Мы устали

Глава 1

Темные окна пусто смотрят на нас. Им нечего сказать двум уставшим друг от друга людям. Всего лишь на мгновение могу повернуть голову. Дождь хлещет по прочным стеклам, затрудняя движение. Размытые оранжевые, зеленые, розовые, серебряные пятна вывесок и домов движутся вдаль. Они зазывают тех, кто еще не успел скрыться, не успел спрятать свою бренную голову под крышу какого-нибудь заведения. Несмотря на такой поздний час и ужасную погоду двери кабаков и борделей гостеприимно открыты. Ожидающие, они выпускают на улицы легкий свет парадных. Кто-то входит туда, отряхивая шляпку или длинные рукава пиджака, кто-то пробегает мимо, даже боясь подумать о таких пошлых местах. Кто-то с пустотой в груди медленно проезжает мимо.

Глухие размеренные капли бьют по стеклам, старательно вырисовывая панораму ночного города. Как бы ни старались два черных автомобильных «дворника», через секунду вид снова становился расплывчатым, мутным, загадочным.

Она пошевелилась, тяжело вздохнув. Мне не хочется спрашивать ни о её самочувствии, ни о её разбитом колене, ни о её порванной сумочке, ни о её мыслях – ни о чем. Вместо этого я добавил газу. Шины прошуршали по мокрому асфальту, разбрасывая из-под себя воду. Дорога предстоит долгая и мучительная.

Молчаливые фасады зданий, по которым изредка пробегали лучи фар, безразлично провожали нас. Им тоже нечего сказать тем, кто так старательно разрушает самого себя или других, близких, людей. Ядовито-красные светофоры кричат об очередной остановке, что должна хоть как-то подтолкнуть нас друг к другу. Как глупо ехать в одной машине и молчать о том, что уже два года просится наружу. Она осторожно, словно боясь отвлечь меня от дороги, убрала волосы от лица. Всё равно я заметил это неловкое движение. Всё равно я вижу, что она злится, что ей хочется вцепиться в мою глотку, резко повернуть руль или самой выпрыгнуть на полном ходу. Всё равно я чувствую сильное напряжение, которое лишает меня всякого желания говорить что-то. А возвращаться в эти надоевшие, заплесневелые, поскучневшие стены, так ничего и не обсудив, я тоже не желал. Нужно было что-то делать, что-то сказать, как-то действовать. Но я не мог. Тело могло только механически нажимать на педали и отпускать их, когда положено, вертеть руль и возвращать его обратно, когда поворот исчерпывал себя.

И без того бледное лицо, некогда любимое мною до безумия, осветилось белым светом главной улицы. Она бездумно хлопала ресницами, накрашенными в три слоя дешевой тушью, и старалась смотреть прямо, не обращать на меня внимание. У неё почти не получалось, я раз за разом ловил её выпытывающий слова взгляд, её полуоткрытые губы, желающие выдать заученные фразы, придуманные в одну из уничтожающих ночей, её трясущиеся пальцы. Женщины не способны контролировать свои эмоции, им обязательно нужно выплеснуть всё, что так долго давило и душило. Мужчины лишь сжимают челюсть и, включив внутренний белый шум, давят на педаль газа.

Она судорожно вздохнула, когда знак, ограничивающий скорость, стремительно пронесся мимо. Это было очевидно: я не следил за правилами. Мне хотелось только одного: разрешения всего. Здесь и сейчас.

Я крутанул черный руль – машина завизжала шинами. Её возмущенный взгляд обратился ко мне. Нет ничего, что бы могло избавить меня от неё. Я устал. Я безумно устал от этого взгляда, от её сладких дурманящих духов, от переливающегося цветами улицы платья, от развалившейся прически, уложенной старыми гигантскими бигуди. Я хочу открыть дверь и вытолкнуть её в реку, что так безмятежно протекает под мостом, или на безлюдное поле за чертой города, чтобы она наконец задумалась о жизни, о себе, о нас. Но я терпеливо молчу и, сжимая челюсти, переключаю скорость.

Что бы она сейчас ни сказала, что бы она сейчас не произнесла своим кривым ртом, всё это не будет иметь ни малейшего смысла ни в моей, ни в её жизни. Как-то раз мы проснулись, взглянули друг другу в глаза и разом поняли, что мы стали чужими. Чужими людьми, обитающими под одной крышей. Она больше не та розовощекая, гибкая и легкая девчонка, которую я выносил на руках из ужасного здания с чудовищным названием, пугающим всех мужчин. Кожа на руках поистерлась, веки подряхлели от частой краски, голос уже не пел, а кряхтел. И я больше не тот задорный, кичащийся своими силами парнишка-энтузиаст, который расписывался в белой бумажечке, пылящейся в дальнем углу. Под сердцем болтается живот, на висках волосы всё быстрее и быстрее сереют, ноги заплывают салом. Мы постарели и увидели наконец, как сильно мы ошиблись тогда, опрометчиво взбежав по ступеням кремового здания.

Я снова закрутил руль и поднял ручник. Черные следы могли бы остаться на асфальте, если погода была бы сухая. Каким-то чудом я упустил этот факт, и машину верно несло в бок, в сторону от дороги. Белое, прекрасное лицо исказилось в молчаливом крике ужаса. Ударив по ручнику, я выправил руль, но ничего не помогало: мы неслись вниз. Асфальт остался позади, только мокрые, тяжелые комья земли вгрызались под колеса и безуспешно тормозили их движение. Поставил на нейтральную скорость, постарался затормозить, но машина словно взбунтовалась и понесла свою заднюю часть в сторону. Она схватила мою руку и, глядя на трясущуюся землю, вжалась в кресло. Я сдался.

Длинные, глубокие, коричневые полосы тянулись от дороги до колес автомобиля, сверкающего от капель дождя. Мы остановились где-то между частями города, едва не погибнув. Измученный взгляд жены никак не отпускал меня, а я не мог заставить себя хотя бы на мгновение посмотреть на неё. Мы устали. Устали друг от друга. Она закрыла глаза и наконец дала волю слезам. Темные ручейки потекли по белым щекам, унося за собой всю краску, что она так старательно наводила в течение нескольких часов. Я тяжело вздохнул. Мне думалось, что я сейчас либо сойду с ума, либо воткну себе в грудь нож, который лежит и ждет удобного случая в бардачке. Её холодная от страха или от чего-то еще рука легла на мою, расслабленную, огромную, красную, похожую на кусок свежего мяса. Пересиливая себя, я поднял глаза и встретился с её блестящими угольками.

- Я была бы рада умереть вместе с тобой.

Быть может, я всё это придумал? Она смотрит такими теплыми, такими любящими глазами. Сейчас её ладонь греется об мою, не специально, но я отдаю ей своё тепло, отдаю ей себя. Быть может, это вся холодность и отчужденность только кажется? Быть может, мы всегда безумно любили и любим друг друга? Она придвинулась и положила маленькую взлохмаченную головку на моё плечо. Её тонкое, хилое тело сотряслось от одолеваемых эмоций. Тогда почему мы так долго мучились? Почему мы не могли всё обсудить, поговорить об этом? Почему для понимания нам нужен был несчастный случай, который едва не размозжил нас? Я прижал к её темечку щеку и закрыл глаза. Трепещущееся сплетение вен лежало в моём, совершенно таком же. Пусть я не всегда замечаю, что в её внешности изменилось, не всегда помню даты дней рождения её собачек и кошечек, пусть я совершенно не отличаю пудреницу от пилочки, я люблю эту женщину, что бок о бок провела со мной столько лет, столько спокойных и мучительных ночей и дней. Мне не нужно это спокойствие, возникающее при подписании договора о расторжении брака, мне не нужны эти половины имущества и другой точный финансовый бред. Мне нужна лишь эта минута, когда она говорит важнейшие в жизни слова, когда её волосы щекочут мой подбородок, а рука доверительно покоится в моей.