Мы дружим много лет

Глава 1

***

— Здоров, брат, — говорит Саня, выставив одну ногу за порог и пожимая мне руку, — проходи.

Я здороваюсь, приобнимая его, и пытаюсь отдышаться. Девятый этаж без лифта. Будь он проклят, девятый этаж без лифта.

— Что, родной, — ухмыляется Саня, — запыхался?

Я молча киваю, держась за коленки. Он легонько хлопает меня по спине и шмыгает на кухню.

— Знаешь, — перебивая шипение электрочайника, кричит Саня, — я вообще не помню, что такое отдышка.

Я развязываю шнурки и снимаю куртку. Апрель в этом году чересчур холодный.

— Тут спорт нахер не нужен, — продолжает он, — от спорта кони дохнут.

Третий день подряд дождь льёт. Вчера, по пути с работы, я впервые попал под град. Странное чувство: с одной стороны, мерзко, а с другой — прикольно. Какое-то новое ощущение.

— Профессиональные спортсмены в нашем с тобой возрасте уже червей кормят. Или страдают от суставов и прочего говна.

Не повезло ехать сюда в старом трамвае. Всегда мерзко от поручней в старых трамваях — после них ощущение, будто килограмм микробов на руках несёшь.

— Вот ты знал, что полчаса секса заменяют два часа жёсткой тренировки? — он на секунду замолкает. — Чай или кофе?

— Чай, — отвечаю.

— Зелёный или чёрный?

— Зелёный.

В ванной, похожей скорее на подвал, чем на ванную, нет света. Каждый раз приходится мыть руки с открытой дверью, а пользоваться туалетом — вообще в темноте. Конечно, с ростом Сани менять лампочки проблематично, но можно же подставить стульчик или залезть на унитаз.

Кран фыркает, рычит, а затем тонкой струйкой выплёвывает воду. Жалкий, жалкий, жалкий кран. Проблема, скорее всего, в аэраторе. Исправляется элементарно — аэратор откручивается от носика, очищается от накопившихся камушков и прочих прелестей городского водопровода, вкручивается обратно. Всё, проблема решена. Здесь не нужно быть высоким или сильным.

Я делаю шаг к раковине и наступаю на что-то скользкое и мокрое. Настолько мокрое, что оно пропитывает мой носок. Нет, настолько мокрое, будто я засунул ногу в свежего магазинного кальмара.

Презерватив. Под моей ногой презерватив. Завязанный узелком у основания и полный у кончика. Презерватив. Использованный. Использованный непонятно в ком. Скользкий и мерзкий. Если бы создатель ПФМ-1 «Лепесток» — советской противопехотной мины нажимного действия — был бы последней сволочью, то вместо ПФМ-1 «Лепесток» он обязательно изобрёл бы использованный презерватив под ногой у разувшегося и ничего не подозревающего человека.

— Фу, блять! — ору я из ванной через секунду. — Саша, ну ёбанная твоя голова!

Он появляется в проходе и светит фонариком мне под ноги. Как бы он ни пытался играть удивление и неловкость, по его блестящим глазам видно, что он прекрасно знает о подкинутой ловушке. Может, конечно, я просто злюсь и мне кажется, но в этих глазах вырисовывается что-то такое гадкое, как у пацана, выкидывающего лоховской портфель из кабинета биологии на улицу через окно.

— Ну сорян! — хихикает Саня. — Всякое бывает.

***

Два часа спустя мы сидим в баре «Ливерпуль» в цоколе Саниного дома.

От «Ливерпуля» здесь только сырость, изображение британского флага на стенах и нездоровая зацикленность на «Битлз». Они буквально повсюду: вот «Битлз» спускаются с самолёта в аэропорту Джона Кеннеди в Нью-Йорке; вот «Битлз» выступают на стадионе «Ши»; вот яблоко и надпись «The Beatles» на моём подстаканнике; вот «Битлз» мутузят друг дружку подушками. «Битлз», «Битлз», «Битлз», «Битлз».

— Я тебе отвечаю, — говорит Саня, отпив отвратительно горького пива из длинной кружки, — я такой мокрой пизды никогда в жизни не видел!

Вчера мне рассказали, что слово «полиамория» — полная муть, потому что является смешением латинского и древнегреческого. Намного логичнее было бы «полифилия» или «мультиамория». Это было интереснее.

— А потом я ей говорю: «Давай ты сверху», а она мне: «Коленки затекли», прикинь.

В двадцать девятой главе «Мастера и Маргариты», где Воланд смотрит на панораму Москвы, последний абзац начинается со слов: «Эта тьма, пришедшая с запада, накрыла громадный город. Исчезли мосты, дворцы. Все пропало, как будто этого никогда не было на свете».

— Ну я ей и отвечаю: «Тогда, сука, поворачивайся задом!».

А глава двадцать пятая, где прокуратор пытался спасти Иуду, начинается со слов: «Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город. Исчезли висячие мосты, соединяющие храм со страшной Антониевой башней…». Тем самым автор отождествляет «современную» Москву с древним Иерусалимом. Это интереснее.

— Ну и, короче, бабка-соседка вызвала ментов, потому что подумала, что я кого-то убиваю.

Кстати, «тьма» накрывает Москву с запада не просто так. Если посмотреть на карту, то станет очевидно, что Иерусалим находится восточнее Средиземного моря, а следовательно, «тьма» накрывает и его с запада.

Я говорю Сане, что мне надо отлить. Он, жадно глотая пиво, машет рукой.

В кабинке на меня смотрит перекошенный британский флаг. Спасибо, что не «Битлз».

В пластиковой стенке кабинки вырезана дырка с надписью, сделанной чёрным маркером, сверху: «Сосать здесь!». В мужском туалете. Я надеюсь, что этой дыркой никто и никогда не пользовался.

— Там дырка в стенке кабинки, — говорю я, возвращаясь за столик.

— Да, — отвечает Саня, — «Глори-холл» называется. Я периодически пользуюсь. Знаешь, такое, типа, незнакомка и все дела.

Я поднимаю одну бровь.

В «Ливерпуле» никого, кроме нас с Саней и бармена, нет. Сколько раз мы сюда спускались — тут всегда шаром покати. Максимум занято два–три столика. С таким пивом — ничего удивительного. Как Саня тут кого-то снимает почти каждый вечер, ума не приложу.

***

Через неделю я стою в длинной очереди в ПВЗ на своём районе. В будние вечера тут всегда многолюдно. Не дай бог какая-то дама с гусиным лицом попадётся. Они, эти дамы с гусиными лицами, постоянно заказывают кучу мелкого барахла и перебирают его целую вечность.

«Ибо корень всех зол есть сребролюбие», — говорилось в Первом послании к Тимофею, — «ибо мы ничего не принесли в мир и ничего не можем вынести из него».

Очередь. Если в аду всем грешникам предстоит пройти через то, что они ненавидели при жизни, я буду вечность мучиться в очереди.

Надо было прийти завтра. В субботу утром тут ни души.

Китайские ёлочные игрушки в апреле. Сразу видно — умный человек. Глупый будет покупать китайские ёлочные игрушки втридорога в декабре. Маникюрный наборчик. Пачка гречки в пакетиках. Три пары штанов.

«Имея пропитание и одежду, будем довольны тем», — тоже говорилось в Первом послании к Тимофею.

Огромный плюшевый заяц. В моём детстве таких не было. Кружка с дебильной надписью. Часы «Любимой маме». Хоть бы это не подарок на юбилей. Разобранный письменный стол. Набор раскрасок. Саня.

Что ты здесь делаешь, Саня?

Он жил в соседнем от меня доме со второго по седьмой класс. Потом Лёша Круглый его так замучил, что он с родителями переехал на другой конец города.

Лёша Круглый и меня мучил. Он всех мучил, пока не ушёл в технарь. Интересно, что с ним сейчас? Может, служит по контракту? Вообще, такие как он, скорее спиваются — и на нары… или в могилу.

После переезда Саня расцвёл. Тогда-то начались бесконечные хождения по бабам, драки «стенка на стенку», постоянные попадания в разные истории. После переезда Саня стал крутым.

Я выглядываю из-за бесконечной очереди и смотрю, что заказал Саня на другой конец города. Он меня не видит. Комплект красного женского белья.

***

В воскресенье я приезжаю к нему в полдень, чтобы разобраться с компом. Сгорел блок питания, нужно менять. Но это уже не сегодня.

Мы садимся пить чай, и я плюхаюсь на диван, раздвигая спиной подушки.

— Я тебе сейчас такую историю расскажу, — говорит Саня, пододвигая ко мне кружку зелёного чая.

— Про что?

— Про девятнадцатилетку одну, которая мне чуть таз своей жопой не раздробила.

Многие ошибочно полагают, что слово «диван» происходит от русского «диво», но на самом деле это всего лишь среднефранцузское слово, обозначающее «ложе».

— Ты даже не представляешь, что там за блядь.

А вот со словом «блядь» интереснее. Оно пришло к нам из древнерусского и изначально обозначало не «падшую женщину» или «развратницу», а «обман» и «вздор».

Я смотрю на Саню и пытаюсь не закатывать глаза. Мы дружим много лет.

Что-то трётся об мою спину. Не дай бог это очередная латексная ПФМ-1 «Лепесток», наполненная отравляющим веществом. Не дай бог это снова свежий магазинный кальмар, предательски спрятанный в диван.

Нет, это точно не презерватив. Что-то жёсткое и колючее.

Я отпрыгиваю, будто коснулся чего-то горячего, и испуганно оборачиваюсь.

Красные женские трусики. Точно такие же, как в ПВЗ позавчера.

— Дай уберу, — говорит Саня и аккуратно берёт трусики двумя пальцами. — Это, по-любому, забыла одна милфа из «Ливерпуля».

Точно такие же, как в ПВЗ позавчера.

— С ней ничего такого прям не было, — продолжает он, — то ли дело эта малолетка, — Саня поджимает губы и трясёт головой. — Я её подцепил в Тихорецке. Я ж в командировке был три дня, вот только вчера вернулся.

Ты позавчера был в ПВЗ.

— Брат, ты бы её видел!

Ты позавчера был в ПВЗ.

Я тебя видел.

А ты меня — нет.

Я не видел на тебе ни одного синяка с седьмого класса.

— Она ещё и то ли готка, то ли какая-то такая херня. Нефорка, короче: в чёрном вся, пирсинги, все дела.

Разве после драк «стенка на стенку» не остаются синяки?

Я оглядываюсь. Срач. Вещи кучками на всех поверхностях, диван, прожжённый в двух местах, вековая пыль, липкий пол. Разве кто-то захочет приходить в такой срач? Я бы никогда тут не снял носки, не то что трусы.

Саня рассказывает про эту девятнадцатилетнюю малолетку, вытворявшую такие кульбиты, что любой циркач позавидует. Я ему не верю.

Саня выставляет руки вперёд на расстояние примерно десять сантиметров, показывая, какая грудь была у этой девочки. Я видел, как он забирал эти красные трусы в ПВЗ.

Саня машет рукой в воздухе, имитируя шлепок по заднице. Я смотрю на красные трусы, брошенные в угол комнаты. Я не верю ему. Я улыбаюсь ему. Мы дружим много лет.

Саня смеётся, говоря, что это двадцать шестая баба за год. Я ни разу не видел его с девушкой. Я ни разу не видел его с другими людьми.

Саня говорит, что секс лучше и приятнее физкультуры. Наверняка и в презерватив он «спустил» без женщины, чтобы впечатлить.

Саня знает, что я всегда мою руки после улицы.

Саня знает, что я всегда сажусь на диван.

Саня предлагает спуститься в «Ливерпуль» и пропустить по кружке пива. Я смотрю на часы. Дружба сложнее других отношений.

Саня остаётся один в бардаке, разведённом в квартире почивших родителей. Мне пора. Мы дружим много лет.

Я заеду проведать его завтра.

Обязательно заеду.