Мягкость в абсолюте

Глава 1

Горячий, слезящийся кусок мяса с вязкой глиной вместо мышц; когда я уже окреп и носил по будням серо-белую форму ученика Маклеевской школы, родители обмолвились, мол, мой акушер – тот самый парень, который первый дотронулся до моего тела – назвал меня «неестественно слабым» и «мягким» младенцем. Я сократил до трёх слов осторожный, абстрактный, диссонансный, окольный монолог акушера, неуверенного в своих силах преподносить дурные вести. В заключении он спрогнозировал примерно следующее:

«Повезёт, если доживёт до года. Если доживёт – дальше будет легче, но всё равно плохо».

Да, чёрт возьми. Синдром внезапной смерти младенцев миновал. Потенциальный убийца возможно затаился где-то в организме, но так и не проснулся, хотя все кости должны были упасть выигрышным ребром. А дальше… Знаете, история развития тела, вылезшего из Мэри Хикенботом в 2001 году в «Родильнике» №12 по улице Клифер вполне могла попасть на телешоу с целью сбора благотворительных средств на существование оного тела.

Правое плечо как-бы чуть выше левого, и это особенно неудобно для правши. Руки напоминали тонкие стержни с плавниками на конце, скелет скулов отчётливо виднелся за натянутой кожей, стопы во время движения разводились в стороны, бегал я комично, вразвалку, и потому не любил бегать. Поднимался по лестнице от бедра, то есть, я вставал на ступеньку, использовал ногу как опору и выгибался трубочкой; повторяя процесс из раза в раз добирался до своей квартиры.

Далее, возможно вы подумали о целом сборнике заболеваний хилого мальчишки мутанта, расставленных по рёбрам словно коллекционные фигурки. Да, вы правы. У слабого тела – слабое здоровье. Вирусы устраивали Олимпийские игры, а моё состояние использовали вместо эстафетного факела. Хотя ещё чаще я, по детской вспыльчивости, наворачивал шишки в самых неожиданных местах.

В семь лет я включил всю детскую смекалку и сообразительность, сумел – и в будущем даже гордился своей находчивостью – сломать себе руку на мягкой кровати.

Родители, сложив в голове два фактора – активность ребёнка и его хрупкое тело, ограничивали меня в пространстве и потенциально опасных вещах. Обычно они закрывали меня в моей комнате, если со мной не мог посидеть никто ответственный. Хлипкого стекла, мелких игрушек, вроде мозаики или пазлов, фигурки солдата Икс-Зеда из лимитированного тиража (видите ли, эти снобы заявили о слишком остром пластиковом кончике самурайского меча. Но любой ребёнок скажет вам, что они просто жадины) и даже простых кубиков у меня не водилось, зато были в соседней комнате брата. Брат перенял Скруджество родителей, брать его вещи за доброе слово не получалось. В моём владении находились лишь цивильные «не-катастрофичные» методы развлечения. Детские книги в мягких переплётах, надувные мячики, достаточно большие, чтобы я их не проглотил, и в меру маленькие, чтобы не хотелось на них садиться.

Апофеозом заботы стала кровать. Магнус-опум паранойи Маман, олицетворение всех моих игр в детстве.

У кровати не было ножек и её уровень был до смешного низким. Ни залезть под неё, ни нормально упасть. Деревянная основа закрывала прямоугольником любые зазоры между полом и матрасом. И повторюсь, я спал очень низко. В более взрослой жизни было настоящим удивлением, когда я ложился на нормальные кровати и при этом не видел плинтуса. Можно сказать, это был самый западный футон в мире.

Углы невероятно гладкие и округлённые, Маман заставила Отца нацепить на них резиновые колпачки. Одеяло подбирали самых минимальных размеров, лишь бы хватало на тело. И всё. Ни один лишний уголок ткани не свисал. Ткань дышащая, я не мог, например, играя в пещерного человека запутаться в импровизированной пещере и по глупости там задохнуться, даже если очень постарался бы. В связи с пропускными способностями ткани отопление в комнате держали на высоких планках.

Идеальная система контроля без прямого контроля. Предметы, мебель, крючковатый мягкий ковёр, всё в помещении было безопасным даже для насекомых, кроме, разве что книг. Так и думала Маман. Однако скука любую задницу приведёт к травмам, а скуку, поверьте, Маман умела обеспечивать.

Тогда я играл в полицейского сам с собой, исполнял все роли. Развлечения сами себя не находили. Когда в моём незамысловатом сюжете пришла очередь имитировать задержание вора, я перевязал себе кисть украденной скакалкой, второй конец привязал к перегородке спины кровати и начал как бы буйствовать, «вырываться из лап служителей закона». Я орал что-то вроде «Я освобожусь, вот увидите!» и дёргался во все стороны, точно из меня выходили демоны, и одно из этих движений вызвало хруст. Затем всё замерло, я на секунду задумался, застыл, затем боль. Затем плач, затем сирена скорой помощи и цикличные слова Маман «О боже! О господи!». Она с трудом отвязала меня от кровати, а перед этим даже успела послать отца на кухню за ножом. Я надеюсь, она хотела распилить резину, а не кисть.

В общем, так я и оказался в больнице. Полежал там неделю, доктор гипсом зафиксировал перелом. Ничего так, даже весело было выйти из детской тюрьмы дальше двора. Всё моё больничное время я со скрипом принимал в палату семью, и с большим удовольствием общался с соседом-стариком. Старика положили поболее из-за возраста и проблем с челюстью. Он чуть ли не рычал, к тому же ужасно выговаривал шипящие. И всё же, когда я привык к незвучной речи, то подсел на его истории и был готов выслушивать часами, как в детстве старик одной палкой и чистой яростью отгонял от кошки стаю бешенных собак. Или как он на выпускном вечере вместе с друзьями для пущего веселья вынес на улицу рабочий стол и стулья нелюбимого учителя и к чертям сжёг, по стулу за каждую лживую двойку.

Самым худшим днём для меня стала выписка, типо, «всё теперь в порядке, малой, можешь возвращаться в свои четыре стены». Через месяц рука зажила, и внезапно, во мне проснулась мысль – «Хочу увидеть старика». Или даже не так – «Хочу туда, где всякие интересности».

И примерно так я научился ломать себе ноги. Нарочно. Прыгал с кровати как умалишённый и приземлялся на бок стопы. Нога растягивалась, в худшем случае ломалась, мы ехали в клинику. Там был старик, я на костылях посещал его палату, и даже когда врачи запрещали тревожить организм ходьбой, я просто болтал с другими соседями, друзьями по скуке. Кто отравился йогуртом, кто только-только обнаружил в себе астму и сейчас вместе с врачами пытался понять, насколько всё серьёзно. У каждого были интересные истории, а я смотрел на них детскими глазами, полными интереса, и каждый раз будто впервые видел пролетающий в небе самолёт. Я только слушал, я не мог дать что-то кроме внимания. Моя жизнь была мягким слоем скучных подушек.

На четвёртый раз, врач взял с меня обещание прекратить безумные прыжки, а сам обязался переговорить с Маман и Отцом о моём воспитании и условиях содержания.

В конце концов мы сделали ремонт нежной тюрьмы, купили более дешёвого помощника Икс-Зеда и я, как и любой другой ребёнок, пошёл в школу.

Такие истории иногда случаются.