятся во все стороны. Я слегка подбрасываю в руке свой снаряд, размахиваюсь и бросаю в Егора. Тот испуганно отшатывается, яблоко прошло по касательной, зацепив его щеку. Он подбирает яблоко, точно так же подбрасывает и неожиданно метает его в меня. Плод пролетает возле моего уха и врезается в стену, оставив мокрое пятно на обоях. Жена испуганно обрывает свой смех, прикрыв лицо рукой. Алиса с Егором сжались в ожидании моей реакции. Я нагибаюсь за яблоком, медленно распрямляюсь. А потом бросаю его в Алису. Не сильно, лишь бы слегка зацепить. Она улыбается, жена облегченно вздыхает, Егор вовсе смеется. Жена неловко бросает в него столовым полотенцем. Мы начинаем хаотичный метательный поединок, будто невоспитанные школьники.

Алиса пытается спрятаться от Егора по ту сторону стола, тот бросает и попадает в портрет, что висит на противоположной стене. Портрет падает. Все снова замирают. Это ведь портрет Михалыча. Я бывал в гостях, у людей, бывает, висят фото их самих, их детей или наоборот родителей. У меня такого никогда не было. Единственный портрет в доме это портрет Михалыча. Моего начальника, боевого товарища и учителя. Помню, когда Егор был совсем ребенком, он однажды из озорства уронил портрет. Жена тогда вступилась, мол, маленький, не понимает. Но я не поддался на жалость. Несмотря на поздний час, я пошел в магазин, взял пачку сухого гороха, насыпал его в углу и поставил туда провинившегося. Пары часов такого наказания вполне хватило, чтобы отбить охоту у него и кого-либо ещё позволять себе подобное. И вот снова. Но сегодня ведь особый день. Я с трудом напрягаю мышцы на лице, изображая улыбку. С непривычки выходит немного криво.

— Ловко ты сбил. В снайперы тебе надо идти, а не актеры. Такой талант пропадает.

Веселье продолжается. Вот и Алиса готова рассмеяться. Только я не могу. Помню, мне Михалыч говорил в свое время: «Ты можешь смеяться, пока лейтенант, ухмыляться, пока капитан, а уж если стал майором, то это уже не положено».

Бой окончен. Жена суетливо убирает беспорядок. Хочет даже подобрать портрет и вытереть стену, но я останавливаю её. Это своего рода следы. Знаки, что мир никогда не станет прежним. Я достаю из бара бутылку старого коньяка, что мне подарили на юбилей много лет назад. Достаю и сигары, что Михалыч привез ещё с Кубы. Это неприкосновенный запас на самый крайний случай. И этот день настал. Я разливаю янтарную жидкость в бокалы. Егор пробует коньяк впервые, кривится. Алисе тоже он не совсем по вкусу, но она залпом выпивает и занюхивает уцелевшим яблоком. Молодец, настоящая дочь офицера.

Я приоткрываю окно, сажусь возле него, закуриваю. Все тарелки пусты, кроме тарелки Алисы. Она почти не притронулась к мясу.

— Ты и правда веришь в это своё веганство? — неожиданно спрашиваю я её.

Она вздрагивает. И про это я знаю. Думала, что не вижу, как она потихоньку все мясное или Егору подсовывает или вовсе выбрасывает, завернув в бумажную салфетку.

— Не хочешь съесть кусочек ради меня? Я ведь старался. Выбирал, готовил. Или совсем не уважаешь?

У Алисы пропали разом её спесь и высокомерие. Она похожа на загнанного оленя.

— Давай так. — продолжаю я. — Не хочешь, не ешь. Но ты должна покончить с этим раз и навсегда прямо сейчас.

Она не понимает.

— Возьми его и брось в окно. И скажи при этом «мясо, прощай!». Давай, прямо с тарелкой.

Она неуверенно берет тарелку, я распахиваю окно настежь. В комнату врывается ветер, он приводит в беспорядок её длинные волосы, разбрасывает бумажные салфетки на столе. Она метает тарелку, словно эту американскую штуку, фрисби. Потом высовывается, хмельная то ли от коньяка, то ли от свободы и кричит:

— Мясо, прощай! Мясо, прощай! Мясо! Прощай!!!

Она поворачивается ко мне. Плачет. И смеется. А у меня все ещё не выходит ни то, ни другое. Но весь вечер впереди. У меня ещё много шуток про запас.

Жена ставит музыку. Мы танцуем, как тогда много лет назад на сельской дискотеке. Дети сидят, уставшие и блестят пьяными глазами. Жена уткнулась лицом мне в плечо. Её волосы пахнут теми же духами, что и тогда. Это было так давно, когда я… когда я был другим. Когда и не думал даже о Службе. И дочь мы назвали мечтательно-красиво Алисой. Это уже сын родился, когда я пошел служить, потому и получил конкретно-отрывистое имя Егор…

По моей щеке скатилась слеза. Я быстро утерся о её волосы, но дети увидели, хоть и тактично опустили глаза.

Как говорил мой учитель. Не Михалыч. Мой учитель в театральном.

Он говорил: — Ты хороший актер. Ты всегда играешь. Ты увлекаешься и вживаешься в любую роль. А тут главное без фанатизма. Иначе роль поглотит тебя, ты перестанешь отличать сцену от зала.

Музыка смолкает. Мы стоим с женой, обнявшись. На улице кричат ласточки и дети, играющие во дворе. Хороший вечер. Но все однажды заканчивается. Я отстраняю от себя супругу и взглядом указываю на стул. Она покорно садится. Дети тоже переводят осоловелые взгляды на меня.

— Кстати, мясу в нашей семье придется сказать «прощай» не только веганам — говорю я. — Меня выгнали со Службы.

Жена всплескивает руками. Алиса говорит, что давно пора оттуда уйти, что я вполне могу устроиться в службу безопасности или еще куда.

— Со Службы так просто не уходят. — говорю я. — А вы побольше смейтесь, побольше веселитесь. Все-таки Михалыч был тут неправ… Смеяться нужно всем, даже майорам.

Я достаю наградной пистолет. Ни разу им не пользовался, но он в идеальном порядке, на досуге я любил его разбирать и смазывать. Засовываю в рот. Семья застыла в ужасе. Какие все-таки у них смешные лица. Нажимаю на курок. И стало хорошо, легко. Я засмеялся. Сначала над нелепыми лицами моих домашних, потом над своей смешной дырой в затылке, потом над этим уморительным городом, над этими странными людишками, а потом вообще над всем миром и вселенной. Я смеялся так, что сотрясались звезды.

Никогда я так не веселился, даже в детстве. Мясо, прощай! Как же хорошо быть свободным от мяса!

Зона нестабильности

— Я не могу. Прости…

— Но сегодня же суббота!

Глаза Лилли гневно блестели сквозь реалити-гласс. К счастью, она не успела активировать карточку «Интим», потому можно было отказаться.

— По субботам мы всегда используем эту карточку! Это наш особый день…

— Да, Лилли, я знаю. Но… сегодня что-то не хочется. Может в другой раз?

Адам поставил в статус смайл с виноватым выражением лица. И на всякий случай добавил значок розы.

— А чем тогда займёмся?

— Может просто поспим?

— Это идея.

Лилли поставила в статус значок с лампочкой и даже немного улыбнулась уголками губ.

Адам облегченно вздохнул и упал на прохладную подушку. Лилли присела рядом и быстрым движением воткнула кабель в его разъём.

— Что? Совместный сон? Но он обычно по вторникам и четвергам…

— Раз сегодня мы не используем карточку «Интим», предлагаю тогда «Совместный сон».

— Но…

— Никаких «но», Адам. Мы отдалились в последнее время друг от друга. Пять процентов разницы. Нужно это исправлять.

Адам вздохнул, стараясь скрыть этот вздох от Лилли, и закрыл глаза.

— Карта «Совместный сон» активирована – сообщила металлическим голосом Норна, его виртуальный секретарь.

Адам провалился во тьму временного небытия.

***

Он стоял посреди бескрайнего зеленого луга. Ничего не было, кроме синего неба и травы, коротко подстриженной, будто на футбольном поле.

— Эй, там внизу!

Голос Лилли доносился с неба. Это был их любимый сюжет. Лилли появлялась на небе в виде солнца. Она протягивала Адаму один из лучей, и он поднимался по нему, как по лестнице всё выше и выше, пока не достигал Лилли-Солнца. Когда достигал её, они сливались в одно целое, сияющую бесконечность. Их общий свет заполнял собой всё вокруг, растворял условную реальность в себе.

Но в этот раз всё пошло не так. Он не хотел подниматься к ней, он хотел сбежать, укрыться от её палящих лучей. Но укрыться было негде. Он моргнул и луг превратился в раскаленную пустыню, высохшую землю, покрытую сетью трещин. Адам побежал, но луч подхватил его и потянул вверх. Нет, только не это, только не туда. Он пытался вырваться, но только трепыхался, будто пойманная муха.

— Нет! Не надо…

Он достиг Лилли-Солнца, её жар опалил его хитиновые крылья. Ещё мгновение и его обьяло пламя. Он закричал, корчась от невыносимой боли. Он был где-то в преисподней, и его душа горела в вечном пламени.

***

Он продолжал кричать какое-то время, ещё не понимая, что вернулся из сна в реальный мир.

— Что ты наделал! Ты! Ты… ты испортил наш лучший сон!

— Прости…

— Нам нужно свериться. Нужно немедленно свериться…

Лилли лихорадочно отдавала команды своему секретарю.

— Пользователем Лилиан активирована утилита «Измеритель любви». Расслабьтесь. Старайтесь ни о чём не думать. Через несколько минут Вы увидите результат – сообщила Норна.

Результат Лилли был 67 процентов. Результат Адама – 38.

Лилли заплакала. Не сменила статус, а заплакала по-настоящему, слёзы текли по щекам, маленькие плечи содрогались. Адам попытался её неуклюже обнять, но она отстранилась.

— Тридцать процентов – повторяла она. — тридцать процентов разницы…

Адам неуклюже топтался возле плачущей возлюбленной, не зная что делать. Но Лилли уже окружили маленькие сервис-дроны. Один из них вколол ей успокоительное в руку чуть ниже плеча.

— Завтра мы идём на семейную терапию – уже спокойным голосом заявила Лилли – я сейчас запишу нас…

— Не нужно…

— Что?

— Не нужно никуда записываться. Я знаю, что делать…

— И что же?

Адам быстро оделся и активировал карту «Побыть наедине с собой».

— Я пошел – сказал он Лилли, которая попыталась снова заплакать. Но успокоительное, что уже разлилось в её крови, не дало этого сделать. Адам вышел на улицу, в теплую весеннюю ночь. Дверь автоматически закрылась за его спиной.

***

— Вы приближаетесь к зоне нестабильности. Настоятельно рекомендую повернуть направо – тоскливо бубнила Норна. Но Адам продолжал свой путь . Его целью был старый парк. Когда он миновал ржавую половину ворот, что висела на одной петле, Норна наконец-то заткнулась. В отличие от щедро освещенного бульвара, в парке было темно. Фонари покосились или лежали на земле. Адам направился по тропинке, хрустя сухими ветками и листьями, усеивавшими землю. В свете луны они казались множеством разбросанных костей. Адам нашел относительно целую лавочку, смахнул сухие листья и присел.

— Ближайший отель в двух километрах отсюда – неожиданно сообщила Норна – ближайшая остановка общественного транспорта триста метров. Ближайший бар сто метров.

— Мне это не нужно – ответил Адам.

— Повторяю, Вы близки к зоне нестабильности. Вы покинули помещение в ночное время суток, не взяли с собой сервис-дроны. Это всё может привести к фатальным последствиям.

— Может быть – согласился Адам.

— Каковы тогда Ваши распоряжения?

— Деактивировать секретаря.

— Вы уверены? Это может привести…

— Деактивировать немедленно!

Норна издала странный звук и умерла. Адам с облегчением откинулся на спинку лавочки.

***

В парке было спокойно, почти так же спокойно, как на старых кладбищах. Адам смотрел на небо, бесконечное и черное, на почти полную Луну. Реалити-гласс выводили кучу ненужной информации. Например, что до Луны почти 385 тысяч километров. И что этот парк был построен ещё до Войны. Но Адам старался не обращать на это внимание. Он пытался остаться наедине с собой.

Но даже здесь это было непросто. По его щеке скользнул красный луч. Он пробежал до виска и соединился с коммуникатором, чуть выше уха.

— Гражданин, что Вы здесь делаете? — спросил незнакомый металлический голос. Возле лавочки зависло несколько дронов, черных и блестящих в лунном свете. И здесь полиция.

— С кем я говорю?

— Дежурный офицер Джабраил.

Реалити-гласс Адама вывел окно, из которого на него смотрел человек с помятым лицом и красными от бессоницы глазами.

— Итак, что Вы делаете в неконтролируемой зоне?

— Здесь ваши дроны, значит всё под контролем, не так ли?

— Прошу ответить на мой вопрос.

Адам вывел на экран свой текущий статус.

— Уровень алкоголя в норме. Психологическое состояние спокойное. Активирована карта «Побыть наедине с собой». Что ж… не лучшее место Вы выбрали для этого.

— Почему же? Очень милый парк.

— Эта зона полностью не контролируется муниципальной властью. Если пойти дальше, можно вообще попасть в зону нестабильности.

— Зону нестабильности?

— Да, Вы как будто впервые слышите о ней.

— Что в ней такого опасного?

— Там дальше живут безгаджетные. Они не носят реалити-гласс, не имеют идентификационных чипов, не пользуются сервис-дронами. Они даже не используют карточную систему для планирования жизни!

— И что в них опасного?

— От них всего можно ожидать! Нельзя выявить что они чувствуют, понять что они думают, узнать, чем они заняты в данный момент. Они абсолютно непредсказуемы. Мы не можем гарантировать Вашу безопасность в этом месте.

— Но почему власти просто не разгонят их?

— Это всё политики. Один вот выдал, что безгаджетные тоже люди, пусть живут как хотят. Ну и вот, им выделили место в заброшенном парке. Нашим дронам запрещено там появляться.

— Вы правы, чёртовы политики. Я буду осторожен, офицер. Спасибо за предупреждение и беспокойство.

— Берегите себя, гражданин.

Окно с лицом офицера пропало. Дроны повернули к выходу из парка. Реалити-гласс вывели информацию, что карта «Высказать публичное мнение о политиках» успешно использована. До активации следующей осталось 168 часов.

***

Адам прикрыл глаза. В парке была тишина и только ветер тихо шуршал сухими листьями. Но мысли не давали покоя. Почему он пришел сюда? Почему это место так ему знакомо?

Адам активировал Норну и спросил:

— Поиск по воспоминаниям. Доводилось ли мне бывать в этой локации раньше?

Норна немного помолчала, а потом ответила:

— Запрошенных воспоминаний не найдено.

— Быть такого не может. Я уверен, что был тут. У меня дежа вю.

— Феномен дежа вю является антинаучным. Скорее всего Вы имеете дело с иллюзией, вследствие Вашего нестабильного эмоционального состояния.

— Ты что-то темнишь. Я знаю, что часть воспоминаний складывается в архив. Можешь поискать там?

— Некорректный запрос – отозвалась Норна.

— Эй, хватит держать меня за дурака. Ты прекрасно понимаешь о чем я!

— Ваш архив пуст.

— Не может такого быть!

— Вы можете попасть туда через визуальный интерфейс и убедиться самому.

— Ты врешь… деактивировать секретаря.

Норна вновь умолкла, в этот раз не пытаясь возражать. Но, видимо, так просто сдаваться она не собиралась. В голове Адама зазвучал другой голос. Тоже женский, но более мелодичный и приятный. Не такой приятно-округлый, как у Лилли, а угловато-неуверенный, будто у стеснительной девушки-отличницы.

— Вы уже дважды деактивировали своего виртуального секретаря – смущаясь, сказала невидимая девушка, – в центре качества обслуживания хотели бы уточнить причину произошедшего.

— Я просто хочу побыть один! Неужели непонятно?

— Мы вас прекрасно понимаем. Но Ваши здоровье и безопасность сейчас находятся в зоне большого риска.

— Кто Вы такая, черт возьми?

— Я Норна… Ваш секретарь. Если Вам не нравятся базовые параметры голоса и характера, Вы всегда можете настроить свой собственный вариант для облегчения восприятия. В нашей базе несколько тысяч различных психоматриц. Вы можете выбрать любую, наиболее комфортную для Вас.

— То есть, и Вы, и старая Норна когда-то были живыми людьми?

Адаму показалось, что виртуальная девушка залилась румянцем смущения.

— Да… Мы все служим обществу даже после утраты физического тела. Психоматрицы всех граждан складируются в единый банк сознаний…

— То есть, когда я умру, то тоже стану чьим-то виртуальным секретарем?

Голос Норны неожиданно сменился на прежний.

— В этом и есть смысл нашего с Вами существования. Слиться в единое сознание. Текущее общество лишь ступень на пути к этой стадии.

— Но… но если я не хочу?

— Вы не можете не захотеть. Нужно уметь не только брать, но и отдавать.

— Но я не хочу! Деактивировать секретаря!

— Что ж, поступайте, как хотите. Помните, мы любим Вас, гражданин.

***

Адам попробовал сосредоточиться. Он здесь был. Сидел на этой лавочке. И парк был тогда совсем другой. Солнечный и воздушный. Фонари были целыми, деревья зелены и полны жизни. Они радостно шелестели от легкого ветерка. Но Адаму было почему-то в тот момент не очень весело. Он сидел и смотрел в одну точку. Его снедала жгучая тоска.

Потом он встал и пошел по дорожке, присыпанной гравием вглубь парка. Дальше воспоминание обрывалось.Что же, хоть что-то. Адам встал и пошел тем же путем, хрустя упавшими ветками. Чем дальше он шел, тем больше парк походил на лес. Деревья росли прямо посреди дорожки, в брюки Адама впивались колючие кустарники. Адам нагнулся, чтобы снять мешающее ему растение, сделал шаг, и в следующий момент что-то схватило его ногу. Адам полетел вверх и оказался висящим вниз головой. Его левую щиколотку обвивала веревка, привязанная к ветви дерева. Он видел подобные ловушки в старых фильмах. Даже не верилось, что ему однажды доведется самому попасть в такую же. Из кустов показалось несколько тёмных фигур.

— Что там у нас? — спросила одна фигура

— Какой-то из городских! — ответила ей вторая.

— Эй, что ты здесь забыл, цивил? — спросила третья.

— Я ищу… ищу кое-что – сказал Адам. Его реалити-гласс упали в траву и он чуствовал себя голым и слепым.

— Это шпион копов! — сказала какая-то из фигур – Его нужно прикончить.

— Не думаю – возразила ей другая – копы прислали бы свою летающую хрень. Они слишком трусливы, чтоб прислать живого человека.

— Может это сраный кибер! — предположила третья.

— Это легко проверить!

Адам вкрикнул от боли, на его левой руке сделали надрез. По кисти руки потекла теплая струйка крови.

— Что вы делаете? Мне нужна медицинская помощь!

Фигуры рассмеялись.

— Это точно просто дурак-цивил.

Кто-то из них перерезал веревку и Адам упал в траву. Он привстал, осматривая свою руку. Надрез был небольшим и неглубоким.

— Приложи вот это – сказал один из поймавших его – мы все же не звери какие.

С этими словами он протянул Адаму какой-то лист растения округлой формы.

— Ага, не хнычь, заживет.

Адам приложил лист и смог получше рассмотреть тех, кто пленил его. Это были те самые безгаджетные, о которых предупреждал офицер. Они были одеты в какие-то лохмотья, лица чумазы, волосы спутаны и, что самое важное, у них не было реалити-гласс. На висках, там, где должен находиться коммуникатор, у них красовались шрамы.

— Так что ты тут ищешь? — прервал молчание тот, что был в черной куртке без одного рукава.

— Воспоминания… — ответил Адам, шаря в траве, пытаясь найти свои виртуальные очки.

— Какие ещё воспоминания?

— Я вроде был тут раньше.

— Что-то не припомню я тебя – сказал второй, с длинной седой бородой.

— Очень давно. Когда этот парк был ещё парком.

— До Войны что ли? — недоверчиво переспросил обладатель черной куртки – так век почти прошел. А ты явно не старикан.

— Он наверно из замороженных! — сказала третья из безгаджетных, высокая женщина с множеством заплетенных косичек.

— Простите, не понимаю – отозвался Адам.

— Ты что не слышал, пару лет назад твои друзья-цивилы нашли большой клад. Хранилище людей, которых заморозили ещё до Войны. Их оживили. А вот с памятью возиться не стали. Затерли к такой-то матери и записали поверх всякую цивильную муть.

— Нет. Я прекрасно себя помню с самого детства – возразил Адам. — у меня постоянная работа и девушка.

— И как ты с ней в первый раз встретился? Помнишь? Где ты с ней в первый раз переспал?

— Не помню точно… Аптека? А спали… дома. В нашей квартире…

— Чья эта квартира? Твоя или её?

— Наша…

Адам чувствовал усталость от этого разговора. Он тупо рассматривал её торчащие во все стороны косички.

— Ты точно из замороженных. Потому не черта не знаешь об этом.

— Но моя девушка. Она не могла меня обманывать столько времени.

— Она скорее всего тоже. Вас тогда меж собой быстро переженили.

— Эй, Кайла, откуда ты знаешь всю эту хрень? — вмешался безгаджетный в черной куртке.

— Я работала в конторе, которая записывала воспоминания… А потом послала все это дерьмо и сбежала сюда!

— Это ты правильно сделала, Кайла – сказал чернокурточный и приобнял женщину.

— В общем ищи свои воспоминания, если хочешь, цивил – разрешила Кайла.

— Только учти, я слежу за тобой – добавил длиннобородый, демонстрируя внушительных размеров нож – И не делай глупостей, а то выпотрошу тебя, как крысу на Рождество!

— Расслабься, Фил, он без своих дронов и зад себе подтереть не может – ответил ему тип в черной куртке, и компания дружно расхохоталась.

***

Адам шел, не разбирая дороги. Рана саднила, в голове шумело. Реалити-гласс он так и не нашел. Мысли смешались в одну кучу: Лилли, карточки, безгаджетные, замороженные, воспоминания. Все это перемешалось, как таблетки, высыпанные из флакона. Впрочем, ноги вели его по пути, который он проделывал не один раз. И этот путь вёл к амфитеатру в глубине парка. Небо начало уже сереть, Луна побледнела и съёжилась. Амфитеатр был на своём месте. Навес над сценой давно обвалился, сама сцена была засыпана мусором и обломками. Но это было то самое место. Адам спустился по ступенькам и сел там, где он обычно сидел, только в это раз прямо на холодный камень.

И все вокруг преобразилось. Небо над головой стало голубым. На нём не было облаков, но его исчеркали дымные следы реактивных самолётов. Амфитеатр заполнился небольшой группой молодых людей. Чуть поодаль сидели трое неформалов и пили пиво. Но группа, которой принадлежал Адам, старалась не обращать на них внимания. На сцене стоял небольшой стол, а за столом сидела женщина лет сорока, строгая и в очках. Не реалити-гласс, а настоящих очках в золотистой оправе. На столе стоял графин с водой и аккуратными стопками возвышались разноцветные карточки из картона. Она окинула строгим взглядом всех собравшихся, особо задержавшись на Адаме и начала урок.

— В первую очередь я бы хотела поздравить Анну с тем, что она задействовала все карточки, данные ей, потому она переходит на следующий уровень! – сообщила строгая дама голосом, похожим на голос Норны. Анна, сидящая на пару ступенек ниже Адама, зарделась, потом начала неуклюже спускаться на сцену. Остальные зааплодировали.

Женщина вручила ей новую пачку карточек, аккуратно перетянутых резинкой, и прицепила к платью девушки небольшой значок к двум, уже полученным ранее.

— Учтите, Анна, это последний уровень, на котором выдаются карточки. На следующем Вам предстоит делать их самостоятельно. Это должно войти в привычку. Но планировать свою жизнь, можно просто ведя ежедневник. Роль карточек гораздо шире и важнее. Возьмите этот бейдж. С этого момента Вы должны не просто задействовать карточку, Вы должны вставлять её в этот бейдж, чтобы все окружающие видели, чем Вы сейчас заняты или о чем думаете. Носите его по возможности постоянно.

Анна приняла бейдж из рук дамы и надела на шею. Потом неловко поклонилась, будто старинная гимназистка, и вернулась на место.

— Что же, у остальных тоже есть шансы достичь уровня Анны. Есть желающие?

Её взгляд вновь нашел Адама, от него нельзя было скрыться, как от лучей Лилли-Солнца.

— Если добровольцев нет, то давайте начнём с тех, у кого осталось больше всего незадействованных карточек. Например, с Адама.

Адам внутренне сжался. Ноги будто окаменели. Он категорически не хотел идти на сцену.

— Адам, не стесняйтесь. Мы для того и проводим занятия на открытой площадке и в присутствии посторонних, чтобы победить свои смущения и страхи. Превзойти себя.

Неформалы заулюлюкали, но учитель пригвоздила их к своим местам тяжелым немигающим взглядом.

— Адам, идите сюда.

Адам с трудом встал и пошел вниз. Каждый шаг давался ему с трудом, тело не слушалось его. Но хотело бежать оттуда. Каждая ступенька была, словно очередным кругом ада.

Наконец, он спустился.

— Какую карточку Вы бы хотели задействовать сегодня? – спросила учительница.

Адам лихорадочно зашарил по карманам, где были хаотично рассованы карточки и достал первую попавшуюся. Она была смята. Выровняв её, он прочел:

— Исповедь…

— Что же, хороший выбор! На Вас лица сегодня нет. Расскажите всем нам о своих проблемах, и станет намного легче. Поддержим Адама!

Все зааплодировали, даже те трое неформалов.

Адам не хотел ничего говорить, но под гипнотизирующим взглядом учительницы, его боль словно сама выплеснулась наружу.

— Эрика… — сказал он.

— Хорошо – сказала учительница – Это Ваша знакомая? Возлюбленная?

— Мы встречаемся. Вроде как. Общаемся.

— И что не так?

— Ну не знаю. Она, бывает, пропадает куда-то. Потом появляется снова. И я никак не могу понять, что она думает обо мне. Что чувствует.

— А Вы хотели бы перейти к серьезным отношениям?

— Да.

— Вы хотели бы большей стабильности, большей предсказуемости? Вы бы хотели быть точно уверены, что Ваши чувства взаимны.

Адам молча кивнул.

— Вот! В этом смысл наших занятий. Мы должны научиться доверять друг другу. Не скрывать друг от друга своих чувств и намерений. Адам! Вы должны поговорить с ней. Сказать о своих чувствах. И только тогда Вы можете рассчитывать на взаимность. На ответную искренность. Это важно, особенно сейчас, когда мир катится в бездну. Создать зону стабильности в нестабильном мире – наш долг.

Очередной военный самолет рассек небо, оставив на нём белый шрам. Учительница раскраснелась от своей речи. Она освободила свои пепельные волосы, стянутые в узел на затылке.

— В самом деле, именно в этом суть нашего грехопадения – продолжила она, выйдя на середину сцены. – Мы разучились открываться друг другу. Именно после того, как люди вкусили тот злополучный плод, была сказана первая в мире ложь. Первые люди стали стыдиться Бога и друг друга и скрыли свои тела одеждой. Скрыли свои помыслы друг от друга. Возврат в потерянный рай подразумевает отказ от всякого непонимания. То самое яблоко, что дал Змей, оно и есть яблоко раздора. Это главный корень наших бед.

Она подошла к столу, вынула из своего бейджа карточку и взяла со стола новую. Она продемонстрировала её всем. На ней было написано «Долой одежду». Учитель мгновенно скинула платье и быстрыми точными движениями избавилась от нижнего белья. Она стояла на сцене, и из одежды на ней остались очки, туфли на высоком каблуке и бейдж, куда она вставила новую карточку. Неформалы поперхнулись пивом. Адам опустил глаза в пол, не зная, что делать дальше. Он испытывал странное чувство стыда, и за себя, а за другого человека.

— Посмотрите, есть ли у кого-то такие же карточки – продолжила учительница, — Тем, у кого они есть, советую последовать моему примеру. Когда делаешь подобное в одиночку, это довольно сложно. Но сейчас, когда я уже подала пример, будет намного легче. Давайте, не бойтесь себя и окружающих. Нужно научиться доверять этому миру.

Анна, найдя в своей новой стопке карточку, зарделась ещё сильнее, но начала неловко стягивать с себя платье. Вслед за ней и другие студенты, нашедшие у себя это предписание, начали раздеваться.

— Адам! – сказала учительница. – Я помню, что и у Вас есть эта карточка. Давайте. Присоединяйтесь.

— Не могу – выдавил он.

— Отбросьте все, что разделяет нас. Когда мы избавимся от всего этого, мы сможем преодолеть первородный грех.

— Но разве Иисус его не искупил? – неожиданно спросил студент, один из оставшегося в одежде меньшинства.

— Он просто дал нам надежду на искупление в будущем. И вот это будущее почти пришло. Идите сюда, возьмемся за руки!

Те, студенты, что сняли с себя одежду, медленно спускались на сцену. Анна прикрывала свою маленькую грудь рукой и косилась на неформалов. Те сидели завороженные и неподвижные.

— Адам! Смелее!

— Не могу! – ответил Адам. Им овладела паника. Он достал из кармана первую попавшуюся карточку. На ней было написано «Побыть наедине с собой». Он с облегчением выдохнул. Учительница разочарованно покачала головой. Голые студенты молча расступились, стыдливо опуская глаза в пол.

***

Эрика любила это дерево. Самое большое и старое в этом парке. Причем она никогда не сидела на траве под ним, не на лавочке, только на ветвях. Именно здесь Адам её впервые и увидел. Именно здесь они встречались и общались. Адам никогда не видел её в ином месте, потому ему иногда казалось, что она тут живёт, что она дух этого дерева, парковая дриада. У неё были большие зеленые кошачьи глаза на небольшом заостренном лице, короткая мальчишеская стрижка, что усиливало сходство. Она сидела и читала. Адам подтянулся и запрыгнул на ветку, с которой посыпалась листва. Эрика приподняла на него глаза и кивнула ему. Они сидели какое-то время молча. Она смотрела в книгу, он на неё, не решаясь начать разговор.

— Ты так и ходишь в ту секту? — наконец спросила она, продолжая листать книгу.

— Отец настаивает — вздохнул Адам, — Он думает, что это поможет мне решить проблемы.

— Я не вижу у тебя особых проблем.

— Мне сложно… сложно общаться с людьми.

— Может, они и не стоят того?

Адам вздохнул и ничего не ответил.

— Если бы я куда-то не хотела ходить, я бы просто не пошла.

— Тут всё сложно. И потом на этих курсах иногда говорят здравые вещи.

— Например?

— Ну, мы все должны быть более открытыми. Больше доверять себе и миру.

В этот раз промолчала Эрика.

— Мне нужно с тобой поговорить — выдавил из себя Адам после некоторой паузы.

— Давай — согласилась она, не отрываясь от книги.

— Слушай, мы знакомы уже почти всё лето… Я хочу… То есть, хотел бы… В общем, кто я для тебя?

— А это так важно?

— Ну да. Я хотел бы… встречаться.

— Это ходить на свидания, держаться за ручку и всё такое?

Адам кивнул. Эрика отложила книгу и впервые за все время посмотрела на него.

— Этого не будет.

— Почему? Что не так?

— Не будет и всё. Я не должна за это оправдываться. Ну, знаешь, как это обычно бывает: прости, дело не в тебе.

— Так дело все-таки во мне?

— Нет. Дело к тебе вообще не имеет отношения. Мне интересно с тобой иногда болтать. Но связывать сейчас себя какими-то отношениями и обязательствами я не хочу.

— А потом?

— Что потом я не знаю. Ты читаешь новости хоть иногда?

— Нет, а что там?

— Вот-вот начнётся война, какой не бывало уже лет сто. Как вообще можно что-то планировать? Да и если бы это было не так. Мало ли в мире случайностей.

Адам смотрел вниз, на газон и залитую солнцем тропинку. Ему было плохо. Его душа напоминала подушечку, для множества игл и булавок. Эрика меж тем продолжала втыкать новые:

— Ты спрашиваешь кто ты для меня. А я не знаю до сих пор, кто я вообще. И этот вопрос для меня гораздо важнее всего остального.

— Может… может мы вместе… вместе разберемся?

— Нет. Это моя личная проблема.

— Но я… Ты… Ты мне нравишься. Очень нравишься.

— И что? Я обязана теперь ответить тем же? Чем это отличается от любви за деньги или знаки внимания?

— Ну, тогда любая взаимность проституция. Ты… ты просто боишься! Ты не доверяешь ни себе, ни миру.

Она неожиданно рассмеялась, обнажив мелкие острые зубы. Изумрудно-кошачьи глаза при этом оставались серьезными.

— Что тут смешного? – обиженно спросил Адам.

— Смешно, как ты повторяешь те сектантские глупости. У тебя даже выражение лица было, как у вашей сумасшедшей училки.

— Это не глупости!

— Доверие… Доверие заключается как раз в том, чтобы не требовать от другого человека ничего. Не ждать от него ровно того же, что даешь сам. От каждого по способностям. Даже если бы я согласилась с тобой встречаться, я бы не могла тебе дать того, что ты ждешь от меня. Я бы дала тому, кому выбрала свои знания, свой ум и свою силу. И не ждала бы ничего взамен. А все эти романтические глупости, поцелуйчики, цветочки, прогулки за ручку при Луне… Это не моё. Я и о тебя не жду, когда ты повзрослеешь. Хотя, это было бы неплохо. Для тебя самого.

— А ты разве взрослая?

— Нет. Но, я очень хочу повзрослеть.

— Но для этого и вступают… ну… в отношения.

— Взросление — это умение отделиться от другого человека. Это когда ты становишься полностью независимым и автономным. Без этого ты никогда не станешь личностью, а всю жизнь будешь инфантилом, ищущим в других людях мать и отца. Вот, послушай…

Эрика зашелестела страничками своей книги, нашла нужный абзац и начала читать вслух:

— …Но ребенок должен расти. Он должен покинуть материнское лоно, оторваться от материнской груди, наконец, стать совершенно независимым человеческим существом. Сама сущность материнской любви – забота о росте ребенка – предполагает желание, чтобы ребенок отделился от матери. В этом основное ее отличие от любви эротической. В эротической любви два человека, которые были разделены, становятся едины. В материнской любви два человека, которые были едины, становятся отдельными друг от друга.

— Все правильно там написано. Об эротической любви…

— Эта любовь предполагает взаимное взросление, в том то и дело. А у нас все озабочены любовью, не успев повзрослеть, так и не отделившись психически от родителей. Вот ещё интересно.

Она перелистнула пару страниц и прочла:

— Часто предпочтительность эротической любви неверно интерпретируется как привязанность, основанная на обладании. Нередко можно найти двух людей, влюбленных друг в друга и не испытывающих любви больше ни к кому. На самом деле их любовь это эгоизм двоих. Два человека отождествляются друг с другом и решают проблему одиночества, увеличивая единичную индивидуальность вдвое. Они достигают чувства преодоления одиночества, однако, поскольку они отделены от всего остального человечества, они остаются отделенными и друг от друга, и каждый из них отчужден от самого себя. Их переживание единства – иллюзия.

— Что-то я совсем запутался.

— И чьи это проблемы?

— Не знаю, что делать? Что бы ты сделала?

— Сейчас я бы сгрызла яблоко. Хочешь кусочек?

— Ничего я не хочу! – Адам спрыгнул с ветки. – Ты просто морочишь мне голову!

Эрика пожала плечами, потерла спелое яблоко о свою футболку и начала есть, хищно вгрызаясь в него своими мелкими острыми зубками. Яблоко хрустело. Адам пошел прочь, стараясь не слышать этот звонкий хруст, который казался ему издевательством.

***

Было часа два или три дня. Воздух раскалился. Адаму казалось, что он горит заживо в огне преисподней. Адам закатал рукав и осмотрел левую руку. Вены проглядывали у запястья двумя голубыми дорожками. Между ними пролегал красно-коричневый след от надреза массивным армейским ножом. Адам вспомнил обжигающую острую боль, когда вонзил клинок к себе в руку. Эта боль тогда отрезвила его, вернула к жизни. Но прошел уже почти месяц. И желание повторить тот опыт крепло день от дня. С каждым днем оно становилось все более осознанным.

— Не сегодня… — сказал он себе. – И вообще не стоит она того. Подумаешь, умная какая.

Чтобы отвлечься, Адам включил телевизор. Там показывали танки, самолёты, каких-то военных, которые рапортовали о полной боеготовности.

…мы готовы победить всякого, кто придет на нашу землю, даже пришельцев из космоса…

В дверях заскрипел ключ. Отец пришел со службы на обед. Он был в новенькой зеленой форме. Адам никогда не видел его таким. Отец – сутулый, с уставшим помятым лицом и красными от бессонницы глазами всегда ходил в гражданской одежде.

— Почему ты не на занятиях? – спросил он, даже не посмотрев в сторону Адама.

— Лето. Каникулы. – отозвался Адам.

— Да… точно. А на те курсы ты ходишь?

— Ходил сегодня.

— И как? Есть успехи?

— Да. Мы сегодня научились доверять себе и миру.

— Это хорошо.

Отец уже собрался идти на кухню, когда Адам окликнул его.

— Правда, скоро война?

— Правда.

— И из-за чего она?

— Есть люди, которые не хотят жить нормально. Не хотят подчиняться общим правилам. От таких можно чего угодно ждать. У наших границ настоящая зона нестабильности.

— А если их просто оставить в покое? Научиться им доверять?

Отец впервые посмотрел на Адама.

— Ты в своем уме? Они, может, прямо сейчас готовят атаку на нас.

— А если нет?

— Мы не можем так рисковать. На кону жизни. Миллионы жизней, как ты не понимаешь!

С этими словами отец ушел, зашуршал водой, загремел посудой на кухне. Обычно молчаливый и подавленный, сегодня он выдал месячную норму слов.

***

Адам бездумно щелкал каналы. Картинки резко сменяли одна другую. Реющие флаги. Люди в очках дополненной реальности. Брызги крови. НЛО. Щебечущие домохозяйки. Замороженные в капсулах люди. Ядерный взрыв. Ток-шоу.

Все это сливалось в единый калейдоскоп, поток образов. Неожиданно на экране появилась Норна.

— Зачем ты обманул отца, Адам? Ведь ты не уяснил сегодняшний урок. Использовал удобный повод, чтобы сбежать.

Адам попробовал переключить. Но на всех каналах она смотрела на него с экрана строго и укоризненно.

— Я не готов. Не готов обнажаться.

— Дело не в этом. Просто, ты стесняешься себя. Своего тела и своей души. Ты не любишь себя.

— А за что себя любить?

— Ты сотворен Господом и твоим родителями по Его образу и подобию. Почему ты стесняешься того, что тебе дано? Ты не любишь Бога? Не любишь родителей?

— Я любил! Любил маму. А она…

— Бросила тебя? Она не хотела. Она ушла в лучший мир, как ты можешь её этим попрекать?

Адам молчал.

— Ты должен вернуться к нам, Адам. Мы заменим тебе мать. В мире, где никто не скрывает ничего друг от друга все друг другу братья, родители, любимые.

Изображение моргнуло и вместо Норны на экране появилось до боли знакомое лицо.

— Сынок… иди, к нам… — сказала мама. – Здесь хорошо.

Она сияла, словно солнце.

Адам встал, но изображение пошло рябью. Он постучал по телевизору, тот зашипел, потом выдал на экран Эрику.

— Не верь им – сказала она. – Это путь назад. А вперед ты можешь пойти только сам.

— Тебе то, какое дело?

— Особенного никакого. Но будет немного жаль, если ты утонешь, растворишься в этом болоте.

— Да, что ты понимаешь! Ты теряла когда-нибудь кого-то близкого?

— Нет. У меня их нет, потому и терять особо некого.

— Тогда обойдусь без твоих советов. Ты не представляешь, как плохо, когда один.

— Представляю. Но если ты пуст, то никогда не напьешься чужой полнотой. А если те другие, пусты как ты, то сумма одиночеств так и останется нулевой.

— Я пуст?

— А разве нет? У тебя есть какие-то увлечения, кроме телевизора? Есть какие-то мечты, кроме маниакальной жажды быть с кем-то? Пиши я книгу о тебе, мне бы не за что было зацепиться. Ни особенностей. Ни индивидуальности.

— Заткнись! Заткнись! Заткнись!

Адам бросил пульт в экран. Он ударился, отскочил, разлетелся на части, батарейки покатились по полу. Эрика пропала. Её изображение сменилось какой-то медицинской программой.

… являясь эффективным средством при острых заболеваниях сердца, этот препарат в случае неправильного подобранной дозировки или злоупотреблении может стать причиной смерти пациента. В связи с этим, фармацевты всего мира все чаще задумываются о его замене на более безопасный аналог…

Адам лежал на диване, жар окутал его плотным ватным одеялом. В голове звучал то злой смех Эрики, то её равнодушное пожатие плечами, то издевательский хруст яблока, её слова с экрана. Он повернулся на бок, что-то мешало ему лежать. Пошарив под собой, он вытащил смятую карточку, которая выпала у него из кармана. На ней было написано «Выполнить сегодня то, что отложил на завтра».

***

Он не видел её раньше, видимо, она работала в этой аптеке недавно. Небольшого роста, округлая, миловидная девушка. Её рыжие кучерявые волосы торчали во все стороны, будто солнечная корона. На вид чуть старше Адама. На груди бейджик с надписью: «Фармацевт Лиллиан». Они вполне могли бы познакомиться. Хотя нет, у таких красивых девушек всегда уже кто-то есть.

Адам назвал название препарата. Она мило надула губки и сказала, что на него нужен рецепт.

— Это для моего отца… Ему плохо, и он… он попросил меня сходить за лекарством.

— Тогда нужно вызвать скорую – встревожено ответила Лиллиан.

— Скорая у нас была несколько раз. Они выписали ему рецепт на эти таблетки и сказали принимать каждый раз, когда прихватит. Но… но я его забыл… Спешил, и вот…

— Хорошо. Вот возьмите, только обязательно занесите сегодня рецепт, а то меня могут наказать.

— Да, я сейчас, я быстро…

Адам дрожащими руками взял заветный флакон и побежал домой. Никогда он не был столь разговорчив и столь убедителен.

— А ведь её и, правда, накажут. Из-за меня. Но, надеюсь, обойдется. Она хорошая девушка. – подумал он. — Мы могли бы пожениться, завести детей, умереть в один день. Но не в этот раз. Не в этой жизни.

Но времени на колебания больше не было. Адам открыл флакон, таблетки высыпались на стол. Он завороженно смотрел на множество белых, матово поблескивающих шариков, похожих на бисер. Это были даже не таблетки, а маленькие пузырьки воздуха. Каждый такой пузырек тянул его все выше и выше, под потолок, в открытое окно, в безоблачное синее небо, исчерканное дымными следами реактивных самолетов…

***

Они пришли с неба. Спустились с облаков, высокие, красивые и полностью обнаженные. Мужчины и женщины пятиметрового роста, прекрасные и совершенные, будто античные изваяния. Им не понадобились какие-то специальные аппараты для полета в нашей атмосфере, их несли огромные белоснежные крылья. Они грациозно опустились на центральной площади. Вся привычная городская суета замерла. Маленькие человечки смотрели на огромных пришельцев, а те свысока смотрели на землян.

— Мы пришли с миром – сказала огромная женщина с пепельными волосами. Её металлический голос был слышен на весь город – Мы принесли мир, стабильность и процветание. Долгие годы ваша планета была зоной нестабильности в нашей галактике. Но с сегодняшнего дня этому пришел конец.

— Что вы намерены предпринять? – спросил кто-то самый смелый.

— Вы должны нам довериться. Вы должны нам открыться. Вы должны с сегодняшнего дня не скрывать от себя и от мира ни одной мысли и намерения. Мы исправим вас. Мы сделаем вас лучше. Но для этого нужна и ваша помощь.

— Что нужно сделать?

— Отказаться от себя, своей так называемой индивидуальности. Мы уже это

давно сделали. Вся остальная галактика это единое Я.

— Но вы же не одни, вас много…

— Это лишь внешняя форма проявления Единого.

— А если мы не захотим?

— Вы не можете не захотеть. Мы принесли вам любовь всего разумного космоса. Вы не можете отказаться от такого дара.

— Но может у нас свой путь?

— Путь один, в слиянии всего в одно целое. Иных путей быть не может. Всякий хаос становится порядком. Всякая зона нестабильности должна быть устранена, как несущая страдания. Всякое страдание вне закона. Оно должно быть уничтожено. Любовь и порядок. На этом держится вся вселенная.

— Но если мы все-таки откажемся?

— Вы упорствуете в своем первородном грехе. Такие зоны обычно очищаются от всякой жизни, как разумной, так и неразумной.

— Стойте! Вы же этим причините нам страдание!

— Это секундная боль. Потом не будет ничего. Покой, тишина, блаженство. Считайте, что это операция, медицинская процедура. Доверьтесь нам, мы знаем, что делаем. Мы любим вас.

В руках огромной женщины появилась какая-то карточка. На небе вспыхнуло множество солнц. От их нестерпимого блеска нельзя было укрыться. Они слились в невыносимо единое целое. Весь мир стал Белым Ничто.

***

Они лежали с Лилли в постели. Он прижимался к её груди, словно ребенок. Она нежно гладила его по голове. Как же хорошо! Вечно бы так лежать.

— Лилли, милая… Я так тебя люблю!

— Я тоже, Адам. Мы все тебя любим!

Адам подскочил от неожиданности. Перед ним лежала не Лилли, а госпожа Норна. Полностью обнаженная и с распущенными пепельными волосами. Адам закричал и бросился прочь.

***

Адам бежал по выжженной пустыне. В мире больше не осталось никого, кроме него. Волосы его обгорели, губы растрескались, глаза были красны от слёз и сухого горячего ветра. На небе было сразу три солнца. Одно было пепельноволосой госпожой Норной, другое Лилли, третье его матерью. Но они были лишь внешней формой проявления Единого. Они говорили одновременно и одним и тем же металлическим голосом:

— Куда, бежишь, Адам? Ты ведь, этого хотел? Ты ведь не хочешь быть один? Почему ты бежишь от нас? Присоединяйся. Ты никогда не будешь одинок…

Адам не отвечал. Бег стал смыслом его жизни. Босые ступни обжигал раскаленный песок. В икры впивались колючие растения. Но Адам понимал, что если остановится, то это будет конец всего. Погибнет не только он, но и весь остальной мир. Он спиной чувствовал, как миллионы невидимых глаз смотрят на него, болеют за него.

— Тебе не уйти, Адам! Ты не можешь вечно убегать. Так делают только дети. Ты должен повзрослеть.

Дышать было тяжело, казалось вместо воздуха, он вдыхает вату. Всё тело болело. Но у него была цель — маленькая черная точка на горизонте. Каждый шаг приносил боль, но он был шагом выше по ступеньке из преисподней. Каждый шаг приближал его к цели.

— Адам! Адам… Мы любим тебя, Адам. Иди к нам…

Но цель была все ближе и ближе, в жарком мареве пустыни она постепенно обретала очертания. Это было дерево. Некогда самое большое и старое в парке. Теперь, единственное в мире дерево, пусть без листьев и обугленное. Даже в таком виде оно было способно отбрасывать тень. Он оперся о его ствол, тяжело дыша. Солнца слились в одно огромное белое светило. Оно росло, заслоняя собой небо. Жар усилился, верхушка дерева вспыхнула. Всё, теперь бежать больше некуда. Адам закрыл глаза, было так жарко, что он не мог даже плакать. Но вдруг он почувствовал, как кто-то или что-то коснулось его руки. Перед ним стояла Эрика.

— Давай быстрее, нет времени стоять! — сказала она Адаму, схватив за руку. — Ну же, бежим!

Она потащила его в непонятно откуда взявшийся проход в земле. На Адама пахнуло приятной прохладой. Они вдвоем нырнули в коридор, освещенный едва мерцающими лампочками.

— Вам не уйти — кричал им вслед небесный голос. — Никому не уйти от всеобщей любви!

Они бежали по коридору, а вслед за ними по пятам бежало белое пламя, которое заполнило собой все пространство до потолка. Оно жадно шипело, словно огромный змей, пытаясь поглотить свою добычу.

— Нам сюда! — крикнула Эрика. А затем втолкнула Адама в капсулу и закрыла прозрачную дверь. Эрика что-то нажала и Адам почувствовал укол чуть ниже локтя. По его телу разлился жгучий и живительный холод. Тем временем белое пламя настигло Эрику. Она успела лишь инстинктивно закрыть лицо и в момент почернела, обуглилась и рассыпалась пеплом. Адам кричал, но из его горла вырывалась лишь струйка пара.

***

Он продолжал кричать какое-то время, ещё не понимая, что вернулся из сна в реальный мир.

— Что ты наделал! Ты! Ты… ты испортил наш лучший сон!

Адам снова был дома. Рядом снова была Лилли в одном нижнем белье и реалити-гласс, такая округлая и приятная. И она снова лихорадочно отдавала команды своему виртуальному секретарю.

— Пользователем Лилиан активирована утилита «Измеритель любви». Расслабьтесь. Старайтесь ни о чём не думать. Через несколько минут Вы увидите результат – сообщила Норна.

Результат Лилли был равен нулю. Результат Адама был таким же.

— Этого не может быть! Это какая-то ошибка…

Лилли была в полной растерянности.

— Нет тут никакой ошибки – сказал Адам. – Два одиночества всегда порождают еще большее одиночество. Сначала нужно повзрослеть, а потом уже заводить отношения. А сумма одиночеств всегда равна нулю.

Лилли часто моргала глазами, но плакать вроде не собиралась.

— Мне пора — сказал ей Адам, — меня ждут в другом месте.

Дверь автоматически распахнулась перед ним. Адам, как есть, голый шагнул в Белое Ничто.

***

Сначала ничего не было, всё сущее было белым. Потом потолок отделился от пола. И на белом потолке стали проступать трещины, пятна, неровности. Потом появились звуки. Вернее, один и тот же звук — писк с интервалом в несколько секунд. Потом появились запахи каких-то лекарств. А потом всё остальное.

Адам лежал на больничной койке. Над ним висела капельница. Какой-то прибор на тумбочке мерно пищал. Он с огромным трудом оторвал голову от подушки. Рядом сидел отец, такой же уставший, помятый и в гражданской одежде.

— Папа… — с трудом разлепив губы, сказал Адам.

Отец бросился к койке и заплакал. Адам снова бессильно опустился на подушку. Он ещё раз обвел глазами больничную палату. Его взгляд долго не мог сфокусироваться на красно-зеленом пятне в районе тумбочки.

Отец, перехватив его взгляд, сказал:

— А… это подарок от твоей знакомой. Такая маленькая, с короткими волосами. Часто приходила сюда, пока ты был в… В общем, без сознания. Очень просила тебе передать его.

Взгляд Адама, наконец, обрел четкость и ясность. На тумбочке у кровати лежало большое яблоко и матово поблескивало в лучах солнца.

Помада

Дети до определенного возраста почти бесполы. Не, ну признаки у них есть, и какие-то особенности поведения уже намечаются, но психически они бесполы. Деление на мальчиков с девочками до какого-то времени весьма натянуто и условно. Древние это понимали, малыши часто щеголяли в гендерно равных одежках, а то и вовсе без них. Впрочем, это все скорее в целях экономии. А как развилась в мире текстильная промышленность, так с самого рождения нас начали делить на голубых и розовых.

Вот, например, я. Рос в чисто женском сообществе: бабушка, мама и тётя. Дружил с соседкой Ленкой, хоть она меня и обижала. И до какого-то времени не чувствовал себя каким-то иным, отличным от них. Но было нечто, что разделяло нас.

Это помада. Я часто видел, как мама или тётя пользуются ей. Открывают ящик. Достают помаду, снимают колпачок, выдвигают её, смешно вытягивают губы и… В этот момент я жмурился и пытался вдохнуть её вкусный запах. И неизменно просил дать её мне. Но мама к моему удивлению и огорчению неизменно мне отказывала. — Это не для мальчиков — говорила она. — А для кого тогда? — удивлялся я. — Только для женщин — говорила мама и аккуратно, чуть касалась губами моей щеки. Но этот ответ казался мне слишком расплывчатым и каким-то обидным. Мне в детстве особенно не потакали, но и почти ни в чем не отказывали, особенно что касалось сладостей или игрушек. А тут на тебе. Только для женщин, что за дела?

Я пошел с этой проблемой к бабушке, но тоже зря. Вечно занятая, то огородом, то хозяйством, то стиркой, она быстро бегала взад-вперед и отвечала на ходу.

— А почему помада только для женщин? — спросил я её. — Глупости все это — отвечала она. — Она и женщинам не нужна. Она вообще не нужна. Вся забота женщины в хозяйстве и делах, а не всяких глупостях. Иди погуляй, скоро картошка пожарится.

Я озадачился ещё больше. И только в этот момент понял, что никогда не видел её с помадой. Она не любила её.

Я решил пойти погулять. На улицу меня выпускали ближе к вечеру, когда бабушка, закончив свои дела, выходила и садилась на завалинку перед домом вместе с соседскими бабушками. Тогда и дети могли гулять все вместе под строгим и зорким присмотром. Но до вечера было далеко, потому я вышел в палисадник и направился к забору, отделяющему наш участок от соседского. По ту сторону забора тоже был палисадник, гораздо более запущенный.

Там была Ленка, некрасивая веснушчатая девчонка, на два года старше меня и её мерзкая кудлатая собака Жук. Мы с ней обычно даже не здоровались, а начинали разговор сразу. Так и сейчас, я без лишних церемоний спросил её о помаде. Она сказала, что мама даёт ей помаду иногда.

— А почему она только для женщин? — спросил я. — Потому, что все мальчишки дураки! — ответила Ленка и начала меня дразнить. Противная девчонка, все-таки. Как-то угостила меня конфетой, я начал есть, а она сказала, что перед этим дала полизать её Жуку. Ну и дрянь!

Я вернулся, тем более бабушка позвала к столу. Но мысль о помаде не оставляла меня. С занятий вернулась тётя. Ой, да какая она тётя! Я и сейчас её так не называю. А уж тогда она вовсе была подростком.

После обеда она обычно делала уроки, потом включала магнитофон и бегала под него по залу. Я всегда бегал следом, чем весьма её раздражал. Хуже было только, когда я её любимого Цоя называл Цуем.

Но в этот раз я решил её не злить. Я терпеливо сидел на диване, наблюдая за её бегом и иными упражнениями. Она обычно через час заканчивала, принимала душ, потом переодевалась и шла гулять с мальчиками. Но перед этим всегда открывала заветный ящик, который был заперт от меня на ключ и доставала помаду. Так было и в этот раз. Я, правда, решил задать вопрос несколько иначе — А зачем женщинам помада? — спросил я, когда она выдвигала помаду из тюбика. Она немного растерялась, даже покраснела, будто я спросил что-то непристойное. — Чтобы быть красивее. И вообще не твоего ума это дело. Рано ещё о таком спрашивать — нашлась она, спрятала помаду и побежала на улицу. У нашего дома её уже ждал длинноволосый тип на мопеде.

Все дети очень внимательны. И я тут был не исключением. В спешке тётя забыла закрыть ящик на ключ. Мама была еще на работе, бабушка возилась на летней кухне. Это был отличный шанс, нельзя его упускать!

Я охваченный сладкой дрожью открыл ящик. Я впервые держал в руках маленький округлый тюбик кремового цвета. В нем было волшебное средство, делающее людей более красивыми. Как они могли от меня её прятать? Я тоже хочу приобщится к этой магии. Я снял крышку, выдвинул помаду, вдохнул чудесный запах, исходящий от неё. А потом я откусил кусочек. Потом ещё и ещё. И так, пока с огромным удовольствием и аппетитом не съел её всю целиком.

Я читаю

Я читаю. Читаю вслух только что написанную свою вещь. Друзья слушают. Ну не то, что бы друзья, и не прям слушают. Фейгель брезгливо ковыряет в носу. Маша и Кира шушукаются, слоноподобный Кахин дремлет, разве что не храпит.

Я читаю, пытаюсь передать голосом свои переживания, некую экспрессию. Но голос просто жалко дребезжит, даёт петуха, словно у простуженного или подростка. Маша заливисто хохочет, но не с меня, ей что-то такое сказала Кира.

Я прерываюсь, чтобы сделать глоток воды, от чтения и переживаний горло совсем пересохло. — Это всё? – спрашивает Фейгель, сдвинув брови. — Да! Пойдемте уже выпьем! – поддерживает его хохотушка Маша. — Нет! Погодите, это только начало! – говорю я, все вздыхают с сожалением. Я снова читаю, голос мой стал более тусклым. Впрочем, как и мой текст. Тусклый, тухлый текст. Зачем это всё? Зачем я их мучу?

Снова умолкаю. — Это всё? – спрашивает Фейгель, вынув из кармана раритетные часы на цепочке. — По-моему, вполне! Да, вполне! – говорит густым басом проснувшийся Кахин. — Нет! – говорю я, — ещё немного, и будет интересно! Потерпите! Все снова вздыхают с сожалением. Кахин грузно встает. — Прошу простить, но мне пора! Расскажете мне, чем там все закончилось? Он раскланивается со всеми присутствующими, неуклюже идет к выходу, стараясь не задеть стулья. Пустых стульев много, я пригласил на чтение почти всех, а пришли лишь эти четверо. Мне немного совестно, что Кахин теперь терпит неудобства, плутая в лабиринте пустых стульев. Фейгель совсем ушел в свои мысли, смотрит куда-то поверх меня, на потолок, где прыгает солнечный зайчик от очков Киры.

Я читаю. Вот, уже немного и я перейду от зачина к сути, к самому важному. Кто там шуршит? Между стульев, словно уж или степная гадюка, скользит Катенька, маленькая и обтекаемая. Она подползла к Маше и Кире, что-то им шепнула, не глядя в мою сторону. Они вскочили. — Мы сейчас! Ты продолжай! Нас ждать не надо! – говорит Маша, блестя красивыми зубками. Они следуют за Катенькой, так же ловко и обтекаемо скользя в лабиринте. Остался один Фейгель, его лицо кривится, будто он съел что-то кислое.

Я читаю. Ещё пара эпизодов и начнется нечто интересное. Он точно оценит. Там многое в его духе. — Нет, решительно, я больше не могу так! – кричит мне Фейгель. — Подожди! Тут вот будет сейчас! – я начинаю лихорадочно перелистывать страницы, чтобы добраться до того интересного момента. Но Фейгель уже встал. — Признай, ты бездарен! Ты просто пользуешься нашей добротой, тратишь наше время! — Да погоди ты! – говорю я. — Хватит с меня! – парирует Фейгель, — Довольно!

И он уходит. Он не обходит стулья, он пинает их со злостью, опрокидывая на спинки. Его путь к выходу краток и прям. Я с отчаянием смотрю на его худую черную спину. Это конец! Я провалился. И зачем это всё. Никто не хочет слушать. Никому не нравится. Я сам виноват, несомненно! Зачем такой длинный зачин? Зачем эти долгие описания? Зачем вот эта лишняя арка? Зачем это всё? Глупое бумагомарание…

Листы лежат в беспорядке. Я один. Я сижу на краешке сцены, тупо смотрю на исписанную бумагу. Почерк везде разный. Кое-где пятна и рисунки на полях. Вот я ел круассан с шоколадом, и он брызнул прям на сцену пророческого сна. Вот, словно печати, круглые коричневые следы от стакана с чаем. Вот буквы немного поплыли, я кажется тогда плакал. А вот я потерял ручку и писал карандашом, как раз те эпизоды, что должны были понравиться Фейгелю… Я читаю. Не вслух, про себя. Перечитываю. Нет, не так плохо. Интересно, занимательно. Жаль, что они ушли. Жаль их.

Я читаю, мой голос звенит во всю мощь. Пустые стулья, даже те, что опрокинул Фейгель, затаив дыхание слушают. Им некуда торопиться. Они выслушают меня до конца, до самого конца.

Я читаю.

Тот

Ночь. Спальня. Кровать. Теплое одеяло. Под ним мы, я и жена. Мы жмемся друг к другу, хотим раствориться, стать одним целым. Но наши конечности холодны, словно мертвые рыбы. Её острый торчащий сосок трется о мою грудь, но это не возбуждение, вовсе нет. Глупо выбирать партнера по каким-то особенным качествам, привычкам, внешности. Самое важное, что объединяет людей это не любовь, и не ненависть. Всех нас объединяет общий страх. Мы с ней из разных поколений, разной культуры, разной комплекции. Но у нас есть один общий кошмар. Именно он заставляет нас, не сговариваясь, тщательно закрывать окна во всех комнатах тяжелыми шторами, а на кухне опускать жалюзи. Именно этот страх по-настоящему нас сближает, делает такими родными, как однояйцевых близнецов в одной утробе.

Сегодня нам не повезло. Хорошо, когда мы рано засыпаем. Но легкомыслие взяло верх, она засиделась в сети, я зачитался какой-то глупой книжкой. И вот уже скоро полночь, а значит, там за окном будет Тот. По виду человек, но мы точно не уверены. Нечто из нашего общего кошмара. Выглядит Тот на вид не очень страшно. Просто старомодно одетый человек в темном плаще и шляпе. В руках трость. Страшнее другое, он по ночам ходит прямо за окном. Но наше окно на пятом этаже! И шаги, слышны гулкие шаги, хоть он и идёт по воздуху.

Жена прижимается ко мне ещё ближе, она дрожит, её кожа вся в пупырышках. Она всегда слышит Его раньше меня. Я ещё не слышу шагов, но ощущаю их, она вздрагивает синхронно с каждым из них. Я не узнаю её лица, сейчас оно кажется маской, искривленной посмертной гипсовой маской, снятой с человека умершего в агонии. Хотя, когда и до меня доносится этот мерный гул, звук шагов, полагаю, мое лицо становится таким же. Тот идет неотвратимо и поступательно. Ему некуда торопиться. А мы с каждым шагом съеживаемся, становимся меньше, слипаемся в один холодный дрожащий комок.

Но шаги лишь прелюдия. Гораздо страшнее, когда они затихают. Тот подошел к самому окну. Что он сейчас делает? Мы уверены, он смотрит, неотрывно смотрит с той стороны. И взгляд его прожигает стекло, прожигает тяжелую ткань шторы. Эта тишина ещё невыносимее шагов. Она так невыносима, что просто необходимо её заговорить, разбавить чем-то. Но простые слова лишь все испортят. Тут нужны слова особые. И я начинаю беззвучно шевелить губами, читать единственную известную мне молитву. Жена читает суру, единственную суру, которую знала наизусть её бабушка. Её всегда читают, когда хотят прогнать шайтана. Наш тихий шелест губ, еле слышное шипение причудливо сплетается в один узор. Церковно-славянский и арабский становятся одним целым, как и мы сами.

Но стоит нам затихнуть, как происходит самое страшное. Это тихий стук. Тот стучит набалдашником трости в стекло. Тихо, еле слышно, но так явственно, словно по костям наших черепов. Один раз… Она впивается мне в руку, судорожно терзает её ногтями. Второй… Мы перестаем дышать. Третий… Потом тишина. Мы лежим не шевелясь. Мы мертвы, кровать наша общая могила. У нас нет плоти, потому мы можем переплестись любой нашей частью тела, даже ребрами. У нас одно сердце. Оно неистово бьется, кажется, сейчас вырвется из общей груди, забьется на полу, словно вытащенная из воды рыба.

А потом снова шаги, Тот уходит. Он уходит! Нет лучшего момента в жизни. Никакое опьянение, никакой оргазм, никакой наркотик не сравнится с этим облегчением. Мы успокаиваемся, мы теплеем, мы, наконец, засыпаем. Её дыхание щекочет мне шею, царапина на руке саднит. Но это не так важно. Тот ушел. В эту ночь он больше не придет.

Она открывает глаза, я вижу, как они блестят в полутьме. Она молчит, но я знаю, что она хочет сказать. Она всегда предлагает одно и то же. Переехать на первый этаж. И она заранее знает мой ответ. Она еще молода, и не понимает. Ещё не понимает, что там внизу, на первом этаже, Тот тоже придет. И это будет гораздо страшнее.

Дед

Я воспитывался в женском обществе. Это так. Но не совсем правда. Конечно, был ещё и дед. Просто он присутствовал как-то незримо, всегда где-то на заднем плане. И без него весь окружающий меня мир был далеко не полным.

Первые мои воспоминания были связаны с тем, как я ждал его с работы. Он спускался по переулку, сворачивал на нашу улицу. Я, завидя его, маленького худого человека в большой серой кепке, бежал ему навстречу, обнимал его. Но вскоре он вышел на пенсию, и его не надо было больше встречать.

Дед был, то ли флегматиком, то ли, как и я меланхоликом. Я никогда не лез в его душу, а без этого их сложно различить. Для чужих и те, и другие спокойны и замкнуты в себе. Помню, когда я расшиб голову, в доме у бабушки началась паника. Мать плакала, бабушка причитала и суетилась, тётя оцепенела от ужаса. Только дед спокойно нашел бинты, наложил повязку и пошел на перекресток, где был таксофон, чтобы вызвать скорую. Телефона в доме тогда у нас не было. Приехали врачи, но случай оказался пустяковым, им не понадобилось даже меня зашивать. Но крови было немало, и потом я неделю ходил с забинтованной головой. Мне это очень нравилось, я был похож на раненного солдата из книжки «Бородино».

А «Бородино» я любил, как и книги вообще. Читать меня тоже научил дед. Как я потом, много лет спустя узнал, он мне с раннего возраста вместо игрушек подсовывал магнитные буквы. Я играл ими, складывал то так, то эдак. И года в два уже знал их все, а в четыре-пять вполне сносно читал, хоть и ленился это делать. Сам он читать очень любил, но довольно своеобразно. С годами у него развился склероз, он тут же забывал прочитанное. Потому он мог читать одну и ту же книгу, вернее серию книг, и каждый раз они были ему в новинку.

Не менее хладнокровен был дед, когда скорая понадобилась ему. У нас в огороде стояла фрезерная пила на специальном столе. В те годы натурального хозяйства, вещь незаменимая. Меня, правда, к распилке дров с помощью этого агрегата не допускали, мал ещё. Но это меня мало останавливало, я так и норовил её включить. Однажды, когда дед меня поймал на этом, он решил воздействовать не криком и наказанием, а живым примером. Он запустил пилу и стал рассказывать мне принцип её действия и те опасности, что она несёт маленьким глупым мальчишкам. Он увлекся, размахивая руками, его указательный палец на правой руки скользнул возле фрезы. Дед неожиданно вскрикнул, схватился за руку, а я увидел, как в траве лежит его палец, который только что был на его руке. Дед быстро пришел в себя, зажал рану, выключил фрезу, побежал вызывать себе скорую. Я долго стоял и неотрывно смотрел на его желтоватый палец с круглым ногтем, что так и лежал в траве, на которой свисали красные росинки. Палец ему так и не пришили, не знаю, по какой причине. Но он с тех пор так и ходил с одной фалангой. А я до сих пор внутренне сжимаюсь, видя фрезу или болгарку.

Дед с бабушкой давным-давно спали в разных комнатах. Я не припомню случая, чтобы они даже лежали на одной кровати. Спальня деда было отдельной маленькой комнаткой. Единственное окно этой спальни вело не на улицу, а на кухню. Как я потом узнал, кухню пристроили позже, некогда это окно действительно было уличным. Я очень любил это место, здесь было всегда прохладно, даже в самую жару, стояли коробы с какими-то старыми вещами. Но самое большое сокровище дедовой спальни это была карта мира. На ней были ещё СССР, ГДР с ФРГ, два Йемена. Но это было не так важно, особенно для того, кто ещё в этом ничего не понимает. Я часами любил сидеть на его узкой одноместной кровати и рассматривать карту. Я то представлял себе, как путешествую. Делаю себе корабль, плыву на нём в Азовское море, оттуда в Черное, оттуда в Средиземное, а там уж и в океан! То придумывал сценарий новой мировой войны, когда мы с Германией тесним французов с англичанами, а наши союзники мексиканцы и кубинцы уже наступают по всему фронту от Калифорнии до Флориды. То просто читал названия стран, городов, рек. Произносил их вслух, играя незнакомыми словами и даже сочинял что-то вроде песенок. «Чжуцзян, Хуанхэ, Янцзы и это всё Китай» — пел я, коверкая ударения в названиях рек ради ритма.

Дед такие вещи одобрял, хотя о географии он мне лекций не читал. Другое дело история. Однажды, я мельком бросил, что не знаю, когда была Первая мировая, и с кем мы воевали. Я знал, что на протяжении истории мы воевали с монголами, псами-рыцарями, Карлом XII, Наполеоном, белогвардейцами и фашистами. Первая Мировая была большим пробелом. Его спокойствие в мгновение исчезло, он был искренне потрясен этим. Мои оправдания, что в третьем классе такое не проходят, его не удовлетворили. Он отправился в сарай и принес оттуда запыленный учебник истории. Раскрыв на нужном параграфе, он горячо тыкал обрубком пальца в факты и картинки. Оказывается, мы и тогда воевали с немцами. Это было весьма и весьма интересно, особенно тогдашняя немецкая форма, их шлемы с пиками. Я так увлекся, что прочел залпом почти весь учебник. Так с тех пор и повелось, когда у нас с пятого класса начался предмет История, я читал учебник заранее, ещё на каникулах, словно увлекательную книгу. Но и конечно, не ограничивался этим, жадно разыскивая и читая самые разные исторические романы, от сложночитаемых балашовских романов о Москве и Великом Новгороде до Дюма, Вальтера Скотта и Пикуля. Превзошел деда я в своих знаниях уже в классе восьмом-девятом. Помню, ковыряясь в бумагах отца, я нашел газету 1905 года. Ужасно ветхую, пахнущую сыростью, с текстом, усеянным твердыми знаками и ятями. На главном развороте был тот самый манифест Николая II в связи с революцией. Я показал её деду, тот попытался прочесть, но со зрением у него было плоховато.

— Там правда как в стишке написано?

— В каком стишке?

— Ну, про мёртвым свободу, живых под арест…

— По сути, да…

Сарай. Сарай после того случая стал моей библиотекой. Дело в том, что наша соседка работала в школьной библиотеке. Книги там время от времени списывали, особенно устаревшие советские учебники. Выбрасывать их было жалко, и она забирала их себе, раздавала соседям. Естественно, что такое количество книг не помещалось в книжные шкафы, и дед размещал их в сарае целыми связками. Плюс, дед тогда был подписан на кучу журналов, которые приходили по почте. «Здоровье», «Крокодил», «Мурзилка», «Роман-газета». После прочтения это все так же складывалось в сарай. Там было темно, пахло керосином и соляркой. Но мне там нравилось. Я мог часами ковыряться в полках, забитых книгами и журналами, вытаскивать их, листать, выносить что-то понравившееся на свет божий. Сейчас я так иногда залипаю в книжных магазинах. Обычно я читал, сидя во дворе, в маленькой педальной машинке, которая давно не ездила. Сначала в ход пошли подшивки журналов, потом очередь дошла до учебников и книг. Конечно, какая-нибудь книга по политэкономии или математике меня мало вдохновляла и отправлялась обратно во тьму. Но среди этого всего попадалась и проза, даже сказки и что-то детское, например «Белеет парус одинокий» или «Гуттаперчевый мальчик». Самой большой моей радостью была находка альманаха с фантастическими рассказами. Там было множество интереснейших рассказов, которые я готов был читать и перечитывать. Годы спустя, найдя этот сборник в сети, я обратил внимание на фамилии авторов. А там были Хайнлайн, Бредбери, Азимов, Ле Гуин, Толкин, Венс. Такие книги я пытался как-то сохранить, переместить на книжные полки в доме. Но они так пропитались сыростью, пропахли керосином, что бабушка или дед отправляли их обратно. Но я не сдавался, вновь вытаскивая их обратно. Особенно ругалась при этом бабушка, которая и связывала макулатуру в сарае в аккуратные стопки веревками. Однажды, я как всегда полез в сарай за книгами и не нашел ни одной своей любимой книги. Кинулся в деревянный туалет, где на ржавом гвозде висели аккуратно порезанные книжные и газетные листки. Но на листках в туалете было написано о том, что учение марксизма всесильно, потому что оно верно. С улицы потянуло дымом. Предчувствуя беду, я бросился туда. Дед стоял перед воротами дома и делал костер, чтобы сжечь в нём сухие листья. В качестве растопки он бросал в огонь странички книг из сарая. И, о, ужас! Тот альманах! От него уже осталась лишь обложка. Все страницы уже потемнели, скрутились, стали таять от нестерпимого жара. У меня в глазах защипало от дыма и обиды.

— Что ты наделал! – крикнул я деду и стал тереть глаза, размазывая влагу. Плакать на улице, на глазах у соседей было стыдно. Дед же смотрел на огонь, потом положил мне руку на плечо и сказал:

— Зато красиво. Глянь, красиво же…

Я поднял глаза. В воздухе летали маленькие кусочки скрученного горящего пепла. Они чуть подлетали вверх, словно обожженные свечой мотыльки, потом падали, осыпались белым прахом. Слова, фантазии, образы на моих глазах оживали, становились горящими точками и исчезали. Они тоже были прахом, тоже были чем-то временным и замшелым, как те старые учебники, набитые старой идеологией. Все важное, всю радость я сохранил в себе, а это был лишь прах. Мертвая оболочка, что так красиво сгорает, растворяется в осеннем вечере. Мы стояли с ним у костра до самой темноты. Он подкидывал в огонь листья, ворошил угли и говорил. Рассказывал о своей молодости, службе в стройбате в далеких сибирских лесах, о том, как он строил дома, сначала двухэтажные, потом пятиэтажные, потом высотки. Как он строил постепенно их с бабушкой жилище, как оно превращалось из саманной хаты в кирпичный дом. Я стоял, смотрел то на огонь, то на его бронзовое в зареве огня лицо и слушал. Его слова, это всё что действительно имело значение. Он их вписал на такие страницы, которые не горят, туда в глубину моей души.

Его мучила астма. С годами все сильнее и сильнее. Под конец он и вовсе начинал задыхаться, когда поднимался от огорода к дому. Он часто лежал тогда в маленькой спаленке с картой мира и хрипло дышал. Книг уже не читал, даже телевизор смотрел с большим трудом. Если и раньше он был малозаметен, то тогда и вовсе стал тенью. Когда он умер, в доме что-то изменилось, что-то ушло. Маленькая спальня была теперь пуста и темна, абсолютно темна. Во время последнего ремонта там заложили окно. Да, и карту давным-давно выбросили. Я больше не решался туда заходить, она теперь казалась мне склепом.

Когда его хоронили, никто не мог толком вспомнить о нём никаких подробностей, хоть какого-то случая из жизни. Для всех, кто собрался, он никогда не был жив, никогда не был человеком. Просто соседом или родственником, тихой незаметной фигурой, с которой здоровались или обращались какой-то шаблонной фразой. Я хотел встать и рассказать, но глянул на их лица и передумал. Пусть это останется со мной. Они ещё пили, когда я вышел на улицу. Была осень, пахло горьким дымом, кто-то вдали палил костёр. Я закрыл глаза и увидел, как пляшут в воздухе горящие кусочки книжного пепла. А ещё вспомнил его фото. Я таким его никогда не видел, ещё молодым, наверно ему там столько, сколько мне сейчас. Но дело даже не в том, спустя годы, я смог увидеть его уже не глазами ребёнка, а как равный. И сразу всё понял. Он стоит, размытый, черно-белый и улыбается, не открывая рта. Взгляд у него немного испуганный и виноватый, улыбка очень робкая, как у стеснительного человека. Он сутулится. Таких людей не замечают, они проживают жизнь малозаметной тенью. Но тем, кому повезло их увидеть настоящими, живыми, уже не забудут никогда. Все-таки он был меланхолик, как и я. Теперь, я в этом не сомневаюсь.

Сыпь

— Ну, рассказывайте! – сказала терапевт, не отрываясь от заполнения бумаг. Она ни разу не посмотрела на Рыжего, с тех пор как он вошел в кабинет. Молоденькая медсестра, которая видимо, не утратила здорового любопытства, и не приобрела достаточно цинизма, смотрела на него испуганно.

— В общем, несколько дней назад… — начал было Рыжий свою историю, но терапевт его перебила:

— Когда точно? Это очень важно для правильной постановки диагноза!

Рыжий смутился и ссутулился ещё больше:

— Пятница… Это началось в пятницу… Кажется…

— Ну… что дальше? – сердито спросила терапевт, продолжая заполнять бумаги, — у нас между прочим 20 минут выделено на каждого пациента!

Позади неё висел постер с главврачом поликлиники, который был прифотошоплен к Президенту. «Выполним и перевыполним майские указы!» — гласила надпись внизу. По надписи ползала большая серая муха.

— В пятницу утром… да, утром… у меня щеки стали жирными и лосниться… Знаете, будто их маслом намазали. Я умылся, но не помогло! Я тёр-тёр, тёр-тёр… И всё бесполезно!

— Угу, что дальше?

— Вечером… от них пошел неприятный запах… Знаете, будто рыбой воняет…

— Да, запах и сейчас чувствуется – согласилась терапевт.

— В общем, меня жена даже выгнала спать на балкон…

— Вы женаты? Дети есть?

— Женат. Детей нет…

— А чего так? Давно уже пора. Вам 30 почти…

— Ну… нет пока возможности… живём с её родителями…

— Эх, молодежь… я вот тоже жила со свекровью! И ничего! Двоих родила, воспитала… И не было тогда памперсов, смесей! И декрет был год всего! И ничего, жили! Рожали!

Терапевт замолчала, тяжело дыша. Лицо её стало красным, глаза гневно блестели под очками. Рыжему стало немного стыдно за себя. Но успокоившись, или заметив в глазах Рыжего некоторый намек на раскаяние, она продолжила:

— Так, ладно, что там дальше у Вас?

— А потом наутро…

— Утро субботы?

— Да… утро субботы… вскочил первый прыщ на щеке. Потом, ближе к обеду ещё один… А к вечеру у меня все щёки уже были в них…

— Температура, рвота, диарея?

— Не… ничего такого… Просто вот эти прыщи… И чешутся…

— Сыпь! Правильно говорить сыпь!

Рыжий согнал с щеки муху, которая заинтересовалась его сыпью. По крайней мере, гораздо больше, чем терапевт. Когда Рыжий случайно задел один из прыщей, тот отвалился, упал на стол. Медсестра испуганно ойкнула.

Прыщ, больше похожий на янтарно-красный прозрачный шарик, покатился по столу, подпрыгнул, и оказался прямо в тетрадке, перед терапевтом. Та пошевелила своим длинным носом, словно мышь, взяла шарик пинцетом, снова понюхала, посмотрела сквозь него на свет. Потом неожиданно положила его в рот. Медсестра оцепенела.

Терапевт издала чмокающее-дегустирующие звуки и впервые посмотрела на Рыжего, слегка сдвинув свои очки.

— Молодой человек! Вы что решили нас разыграть? Думаете, это смешно?!

— Нннет… не дддумаю…

— Вон из моего кабинета!

— Но что… что случилось? Не понимаю…

— Зачем вы себе на щеки нацепляли икру?!

— Кккакую икру?

— Красную икру!

— Но… я… не понимаю…

— Зато я всё поняла! Убирайтесь отсюда! Вы что, больничный решили сделать липовый?! Так, лучше надо было подготовиться! В крайнем случае принести мне икру! Но не на щеках!

Медсестра испуганно косилась на дверь, словно ожидая, что сейчас в их кабинет ворвется съемочная группа с криками: «Это розыгрыш!». Но ничего такого не произошло. Рыжий, вскочил, и в ужасе побежал прочь. Серая муха, утробно гудя, последовала за ним.

— Катенька, пока не зови следующего… И накапай мне… Нет, не валерианы!

***

Рыжий бежал по спальному району, ныряя то в одну арку, то другую. Проведя всю жизнь в этом панельно-пятиэтажном мире, он легко ориентировался в этом лабиринте. Сейчас было буднее утро, почти все его жители, кроме мамаш с колясками, алкашей, дворников и ворон, были уже на работе. Потому никто не видел его стыда, никто не обращал внимание на его отвратительную красно-оранжевую сыпь. Лишь серая муха, что преследовала его неотступно.

Рыжий был вовсе не рыжий. Просто у него была такая фамилия, а так он был обычным беспородным шатеном. Фамилия эта никому не нравилась. Жена наотрез отказалась её брать.

— Я что, самая рыжая? – говорила она ему. Она тоже была шатенка, но красилась то в радикальную брюнетку, то платиновую блондинку. Рыжий заметил, что это как-то связано с переменами в её настроении. Когда она была блондинкой, в ней доминировала энергия Ян, она была добра, весела, бывало, даже шутила. Когда она становилась брюнеткой, в ней начинала доминировать темная энергия Инь, она становилась плаксивой, стервозной и какой-то невероятно упрямой. Сейчас, уже два месяца, она была во власти тёмной стороны. Что ещё хуже, сейчас у неё не ладилось с постоянной работой, и она сидела дома, время от времени фриланся. Или фрилансируя. Тут все зависело от текущего цвета волос.

Когда Рыжий поднялся в квартиру на 4-м этаже, где он жил с ней и её семьей, все были в сборе, на кухне. Глава семейства, Степан Игнатич чинно разливал всем чай из огромного заварного чайника. Валентина Ивановна нюхала его и морщилась.

— Что это за обойный клей? – спрашивала она низким грудным голосом.

— Это пуэр! – объясняла ей Ника, младшая сестра жены Рыжего, тщедушная очкастая студентка.

Жена Рыжего, Вера, сидела и задумчиво смотрела в окно на заросший деревьями двор.

— Это запах самой нашей земли! Полезный фермент, так сказать! – меж тем говорил Степан Игнатич, — и для половой сферы это самое… хорошо.

— А тебе лишь бы это самое! Не буду я твои ферменты пить!

Когда Рыжий вошел на кухню, все удивленно обернулись, будто он их застал за чем-то постыдным и незаконным.

— Тебя не госпитализировали? – спросила Вера тревожно-нахмуренно.

— Ура! – прокричала Ника, просияв.

— Так как же так? – заколыхалась Валентина Ивановна, — его же нужно изолировать! Это ж инфекция! Я сама всю ночь кашляла!

— Да ты кашляешь уже лет 20! – возразил ей Степан Игнатич, — надо тебе климат помягче, вот и не будешь кашлять!

— Помолчи, старый! Мы уже извели все сбережения на участок под Геленджиком! И что? Там ни воды, ни газа, ни света!

— Зато природа! И море!

Казалось, вся семья забыла о его существовании, кроме Ники, которая смотрела на него влюбленно-сочувственно. Рыжий присел на краешек стола, отхлебнул тёщиного пуэра. Было и правда гадко, Степан Игнатич его явно перезаварил.

— Так что врач сказал? – спросила наконец Вера.

— Что… что это… икра…

— Какая икра?

— Красная…

Вера надула губы в своей манере:

— Что за бред!

— Надо пожаловаться на неё главному! – прибавила Валентина Ивановна, — они, что там пьяные на работу ходят!

— Может обкуренные… – предположила Ника, — уйди, гадость!

Она взмахнула своей тонкой, почти прозрачной рукой, отгоняя от лица Рыжего муху. От её легкого касания, несколько шариков на щеке отвалились и покатились кто по столу, а кто и по полу. Упавшие на пол в мгновение сожрала рыжая кошка Клара.

— Кларочка! Фу! Нельзя! – запричитала Валентина Ивановна.

Но Клара никогда не отзывалась на своё имя и вообще в большинстве случаев игнорировала хозяев, живя в квартире, словно в диких джунглях. Когда тёща попыталась её схватить, она извернулась, оставив в её руках клок свалявшейся шерсти и скрылась под газовой печкой.

Между тем, Степан Игнатич с интересом смотрел на тот шарик, что упал на стол. Он в свое время служил во флоте, на Камчатке. Потому в семье считался экспертом по морепродуктам и по завязыванию узлов морским способом. Он осторожно подцепил шарик на чайную ложечку и лизнул. Потом отправил ложечку в рот. Все оцепенели.

— Икра! – крикнул он, — кетовая!

— Что за бред! – повторила Вера.

— Вкусная! – сказала Ника, съев несколько икринок прямо с щеки Рыжего, — только несоленая!

***

Рыжему никогда не приходилось быть в центре такого внимания. Обычно его мало замечали, даже Вера увидела его впервые, столкнувшись с ним, буквально лбом. В семье жены он считался младшим ребенком, даже младше, чем студентка Ника.

Но сейчас, он сидел в зале, так называли самую большую комнату в квартире со шведской стенкой и телевизором, и был окружен со всех сторон галдящим семейством.

— Это ж… феномен… научный феномен! Нужно тебя этим показать… с Рен-тв! – кричал Степан Игнатич.

— Ты чего, старый! Надо её продавать! Не черная, конечно, но тоже ничего! Заработаем тогда на ещё одну квартиру, сдавать будем! – возражала Валентина Ивановна.

— Лёш, повернись вот так! Мы из тебя сейчас сделаем звезду Инстаграм! — сияла Ника, пытаясь поймать его лицо в объектив телефонной камеры.

Об его ноги в тапочках Степана Игнатича терлась неожиданно подобревшая Клара и пронзительно мяукала.

Только Вера сидела, упрямо качала выкрашенной в черный челкой и упрямо твердила:

— Это бред! Бред… Бред…

— Так! – скомандовал Степан Игнатич, — надо собрать урожай, так сказать! Валя, неси какую-нибудь тару!

— Тебе чего? Баночку? Тарелочку?

— Лучше баночку!

— Так нет баночек! Верка все повыкидывала пустые! Я ж говорила ей, что пригодятся!

— Ну, неси тарелочку! Чего тогда спрашивала!

— Несу, уже несу!

— Так, Лёша, а теперь совместное селфи!

— Ника, а ну брысь, всю икру осыплешь!

Воцарилась тишина. Все замерли, наблюдая как Степан Игнатьич, осторожно, ложечкой, собирал с щёк Рыжего икринки.

— Смотрите! Целая тарелка с горкой! Это ж огого! Теперь в рассолчик её и эх! Вкусно, питательно, и для этого самого полезно!

— Тебе лишь бы это самое, старый!

— Сама ты старая, я младше тебя на два года!

— Вот, потому, гормоны ещё играют!

— Да ты меня до себя уже 5 лет не пускаешь!

— И правильно! Нечего там ковыряться своим крючком!

— Вон и Алексей смотрю Верку уже не каждый день! А время-то капает! Внучки сами не сделаются!

— Фу, папа! – крикнула Ника, — что за гадости!

— Какие внучки, старый! У нас и так не протолкнуться в жилплощади!

— Так в Геленджик поехали, а квартиру детям!

— Ты совсем из ума выжил, старый!

— Сама ты! Ты… ты… старая кошелка!

— Да я тебя!

От удара Валентины Ивановны, Степан Игнатич отлетел в сторону, тарелка упала на пол. На рассыпавшиеся икринки набросилась, яростно рыча, Клара.

— Клара! Фу! Нельзя!

Но эту кошку уже нельзя было остановить.

Вера вскочила:

— Хватит! Хватит бредить! Вы все… все бредите!

Она выскочила из залы, громко хлопнув дверью.

— Вся в тебя… стервоза… — сказал Степан Игнатич, не вставая с пола.

— Да в меня! С характером! – гордо выпятила огромную грудь Валентина Ивановна.

— Разведись ты с ней… Она тебя не ценит… — тихо сказала Рыжему Ника, — и женись на мне… через год… Когда мне 18 исполнится… Ой… смотри у тебя опять икринка вылезла!

Рыжий сидел молча, его жирные лоснящиеся щеки зудели. Он хотел впиться в них ногтями, разодрать до крови, с разбегу прыгнуть в окно. Или повеситься, завязав петлю искусным морским узлом по методу Степана Игнатича.

— Ой, ещё одна!

Ника съела обе новые икринки прямо с щеки.

— Вкусно! Давай ещё!

Квок

— Квок, квок, квок!

— Шлеп, шлеп, шлеп!

— Плечо ровнее! Давай ещё!

— Квок, квок, квок!

— Бульб, бульб, бульб!

— Мягче! Мягче надо! Ещё!

— Квок, квок, квок!

— Квиль, квиль, квиль!

Дядь положил свой квок на колени. Витя оправдывался, опустив глаза:

— Я просто с отцовой лодки приноровился… Там борта другие.

— Ничего, научишься… — ответил Дядь, — просто не зажимай. Не зажимай. Квокать это как песню петь, понимаешь?

Витя кивнул. Хотел бы он сказать, что он думает об этом всем. Но Дядь — друг отца, с ним особо не пособачишься. Хотя желание было. Зачем ему квокать, если для этого достаточно одного человека? Дядь-то умеет. Витьку и не зачем. Но он знал, что Дядь превращает каждую рыбалку, особенно на сома, в обряд, священнодействие. Песни петь… Смысл же просто рыбу подманить. А Дядь развел тут магию какую-то. Ладно, раз пообещал отцу, придется потерпеть. Рыжее солнце уже наполовину скрылось за яром, поросшим сосняком. По реке шла мелкая волна, которая покачивала привязанную лодку. Кроме них на причале никого не было.

— Я понимаю, — прервал тишину Дядь, — тебе сейчас нелегко.

Витя ничего не ответил. Да что он вообще понимает, этот старый перд! Одна рыбалка на уме. Видимо, с возрастом мозг у людей размягчается. Вот у Витька действительно взрослые проблемы. Отца готовили на операцию, причем в районной больнице таких операций не делали. А чтобы попасть в областную, пришлось много бегать, давать кому надо. Впрочем, и это не всегда спасало от каких-то бумажек и справок. Мать вся испереживалась и тоже слегла. Бабка давно уже была в немощном состоянии, заговаривалась, называла то отца, то Витю именем деда. А бывало наоборот, никого не узнавала. Кричала при виде домашних, чтобы они уходили с её дома, а то она милицию вызовет. Но хорошо, что хоть не лежачая. И пенсия, какая-никакая капает. Вите из-за этого всего давным-давно было не до рыбалки. Но в крайний раз, когда он навещал отца в больнице, тот сказал ему:

— Скоро начнётся сезон. Пойди до Дядя… Скажи, что я тебя взамен прислал…

— Бать, да какой Дядь! Ты чё!

— Не перечь старшим! Я тебе говорю, пойди до Дядя… Ты… ты ему поможешь…

— Бать… может давай ты выпишешься… Тогда вместе и пойдём. В ночную, как раньше, а?

— Иди до Дядя! А иначе, может и не доведется нам больше никуда ходить.

Витя уже дома, пересказал разговор матери. Та зашлась тяжким кашлем, а потом сказала:

— Раз отец говорит, иди.

— Да как тебя с бабкой оставлять?

— Ничё, перетерпим! Иди!

В комнату вошла бабка. Она что-то искала, противно шурша. Мать с Витей, она, как водится, не замечала.

— Леська! – неожиданно гаркнула она. — Леська!

Так звали её давным-давно умершую сестру.

— Леська, ты куда мою фату дела, шалашовка?

Витя с матерью замерли, словно боясь, что она их заметит. Бабка прошла и остановилась, глядя прямо на Витю. Однако, как будто бы, его не видела.

— Леська! Хватит шутковать! Я замуж иду! Куда фату дела?

Бабка помолчала, словно прислушиваясь. Витю пробрало холодом, обожгло льдом от копчика до затылка. Ему на мгновение показалось, что в бабкиных глазах отражается вовсе не он… а кто-то другой.

— Как за кого! – неожиданно каркнула бабка, Витя от неожиданности подпрыгнул, и упал на кровать матери.

— Знамо за кого! За Кузьмича иду! Будем жить-поживать, муку молоть, деток растить! Малёчков-икренят!

Неожиданно её глаза заблестели, словно прозрели. Она поморгала ими, немного прослезилась, обмахнулась.

— Витенька… Маленький… Витенька… Пойди до Дядя, скажи, чтоб до Кузьмича меня отвёз!

Витя продолжал сидеть в оцепении, мать тоже казалось, не дышала.

— Ой, а вот и фата моя! – обрадовано сказала бабка, замотав голову в оконную занавеску, — Красота! Красота какая!

И Витя пошёл к Дядю. Только не домой. Дом его на отшибе всегда пустовал, Витя, сколько себя помнил, никогда не видел Дядя там. Дядь всегда был на реке, в лодке. Или на причале, куда он её привязывал. И никто из местных не смел её угнать. Дядя здесь уважали и побаивались. И никто не знал, как его зовут. Все деревенские привыкли обращаться к нему «Дядь, а дядь?».

Дядь был крепким коренастым мужиком средней старости. Волосы его были неопределенно-пепельные, на таких седина не видна. Глаза мутно-бесцветные, словно вода в местной реке. Лицо неподвижное, как застывшая маска. На таком лице редко образуются морщины, поскольку оно редко напрягает те или иные мышцы. Иной незнакомец дал бы Дядю 50-60 лет, но Витя помнил его с самого детства, и его отец тоже. И он уже тогда был таким.

В деревне любили порыбалить. Щукой, налимом, даже жерехом никого было не удивить. Но самым легендарным из рыбаков был, конечно, Дядь. Он без добычи не оставался никогда. Его улов всегда оказывался самым богатым, более того, самым стабильным. У Вити не было на памяти такого случая, чтобы Дядь возвращался пустым. Дядь был здесь своего рода легендой. Жил он один, семьи никогда не было, его слишком боялись, чтобы водить дружбу. А вот лодка его была трехместной. Потому он брал с собой в ночную рыбалку ещё двух рыбаков с деревни. Когда Витя был маленький, среди мальчишек и молодежи это считалось своего рода честью, рыбалить с самим Дядем. Ещё более престижным считалась, когда Дядь шёл квочить сомов. Туда он брал лишь избранных. Таким избранным много лет подряд был отец Вити. И вот теперь, он отправил сына вместо себя. Только Витя после учебы и работы в городе смотрел на это всё уже другими глазами. Все это ему казалось детскими играми выживших из ума стариков. Но Витя дал обещание. Когда он передал Дядю слова отца, тот долго смотрел ему прямо в глаза.

— Квокать можешь? – спросил он.

— Да, батя научил…

— Добро. Пойдём через пару дней, когда луна в силу войдёт.

Витя уже собирался уходить, когда Дядь бросил ему вслед:

— У нас третьего нет. Приведи третьего!

Ещё чего не хватало! Ему надо, пусть сам ищет. Но с Дядем спорить Витя не решился. Оставалась какая-то робость перед ним, что Витя унаследовал с самого детства. К тому же, если будет третий, не надо оставаться с Дядем наедине. Ладно, поищем, раз уж так.

Это оказалось непростой задачей. Мужиков в деревне было не так много. Кто-то умер, кто-то спился, кто-то уехал. К тому же тут нужен был с опытом квочения. Витя обежал почти все дворы, но у всякого находилась причина ему отказать.

— Я бы пошёл… — виновато говорил дядька Макар, — да за удобрениями надо ехать…

— А я сутки-трое, на элеваторе, — говорил Лёха, — как раз моя смена.

А его старый кореш Костя вообще встретил его на костылях, с загипсованной ступней.

— Да, по пьяни вчера с моста свалился. Сам понимаешь, зарплату дали за два месяца, – сказал он.

Витя уже отчаялся, когда в его кармане тренькнул телефон. Он достал, там было уведомление. Некий Ратмир Голубев желал добавить его в друзья. Знакомая фамилия. А вот рожа нет. Какой-то тип с черной окладистой бородой, в подпоясанной вышиванке. Вся стена засрана какими-то ведами, рунами, сварогами, дажьбогами, коловратами. Все-таки, знакомые глаза. Карие, блестящие, словно слегка смеются. И зубы. Здоровые, как у лошади. На всех фотках скалится. Стоп… Ну, конечно! В техникуме вместе учились. Не прям в одной группе, он в параллели был. Пересекались, бухали… Только он тогда без бороды был. И менее плотный. И звали его не Ратмир, а вроде Андрюха. И тогда он в черной майке ходил с какими-то патлатыми металлистами. Правда, под конец ударился в религию. Витя, когда его крайний раз видел, года два назад, он с деревянным крестом на шее ходил, правда, бороды ещё не было. Что он говорил тогда? А, что мол он не просто православный, а этот… старообрядец. Ну и чертило, все-таки! Когда Витя подтвердил, что они друзья, он сразу написал:

— Витёк, как оно?

Витя не был настроен особенно разговаривать, но следуя то ли догадке, то ли просто по инерции, ответил:

— Норм, на рыбалку собираюсь.

— Ух, ты! А на кого?

— На сома, на квок.

— Меня не возьмешь? Давно хотел поквочить!

Это всё и решило. Жил Ратмир-Андрюха в областном центре, но Витину деревню неплохо знал. По его словам, они неподалеку в лесу устраивали какой-то фестиваль. Они обсудили детали и договорились встретиться прямо на причале. И вот солнце уже почти скрылось за сосняком, а Ратмира всё не было. Витя злился. Причем, непонятно на кого больше: Дядя, Ратмира, отца или себя.

— Чуешь? – неожиданно нарушил тишину Дядь. — Земля дрожит…

Витя никакой дрожи не чуял, тем более, сидя в лодке. Но вскоре услышал рокот двигателя, шелест гравия под шинами. В вечернем сумраке блеснули огоньки-фары.

— Эй, люди добрые! Есть кто? – раздался знакомый голос, когда смолк двигатель, хлопнула дверь, пикнула сигналка.

— Квак, квак, квак! – ответила ему лягушка из камышей. Её подруги в банке у Дядя беспокойно заерзали.

— Мы здесь, в лодке! – крикнул Витя, привстав.

— Ага, иду! Фонарик забыл, спешил…

По доскам причала застучали тяжелые берцы. Как-то непривычно, чуждо. У местных сапоги обычно резиновые или что попроще. Причал жалобно заскрипел, потом хрустнул. Обладатель берцев вскрикнул и грохнулся.

Витя вспрыгнул на причал, подбежал к Ратмиру. Тот шипел и вытаскивал ногу, которая провалилась между гнилыми досками.

— Здорово, Витёк! – сказал он, скалясь своими лошадиными зубами, — видишь, как меня местный Хозяин встречает! Ну, ничего, познакомимся. Задобрим!

Он вытащил ногу в берце, осмотрел свои камуфляжные штаны. Он вообще, в отличие от фоток в соцсети, весь был одет в камуфляж, а на голове камуфляжная панама. Из всех его сварогов-дажьбогов был только амулет на шее в виде кожаного мешочка. Ратмир встал, поднял удочку и похромал к лодке, стараясь идти осторожнее. Берцы его стучали уже не так бесцеремонно. Шелестели камыши, трещали сверчки, квакали лягушки, зудели комары, отрывисто пищали летучие мыши, время от времени плескала хвостом рыба.

— Здорово, отец! – сказал Ратмир и поклонился в пояс Дядю, — меня Ратмиром зовут!

Дядь промолчал, только хлюпнула мелкая волна о борт лодки.

Ратмир вместо того, чтобы сесть в лодку, дошел до края причала, полез в карман, достал смятую пачку «Беломора», вынул несколько сигарет. Он разорвал бумагу, присыпал воду табаком, будто посолил. При этом он что-то бормотал себе под нос. Ветер снёс большую часть табака на причал, запорошил его берцы. Но Ратмир не обратил на это ни малейшего внимания.

— Ты чё это крошишь? – спросил Витя, которому было невыносимо на это смотреть.

— С речкой знакомлюсь. И Хозяина речного задабриваю. А то не примет, ведь…

Витя испытывал смесь недоумения и стыда. Вот это будет рыбалочка. Эти двое стоят друг друга.

Дядь смотрел исподлобья и, как показалось Вите, ухмыльнулся в свои усы цвета речной тины.

— Ну, ты все, закончил? А то пора уже.

— Эх, Витя… ты вроде и деревенский, а далёк от Традиции… от Предков… Ты стесняешься. Все стесняются. Но я вас не виню. Столетия рабства во Христе и большевизме так просто не изжить…

— Ты вроде сам был этим… страстотерпцем…

Ратмир противно заржал:

— Старообрядцем! Старовером я был! Истинным, так сказать, православным. Но это в прошлом.

— Чё так?

— Они, конечно, намного ближе к Традиции, чем эти… рабы христовы… но все равно, слишком отравлены чуждым заморским ядом… Помыкался я в их общине полгода, и ушел. В лес. И там, в лесу, открылись мне боги, что были скрыты… Род и Велес… Макошь… Перун… даже Чернобог.

— У тебя сигареты ещё остались? – прервал его неожиданно Дядь.

— Ага! Вот, отец! Кури, на здоровье! И ты, Витёк!

— А ты чего?

— Да я бросил! Ещё тогда, в техникуме.

— А чего таскаешь тогда с собой? В воду бросать?

— Конечно! В чужую воду нельзя заходить, пока хозяина не задобришь! Я как-то полез в озерцо, там, возле общины. Так он меня едва не утянул!

— Кто?

— Кто-кто! Хозяин местный!

— Типа Водяной?

Ратмир неожиданно приложил палец к губам и шикнул. Потом заговорщически придвинулся к Вите и Дядю и зашептал:

— Нельзя его так называть… Не любит он того… Только Хозяином или Царем…

— Тьфу ты, – отозвался Витя.

— Не плюй в воду, – строго сказал ему Дядь. Он докурил свою папиросу до половины, притушил и спрятал в один из карманов. Кивнул Вите на якорь и веревку, что держала лодку у причала. Витя поднял якорь, Ратмир отвязал веревку.

— В общем, я теперь без сигарет и этого амулета никогда на воду не выхожу… — рассказывал он между делом.

— Чё за амулет? – без особого любопытства спросил Витя.

— Там Петров крест, трава такая. Знаешь?

— Не, у меня по биологии всегда трояк был…

— Да, причем тут биология! Это же знания Предков!

Когда они закончили, Дядь начал заводить мотор.

— Поехали, что ли! – сказал он.

— С нами Род! – отозвался радостно Ратмир. Он ещё что-то говорил, но его слова уносил ветер и заглушало рычание мотора.

Уже стемнело, вышла луна. Ещё не полная, но близкая к этому. «В силе», как говорил на такую луну Дядь. Ветер стих, река превратилась в черную блестящую гладь, которую резал пополам ножом острый лодочный нос. Витя раскраснелся, щеки пылали. Он больше всего на свете любил ночную рыбалку. Все дневные проблемы, неурядицы, обиды, оставались там. В свете дня и на берегу. Сейчас были только летняя ночь, луна и мелкие брызги, что приятно холодили его лицо. Ночью можно спрятаться от всего плохого, словно под одеялом.

Даже сам процесс ловли не столь увлекал его. Он украдкой посмотрел на Дядя и Ратмира, словно желая удостовериться в том, что они разделяют его восторг. Дядь сосредоточенно вёл лодку, лицо его было неподвижно. Однако ноздри его широко раздувались, он буквально дышал этой ночью. Даже его мутные глаза, казалось, блестели. Ратмир был похож на собаку, которая высунулась из окна машины на полном ходу. Разве что язык не свесил набок. Он иногда что-то восторженно говорил Вите, но тот к счастью его не слышал. Дядь все же получше, не такой болтливый.

Лодка остановилась, Дядь заглушил мотор. Хорошее место, здесь река была довольно узкой, рукой подать до обоих берегов, но при этом глубокой.

— На что ловим? – спросил Ратмир.

— На лягушек, – ответил Дядь.

— Добро, — обрадовался Ратмир. – Но если что, я свою привез. Тут всего понемногу. Сом, он гурман. Сегодня живца ему дай, завтра червей, послезавтра он уже кальмаров желает!

Дядь снова усмехнулся в усы.

— За наживку не волнуйся. У нас сегодня самая лучшая…

— Доверься этим… как их… знаниям Предков, – сказал Витя, вытаскивая лягушку из банки с мутной речной водичкой.

— А вы чего, фонарик тоже не взяли? Я забыл вот… Как наживку сажать? – засуетился Ратмир.

— Луна в силе. Вон как светит, – ответил Дядь. Этого ещё не хватало. Витя если бы знал, захватил бы фонарик. Ну что за дурдом!

Но сноровка не подвела. Витя зацепил большой крючок за правую лапку. Ратмир долго пыхтел, ковырялся, подсвечивал себе телефоном. В конце концов, зашипел, выронив лягушку в воду. Впотьмах он уколол себе палец крючком, закапала кровь. Повезло ещё, что насквозь не проткнул. Крючок на сома и крючком язык не поворачивается назвать. Крюк. Настоящий крюк. Пока Ратмир перевязывался, поминая древних богов, Витя нацепил лягушку и ему. Только за левую лапку. Дядь всегда цеплял только за спину. Но тут нужна была сноровка, чтобы не повредить хрупкий лягушачий позвоночник. Лягушка должна быть жива. В детстве Вите их было немного жаль. Ему даже казалось, что она смотрит на него жалобно, как та царевна из сказки. Он представлял, как приближается к ней, трепыхающейся, огромная тёмная громадина. Как надвигается на неё черная пасть, похожая на огромный открытый саквояж. У бабки был такой: когда она его открывала, маленький Витя всегда плакал от страха. Ему казалось, что он сейчас затянет его в себя, как в черную дыру. Раз! И темнота.

Темнота. Луну на несколько мгновений закрыло что-то тёмное. Неужели облако? Послышалось три всплеска. Все трое закинули удочки. Настало время квокать. Ратмир достал свой квок. Деревянная ручка, дюралевая пластина с пятачком на конце. Обычная приблуда из рыболовного магазина. Витя достал отцовский, из цельного куска дерева. Когда Дядь достал свой, у Ратмира глаза на лоб полезли от восторга:

— Ого! Вот это винтаж! Это же из коровьего рога! Прям как в книжке! Можно глянуть?!

— Руки убери! – сказал Дядь резко. Витя знал, что свой квок Дядь никогда не дает никому в руки, даже тем, кому доверяет. Впрочем, он и не доверял никому, кроме, может, отца Вити.

— Прости, отец… просто это… это круто!

Вообще, квокать достаточно и одному человеку. Но Дядь придавал этому большое значение. В его лодке квокать полагалось всем. Отец, который рассказывал об этом Вите, предполагал, что Дядь во многом и рыбалку затевает ради этого процесса.

— Ну, что начали! Вить… ты не зажимайся…

Дядь всегда квокал первым:

— Квок, квок, квок!

Потом он кивнул Ратмиру. Тот квокал довольно уверенно, хоть и без необходимой мягкости:

— Квок, квок, квок!

Наконец, пришла очередь Вити. Он попробовал расслабиться, закрыл глаза и почувствовал, как ужин клокочет у него в желудке.

— Биль, биль, биль!

— Добро! – сказал Дядь, словно, не обратив внимания на очередной Витин провал.

Теперь надо было немного подождать поклевки. Если нет, квокать ещё. Насколько Витя знал, квок при погружении в воду, создавал пузырек, который лопался с этим самым звуком. И звук каким-то образом приманивал сомов. Причем, никто точно не знал, что они такого в нём находили. Одни говорили, что так сомиха подзывает к себе сома, другие, что так под водой квакают лягушки. Но отец говорил, что это все ерунда. Квокание это песня. Древнейшая песня, которую все уже забыли, кроме сомов. И когда мы квокаем, они плывут, чтобы подпеть. Подхватить этот старый-старый мотив, который старше всего человечества вместе взятого. Но Витя знал, что рыбы любят поговорить.

Он представлял себе, как там под водой сотни рыб пищат, трещат, жужжат, даже лают. И все вместе они поют. Поют великую речную симфонию, где главная партия, конечно, принадлежит сому, хозяину и царю реки. И их квокание это не совсем песня, а скорее такое приглашение, аплодисменты. Витя погрузился в эти мысли, эту атмосферу, эту ночь. Именно из-за этого он всегда любил рыбалку. Ночь, тишина, отец курит и негромко рассказывает о чем-то. Не так важно о чем. Главное, его голос и эта ночь, которая обволакивает тебя, заворачивает в темное одеяло.

Но Ратмир обладал уникальной способностью это всё разрушать.

— Отец, — спросил он, — а какая тут глубина?

— Метров шесть, может семь, – отозвался Дядь.

— Эх, жаль эхолота нет…

— К чему он? В том то и смысл рыбалки, чтобы получать рыбу в дар. А так, будто на витрине, в магазине…

— Твоя правда, отец… Вот, Витя, слышишь, устами отца говорит сама мудрость Предков!

— На сома ходить лучше всего, – сказал Ратмир, снова вырвав Витю из грёз. Витя поморщился, как всякий городской, Ратмир ставил ударение на букве «о». Деревенские всегда говорили «на сомА».

— Почему? – спросил Витя без особого интереса.

— Это же не рыбалка даже! Настоящая охота! Такую здоровую рыбину одолеть. Тут богатыри нужны. Борьба! Хтонические мотивы опять же!

— Хронические?

— Хтонические! Ну, древние, почвенные. Битва светлого небесного бога с темным чудищем из воды. И наш отец-Перун он…

— А как же твоё «Хозяина задобрить»? Или ты просто его развести решил? – прервал его Витя.

Ратмир замолк и испуганно стал щупать свою грудь, пока не схватился за мешочек с чудо-травой.

— И то верно… И то верно… Забываюсь иногда… — забормотал он.

Дядь поднял свой квок.

— Квок, квок, квок!

— Квок, квок, квок!

— Твин, твин, твин!

Витя от досады едва не уронил свой квок в воду. Опять не вышло как надо. Почему его это волнует?

— Я, кстати, в первый раз квочу, – сказал неожиданно Ратмир.

— А где ж ты так научился? – спросил Дядь.

— Да, ролики смотрел… Тренировался. Неплохо вроде выходит, да?

Дядь кивнул. Витя почувствовал укол то ли ревности, то ли обиды. Вернее, странного ощущения, что сейчас в этой лодке именно он, Витя, в меньшинстве.

— Я после того случая… Ну, когда меня чуть не утянуло на озере, спать не мог. Все мне снилась вода и тёмная такая пасть… как… как знаете такой старый чемодан на застежке?

Витя вздрогнул:

— Саквояж, что ли?

— Во-во, он! И я хоть и молился богам, и жряхал… а все равно… каждую ночь… А потом мне был дивный сон. Вижу я как, витязь в сверкающих латах спускается с неба. В руке его молот. А из воды вылазит чудо-юдо. Страшное, тёмное… злое. И вот витязь размахивается своим молотом и бьёт чудище, поражает его. А потом яркая вспышка. И я просыпаюсь.

— А при чем тут квочение-то?

— Ну я после сна ходил весь в думах… Потом стал втыкаться в ролики на телефоне. И первым мне попался как раз про квочение… И тут я понял, к чему сон был. Это мне Перун подсказал, как свой кошмар победить…

— У тебя клюет! – прервал его Дядь, — давай, подсекай!

Ратмир дернул удочку. Катушка затрещала, разматывая леску. Рыба, огромная рыба тянула её ко дну.

— Подматывай, подматывай!

Ещё одним правилом Дядя было такое, что тот, у кого клюет, должен вытащить рыбу сам, прочие рыбаки не должны ему помогать. Впрочем, давать советы не возбранялось.

Новенькая японская удочка из углепластика гнулась под весом огромной рыбины.

— Я так не вытяну… — задыхаясь, сказал Ратмир, — надо к берегу подтащить!

— Давай-давай, – сказал только Дядь, — сегодня твоя масть!

Ратмир весь взмок, панама его упала с головы, борода растрепалась.

Он подтянул леску, Витя в свете луны увидел огромную рыбью голову. Сом яростно сопротивлялся, но крючок застрял где-то в глубине огромной пасти. Ратмир дернул, подтянул голову к самому борту. Глаза Ратмира блестели. Его лошадиная улыбка превратилась в жуткий озлобленный оскал. Одной рукой он полез в свой рюкзак. Он снова дёрнул, а потом ударил сома по голове. Молотком. Обычным молотком, который он достал из рюкзака.

— Чвак, чвак, чвак! – сказал молоток, ударяя по огромной рыбьей голове.

Ратмир в этот момент рычал, глаза его сделались совсем безумными. Оглушенный сом дернулся, Ратмир от резкого рывка упал, окунулся лицом в воду. Витя вскочил, схватил его подмышки, дернул на себя. Лодка качнулась, Витя упал на спину, сверху на него едва не рухнул Ратмир. Однако, он сумел обрести твердь, расставил ноги, дернул, с надсадным криком схватил сома и резким рывком перевалил его через борт. Большой рыбий хвост хлестнул Витю по лицу, оставив мокрый жирный синяк. Витя встал, Дядь смотрел на него неодобрительно. Не стоило помогать этому чертиле. Не стоило.

Ратмир поднял сома за жабры, тот уже не сопротивлялся. Это была крупная рыбина, размером в половину роста рыбака.

— Аррррр! – рычал Ратмир, словно утратив способность членораздельно говорить, – аррррр!!!! Вот я тебя и поймал… Хозяин мать его… реки! Слава Роду! Слава Перрруну!

Ратмир поднял голову к лунному небу и по-волчьи завыл. Витя сидел, с отвращением стирая с лица сомий поцелуй. Ратмир опустил добычу. У него вся борода была вымазана слизью, мешочек-амулет куда-то пропал, видимо, сорвался с шеи во время борьбы. Но Ратмир этого не замечал. Он пребывал в какой-то безумной эйфории.

— Это непередаваемо, – сказал он, — непередаваемо… Как гора с плеч.

— Хороший улов, — сказал Дядь, — килограмм 15 будет.

— Я его в жертву… в жертву принесу, как вернемся!

— Это уж твоё дело…

— Я теперь не боюсь!

Он поднял над головой окровавленный молоток.

— Я тебя не боюсь, хтонь! Не боюсь тебя, темный бог! Я не боюсь тебя! Ты не хозяин! Ты просто… просто скользкая рыба!

Ратмир умолк, тяжело дыша. Стало тихо. Удивительно тихо.

— Квооок… квооок… квооок!

Витя вздрогнул. На их лодке никто не квокал. Не было поблизости и других лодок. Да звуки какие-то другие. Более глухие, более тягучие. Откуда они? Неужели… неужели из-под воды? Витя похолодел. Ратмир ничего не услышал, он продолжал смотреть горящими глазами на свою добычу. Но Дядь тоже услышал. Он повернул голову, глядя в воду. Глаза его заблестели. Он повернулся Вите и незаметно подмигнул. Витя не знал, что он хочет этим сказать, но всякий случай еле заметно кивнул.

— Улов хорош… — сказал Дядь, — но не про него был твой сон.

— А про кого? – спросил Ратмир, машинально поглаживая сома по голове.

— Ты про Кузьмича слыхал?

Витя вздрогнул. Кузьмич. Он был второй местной легендой после Дядя. Это был громадный сом, что жил в омуте у старой мельницы. Какие только слухи о нём не ходили. Что ему более ста лет. Что он не раз утаскивал в воду телят, собак, а то и детей. Что размером он метров 5, а то и больше. И что Кузьмичом его зовут в честь старого мельника. А может, он тот мельник и есть…

— … это все так, для затравки. Одолеешь Кузьмича, значит, одолеешь свою напасть… — говорил Дядь Ратмиру. Тот жадно внимал.

— Так, отец, ты отвезешь нас? Мы пойдём на Кузьмича?

— Не на Кузьмича, а к Кузьмичу. Да, прям сейчас и пойдём.

К Кузьмичу. Дядь всегда так говорил. Пойти к Кузьмичу. Дядь часто ходил к Кузьмичу с отцом. Добычи они привозили много. Впрочем, Кузьмич никогда не попадался даже и ему. Когда был Витя маленький, его кореш Костя, тот, что сломал ступню, даже говорил, что если Дядь поймает Кузьмича, начнется конец времён…

Зарычал мотор, лодка понеслась по водной глади. Была глубокая ночь. Мелкие капли брызгали на щеки Вити, синяк оставленный сомом, неприятно щипал. Ночь утратила своё очарование. Чем дальше несла их лодка, тем глубже Витя погружался на тёмную глубину. Ему казалось, что окружающая ночь была тоже тёмным глубоким омутом, который затягивал его всё глубже. Витя осмотрелся. Дядь был серьёзен и собран. Его лицо как обычно ничего не выражало. В свете луны оно казалось жуткой гипсовой маской. Или лицом утопленника. Ратмир больше не скалился. Он был бледен и лихорадочен.

Когда на левом берегу показались руины, Дядь заглушил мотор.

— Дальше на вёслах, – сказал он.

Когда они с плеском погрузились в воду, Вите снова показался тот же звук.

— Квооок… квооок… квооок…

Ему захотелось перекреститься, но он не знал, как правильно это сделать. В доме отца никто никогда не ругал церковь, но и никогда туда не ходили. Даже бабка не держала дома никаких икон.

К Ратмиру же начала возвращаться его дурная весёлость.

— Фактурное здание! — сказал он, указывая на руины.

— Это старая мельница, – сказал Витя, не узнав своего голоса.

— Да, знаю! Мы там фестиваль неподалеку проводили! Мельница эта стоит на месте капища. Потом её закрыли, в годах 30-х. Но потом там ГЭС сделали! Энергию воды так сказать стали превращать в небесную силу электричества! Да! Это то место с моего сна! Особое. Здесь мне суждено одолеть древнюю речную хтонь.

У Вити не было сил и желания возражать. Дядь тоже молчал, работая веслами. Ратмир продолжал:

— Вы вот не верите… Вижу по глазам, что не верите. Но я давно заметил, ещё когда в христианство обратился. Вы все ни во что не верите! Говоришь кому, я мол язычник, а тот в ответ, а я – христианин! Но как спросишь, когда он в последний раз в церкви был… Знает ли символ Веры? Креститься то хоть умеет? И ничего. Просто назвались каким-то названием и тем довольны! А надо верить… Верить! И тогда сила природы, сила земли станет твоей… Твоей силою!

Дядь засмеялся. Витя впервые в жизни слышал его смех, странный, похожий то ли на лягушачье кваканье, то ли на бульканье.

— Зря ты, отец, смеешься. Я долго думал об этом! Все теплохладные. Все какие-то земноводные. Не люди, лягушки! Чтобы верить, нужно быть человеком! Потому я Перуну поверил! Он живой, настоящий! С теплой кровью!

Дядь снова забулькал. Да так, что слёзы брызнули.

— Весело вам… Только и умеете все смеяться… Эх, отец, отец… Я уж думал, хоть ты не такой.

— А какой я должен быть, по-твоему? – снизошел до разговора Дядь.

— Те, кто давно живут, ещё не такие должны быть. Ещё не растеряли связь с природой и старыми богами. Не то, что эти…

Ратмир махнул рукой в сторону Вити. Это уже наглость. У Вити возникло большое желание как следует врезать этому чертиле. Но при Дяде он сдержал себя.

— Мы тут давно живем… — сказал Дядь. – И к нам вечно умники всякие приходят, и жить учат. Учат, учат… Учат, учат… А мы не учимся. Язычники… Перун. Перуну твоему князья поклонялись. А у народа свои боги… Они не на небе, они гораздо ближе…

Ратмир часто заморгал глазами, словно учительница, которая услышала матерное слово. Собрался уже, чтобы ответить, но звук из-под воды повторился снова.

— Квооок… квооок… квооок…

В этот раз этот звук услышал даже Ратмир, вздрогнул.

— Мы на месте, – сказал Дядь, как ни в чем ни бывало. — Тут омут у самой запруды.

Витя было полез раскрывать свою удочку, но Дядь его остановил.

— Это дело для него. Для него одного – сказал он тихо.

— Вы мне с лягушкой хоть поможете? – спросил Ратмир. Его голос неестественно звенел в окружающей тишине. Вите было не по себе. Черная вода казалась мёртвой. Пустые окна заброшенной мельницы смотрели на него мертвыми глазами-окнами. Сами лягушки в банке забеспокоились, беззвучно заерзали наползая друг на друга. Они чуяли рядом хищника. Огромного хищника с пастью, похожей на открытый саквояж.

— Ни к чему они, – сказал Дядь. — Кузьмич на них не идёт.

— А на что тогда?

Дядь резким движением достал откуда-то ножницы и срезал у Ратмира клок бороды.

— Эй! – протестующе вскрикнул он.

— Это и есть наживка… Кузьмич только на такую пойдет…

Дядь залепил волосы в шарик то ли воска, то ли пластилина. Потом поджег. Резко запахло паленым волосом. Этот шарик Дядь насадил на крючок.

— Давай! – сказал Дядь.

Ратмир закинул удочку. Дядь достал квок.

— Квок, квок, квок!

— Квок, квок, квок!

В этот раз вышло даже лучше, чем в прошлый раз. Ответом была тишина. Зловещая мертвая тишина. Даже Ратмир теперь сосредоточенно молчал, глядя на темную поверхность воды. Вите на мгновение показалось, что он увидел под водой огромную тень. Нечто такое, что было чернее окружающей ночи. На лице Ратмира выступила испарина. Он нащупал свой молоток, подвинул его ближе к себе. Потом рука его скользнула к груди.

— Постойте… — сказал он растерянно, — мой амулет… Где мой амулет?

— У тебя клюет, – ответил Дядь.

Ратмир побледнел, потянул удочку на себя. Но нечто, что схватило наживку продолжало разматывать леску. Ратмир стал лихорадочно крутить катушку, но у него ничего не выходило. Что-то огромное и тяжелое тянуло его вниз. Он подался чуть вперед, вскрикнул, Витя вскочил, пытаясь его схватить, но его остановил взгляд Дядя. Страшный неподвижный взгляд, который пригвоздил его к месту. Ратмир вскрикнул и рухнул в воду.

— Мужики! – крикнул он, отплевываясь от воды, — помогите, мужики!

Дядь поднял весло.

— Давай! – крикнул он Вите. То непонимающе посмотрел на Дядя.

Весло с размаху опустилось на голову Ратмира.

— Вы чего, му… — сказал он и забулькал, скрылся под водой. Но ту же вынырнул обратно, судорожно хватаясь за борт лодки.

— Давай! – снова крикнул Дядь. Витек под его тяжелым взглядом поднял второе весло.

— Давай!

В этот раз весла ударили одновременно. Ратмир забулькал и скрылся под водой.

Витя выдохнул. Его была мелкая дрожь.

— ААААААА!!!!

Плеснула вода, на поверхности показалась голова Ратмира. Лоб его был разбит и окровавлен, спутанная борода вся в тине, глаза искажены от ужаса. Он схватился рукой за борт лодки. Но в следующее мгновение лодку закачало. Тёмная тень метнулась к своей добыче. Брызгнул водяной столб, на поверхности показалось нечто огромное и блестящее в свете почти полной луны. Сом, огромный сом! Голова его была наверно в половину роста Вити, а то и больше. И пасть. Огромная черная пасть, с усами-щупальцами, так похожая на черный бездонный саквояж. Витя заплакал, совсем как в детстве. Ратмир снова заорал, но потом захрипел и исчез. Исчез в бездонной тьме. Быстро скользнуло по поверхности прочее рыбье тело. Громадное, как подводная лодка. От сильной волны лодка подпрыгнула и едва не перевернулась.

Они пристали недалеко от мельницы. Дядь развел костер. Витю била дрожь. И не только от пережитого, когда на лодку пошла волна, его окатило водой с головы до ног. Дядь тоже был мокр, но от этого его внешний вид мало изменился. Витя понял, что он и раньше всегда казался слегка намоченным.

— Выпей! – сказал Дядь. Он протянул флягу с самогоном. Витя послушно сделал несколько обжигающих глотков. Но даже они не вернули ему способность говорить. Что же они наделали…

— Добро. Кузьмич доволен… — сказал Дядь, закуривая как ни в чем ни бывало припрятанную папиросу Ратмира.

— И за ментов не переживай. Ментам скажем, что мол напился, да в воду упал. Случай у нас не редкий.

Витя не мог поверить своим ушам. Они только что лишили жизни человека. Вот так запросто. Как можно вот так спокойно об это говорить?

— Думаешь, не поверят? Поверят, куда они денутся. Мы Кузьмича славно угостили. Он теперь доволен. А если доволен, то он нас не оставит. Позаботится. В обиду не даст. Это же не Перун какой… и не Христос. С ним разговор простой, понятный. Ему даешь, а он дает в ответ. Никогда не подводит… И за батю своего не волнуйся. И за мать. Теперь все хорошо будет. Заживете!

Витя глотнул ещё из фляги. Его желудок недовольно заурчал. На мгновение он представил себе оскаленное лицо Ратмира в воде и страшную рыбью пасть и его замутило. Это же и батя с ним ездил. И третьи… третьи не всегда возвращались. Это же сколько они… Сколько…

— А ты, Витя, молодец. Для первого раза молодцом держался. Мало кто так может, разве что отец твой.

Желудок Вити забурлил и неожиданно сказал:

— Квок, квок, квок!

Дядь усмехнулся с усы. Не по-доброму, а как-то страшно, словно ощерил зубы:

— Вот видишь, я же говорил, у тебя все получится! Главное, не зажимай… Квокать, это как песню петь.