Муки творения... или "Я и моя Муза".

Часть 1. Знакомство.

Домой сегодня я просто летел. Сам не знаю почему, но под конец рабочего дня, прямо посреди монотонного шума коллег и шуршания отчётов, мои мысли целиком переключились на роман. Да, всё правильно — я самый обычный человек, который по вечерам пытается что-нибудь сочинять. И не надо сочувствующе улыбаться. У меня вообще такое ощущение, что этим занимается каждый второй.

Но сегодня это было по-другому. На меня напало настоящее, яростное вдохновение. Оно не просто заглянуло на минуту, подбросив пару красивых мыслей или фраз. Нет, это было похоже на ушат ледяной воды за шиворот. Весь реальный мир вокруг поблёк: стёрлись лица попутчиков в метро, погасли неоновые вывески. Всё внимание заняли мои герои. Я больше не выдумывал их действия, а словно наблюдал за ними своими глазами. Ведь я — настоящий бог в их мире.

На секунду я даже представил эту картину: бескрайнее синее небо и плывущие по нему облака, похожие на чьи-то суровые, нависшие брови. А под ними — мои собственные глаза. Смотрят, оценивают. Герои, конечно же, знали об этом немигающем взоре демиурга. Уверен, что им это жутко не нравилось. Но я — их бог. Что ж тут поделаешь?

Я видел, как они ходят, спорят, как меняются выражения их лиц. Они стали пугающе реальными.

По дороге домой я снова и снова прокручивал ключевую сцену. Шлёпая ботинками по сырому асфальту под ленивым дождём. Я чётко осознал, чего и где мне не хватает в тексте. Герои сами намекнули, как всё должно произойти. На ходу я проработал эпизод до мельчайших деталей — до запаха мокрой травы и скрипа половиц. Всё казалось таким простым, логичным.

Но стоило открыть дверь квартиры, бросить ключи на тумбочку и взять в руки планшет, как магия дала трещину. Мысли словно перебродили. Мой взгляд изнутри, как сон, начал таять. Казалось, будто исчез воздух из того, что я хотел написать. А вместе с ним и сама жизнь. Сцена стремительно ускользала. Она должна была что-то изменить, но её замысел, действие, сам смысл, ускользнули. Осталось только нечто, не поддающееся описанию.

Я замер над серым пластиком, понимая, что уже не могу вспомнить, что за чем следовало и с чего вообще она начиналась. Самое обидное, что в эту секунду сама сцена, из-за желания записать и описать которую, я буквально «летел» домой, казалась уже неважной. Зато я во всех красках представлял, что последует за ней дальше, возможно, даже через несколько глав.

И тут опять мой прокол. Сам образ или точнее — видение пути развития сюжета есть, а вот названия, описывающего его, нет. Возможно, банально — маленький словарный запас, а может... Когда описываешь одно, оно, словно звено в цепи, вытягивает другое. Затем ещё. Они не одно и то же, но похожи и связаны. Их нужно описывать одновременно, но не получается. Одно обязательно мешает или противоречит другому.

Очень странное состояние: я хочу писать, но не могу. Мысли, облачённые в слова, почему-то не передают того, что я имел в виду. Читаешь, и даже сам не понимаешь — что ты хотел этим сказать. Всё не то. Это как ловить лучи солнца руками или дым. Ты их видишь, но они не подчиняются тебе. И это бесило. А может я что-то делаю не так?

На фоне этого контраста между бессилием пальцев и грандиозностью замысла меня буквально распирало от глупого ощущения, что я потихонечку становлюсь великим. Звучит как бред, но я чувствовал, что только что мимолётно задел какую-то истину или тайну. Где и как — понятия не имел, но в душе росла эта упрямая уверенность.

На автопилоте ушёл на кухню. Чайник быстро закипел. Я, чтобы не тратить время на кучу посуды, просто бросил немного заварки прямо в кружку. Вернувшись, поставил её на стол, взял планшет и, открыв блокнот, задумался. Раньше мне казалось, что сюжет не просто вяло плыл в каком-то направлении — он бешено развивался. Герои (естественно, пока только в мыслях) сами того не желая, потихоньку превращались в суперменов. Они могли всё! Всё, что я захочу. А хотел я много. Поэтому и не жалел их совсем.

Раньше перечитывать написанное, было и некогда, да и неохота. У меня ведь в голове всё выглядело просто эпически. Придуманный мир буквально утопал в красках, запахах, ощущениях. И если я мысленно слышу, как и чем дышит мой герой, и буквально из первых рук описываю, что он чувствует, то, естественно, я считал, что то же самое видит и слышит тот, кто впервые читает мои строки. И так ведь я, сами посудите — какой молодец. Постарался! Вон как всё красиво придумал! Но это были только надежды.

Решил освежить в памяти написанное, поэтому открыл самое начало. Первое же слово в предложении — тут же ошибка. Глупая, простая, детская. Читаю дальше. Опять. Мой внутренний знаток правописания недовольно заворочался. Я заглянул в оглавление блокнота, чтобы убедиться, что открыл действительно нужное. Нет, всё правильно. Вот она — моя торопливость, во всей своей красе.

Когда я стучал пальцем по буквам, я постоянно ругал себя за то, что совсем не современен и не умею нормально пользоваться клавиатурой. Не могу, как по телевизору, в три секунды напечатать целое предложение. Каждую букву приходилось сначала найти, потом ткнуть в неё, а затем посмотреть наверх — нужную ли поймал? Про разные тире-скобки-дефисы и шрифты вообще молчу. А буква "ё"? Не поверите, но я только вчера понял, как её печатать! Была ещё одна беда — автоматический исправитель слов. Стоит забыться на какое-то время и не проверять, так он такое наисправляет... В общем, морока. Вот и натыкал. А если бы не залез посмотреть? Я настолько был уверен, что всё написанное не требует серьёзных исправлений... А сейчас понял, что предотвратил «катастрофу» ещё не спущенного на воду корабля.

Сам‐то сюжет мне очень нравился. Он был задуман давно, но руки — а точнее, пальцы — добрались только сейчас.

«Ух! Сейчас я всем покажу, как надо писать!..» — думал я тогда, выискивая очередную букву. А сейчас что делать?

Я сделал глоток. Чай в кружке ещё не успел толком остыть — кипяток, да и чаинки плавали на поверхности, мешая пить.

Я упрямо смотрел на экран, чувствуя, как внутри растёт глухая, тяжёлая досада. Магия дороги окончательно испарилась. Я начал проклинать себя — ведь хотел чиркнуть пару строк, но не сделал. А почему? Поленился или слишком самоуверен? И тут же начал сам себя перед собой же, и оправдывать: ведь всё казалось таким очевидным, да и всплыло-то ведь в голове не просто так, а оттого, что вспоминал написанное...

Только вот что? Как при быстрой перемотке, «просмотрел» свои наработки. Ничего вразумительного. И даже кажется хуже стало. Почти через каждые несколько абзацев, чего-то не хватало. Это кошмар какой-то! Замкнутый круг! Полез за одним, а тут на тебе — ещё «нестыковочки».

Настроение совсем упало. Теперь я искал: «Кто виноват?».

В утешение, проклял дождь — он мне попросту не нравился. И, возможно, именно он «смыл» мысли. Даже не «возможно», а — «скорее всего»...

Проклял поезд в метро. Я сейчас был убеждён, что он мог ехать и побыстрее...

В эту категорию проклятых также попали ступеньки в подъезде, входная дверь (на кой чёрт утром я закрыл её на два замка?) и даже несчастный чайник, который был холодный, когда я пришёл. Время в дороге, каждая ступенька, замки... Всё это отвлекало. И сильно. Догадка пронзила до дрожи. Я понял — реальность против того, чтобы я писал...

Листая свои старые записи, я вдруг поймал себя на одной странной, зудящей мысли. Я вспомнил толстые, а частенько и многотомные романы известных писателей, которые читал в своей жизни.

Как они умудрились их написать? Да ещё и по несколько томов?! Мне это было сейчас и в самом деле интересно. Ведь, открывая на первой странице и переворачивая последнюю, до последней строчки веришь в происходящее. Переживаешь. Живёшь вместе с героями. Каково же было автору? Как он умудрился так натурально и жизненно выстроить свой мир?

И в эту минуту мне стало безумно, до дрожи в пальцах, страшно:

«Никогда мне не быть даже похожим на них».

Я посмотрел на свои «корявые» строчки на экране планшета. Нет, не их внешний вид виновник. Их смысл. Это даже не каркас моего видения описываемого мира, а какая-то пародия на его тень.

Честно признаюсь — никогда и не хотел быть ни великим, ни знаменитым. Но если есть интересная мысль в голове, то почему бы её не рассказать? Просто поделиться?

Я смотрел на планшет и думал — мой «великий» роман прямо сейчас, на этих самых буквах, взял и намертво завяз. Что, если я не смогу сдвинуть его с места? Просто удалить, так и не дописав? А из головы тоже...?

Вдруг сзади я услышал какое-то шуршание. Шорох был тихим, сухим, будто кто-то перелистнул страницу старой, бумажной книги у меня за спиной. Прямо возле шкафа.

Я резко обернулся.

Первое ощущение — дикий, ледяной испуг. Кто?! Как она вошла? Моё сердце было готово выпрыгнуть из груди, в ушах шумно и горячо запульсировала кровь. От неожиданности я слишком резко дёрнул рукой, и кружка на столе глухо звякнула.

Прямо у книжного шкафа, в глубокой тени, стояла фигура.

— Да ты не бойся меня, — услышал я хрипловатый женский голос. На удивление спокойный, какой-то будничный, совсем не вяжущийся с моим парализующим страхом.

— Вы кто?! — выдохнул я, изо всех сил вжимаясь спиной в кресло.

— Так к тебе я.

— Зачем?

Слово будто застряло в горле. Вместо нормального вопроса получился жалкий хрип. На секунду мне даже показалось, что связки окончательно отказали. Я натужно откашлялся.

— Зачем? — повторил я, чувствуя, как голосовые связки, с трудом, превращают выдох в голос.

Я перегнулся через жесткую ручку кресла и посмотрел на входную дверь в прихожей. Неужели не запер? Нет, закрыта. И я отчетливо помнил металлический щелчок, когда закрывал её изнутри.

— Как вы сюда попали?

— По распределению. Ты ведь испытываешь трудности? В написании, — уточнила она.

Я ничего не понимал.

— В каком писании? Вы соседка? Как вы вошли?

Вопрос даже мне самому показался глупым. Потому что чтобы ей оказаться там, где она стояла сейчас, она должна была пройти через всю комнату прямо передо мной. Но другой в голове не родился. Зато там мои придуманные герои потихоньку рассаживались в кружок, снимали экипировку и, вроде как — собирались развести костёр. Причём разделение — друзья-враги, уже не работало. Да и два костра на одной полянке в голове — это уже слишком. Слышался смех и дружеское похлопывание по плечам. Расслабились! Вот блин! Отвлёкся! Собирай их потом. А кто куда шёл? Зачем? В общем — анархия. Это потихоньку начинало бесить.

— Вам что-то нужно? — попытался я наладить контакт, судорожно соображая.

— Это тебе нужно. А меня прислали помочь. Я твоя муза! — торжественно сказала она и посмотрела выжидательным взглядом, словно надеясь, что я сейчас же всё пойму и кинусь её благодарить.

Это шокировало меня немного больше, чем её внезапное появление. Какая-то посторонняя женщина в одежде, напоминающей старую длинную штормовку, пахнущей пылью и почему-то старыми, слежавшимися газетами. Угадать её настоящий возраст было решительно невозможно. То ли двадцать, то ли все семьдесят. Мне почему-то казалось, что её облик незаметно для меня слегка плыл, будто она мгновенно меняла маски. И она называет себя музой?

— Ага, а прилетели, конечно же, на лошади с крыльями? Вы сумасшедшая?

Похоже, ей надоел этот спор. Она бесцеремонно подошла к столу, взяла кружку с чаем и, глядя мне прямо в глаза, шумно отхлебнула. Чай был очень горячим. Когда я смотрел на то, как она пьёт, мои брови сами собой поползли вверх, губы сложились в трубочку, и я судорожно втянул в себя воздух, словно это я сейчас обжигал гортань кипятком.

— Так что, — сказала она, со стуком ставя кружку обратно, — договор оформлять будем?

— Какой договор? На что? Я ничего не понимаю!

Она, словно попробовав мой вопрос на вкус, состроила ужасную гримасу: прищурила глаза, скривила губы и высунула язык. Видимо, он показался ей горьким или кислым.

— Да ты гений, как я посмотрю, — вздохнула она. — Я же тебе русским языком объяснила: я твоя муза.

Последние три слова она отчеканила раздельно, делая на каждом тяжелое ударение. Затем продолжила:

— Ты писатель?

— Не то чтобы писатель, но... — я замялся, не зная, как ей объяснить. Да и стоит ли вообще?

— Вы точно сумасшедшая! Какие музы? Выдумки всё это, мифы! Вы себя в зеркале видели? Тоже мне — Муза! Давайте начнём сначала. Кто вы? Как сюда попали?

Когда я спрашивал, она просто стояла и смотрела на меня. И взгляд её был такой... такой тяжелый. Тот самый — завуческий, пронизывающий насквозь. У меня в памяти моментально всплыла картинка из школьного детства. Вот хоть убейте, но утром того дня, собираясь в школу, я был абсолютно уверен, что как-то, сам того не желая, заглянул в будущее: как мама вечером смотрит дневник, видит пару по английскому и начинает, судорожно держась за сердце, искать. Не валерьянку — ремень. Вот я и слинял с иностранного, хоть и готовился. В школе балбесом не был, поэтому опыта побегов с уроков не имел. Естественно, был замечен, схвачен и «арестован» преподавателем истории, который (то ли кстати, то ли нет), шёл по коридору. Так и просидел с ним в учительской до момента окончания урока. Я знал, что меня, конечно же, казнят, но позже — руками родителей, а сейчас нужно было устроить публичное дознание. Для этого требовался завуч. А у неё — урок. Вот мы и ждали.

Когда завуч пришла, у неё был именно такой взгляд. Только с его помощью, без единого слова, всего за пару секунд она провела дознание и вынесла вердикт: виновен! Мой лепет с объяснениями в протокол не вошёл. Будто я и не говорил ничего. Вечером я понял — а будущее-то я видел правильно! Мне вкатили огромную, жирную пару — она кое-как поместилась в графах отметок за весь день. И плюс к ней, учителя сообща написали небольшое сочинение внизу страницы. Наверное, для верности. А вдруг мама двойки не заметит? В общем, моя вечерняя встреча с ремнём была кем-то запланирована заранее...

Поэтому, исходя из приобретённого опыта, я сразу понял — нормального ответа от неё не дождусь.

— Я тебя спрашиваю, договор подписывать будем?

Я решил подыграть. Мало ли, вдруг у неё обострение, психопат за закрытыми дверями — это опасно. Кружка стояла прямо возле её руки. К слову, как начинающий литератор, я выбрал себе самую тяжёлую, массивную кружку. Не знаю почему, но у меня внутри жило твердое убеждение: у всех настоящих писателей, чьи произведения зачитывают до дыр, кружки должны быть невероятно тяжелыми, чугунными на вид.

— Хорошо, хорошо. Согласен, давайте... — сказал я, примирительно улыбаясь и разыгрывая простачка.

«Пусть, — подумал я. — Документы я всё равно никакие подписывать не собираюсь, паспорт или другие бумаги ей не покажу. А слова... Что слова? Слова — это просто сотрясение воздуха. Вот они есть — и тут же их нет, растаяли».

— Вот и славно. Договор подписан. Теперь я официально твоя муза.

Слова — просто сотрясение воздуха... Я упрямо повторил это про себя, но когда она произнесла своё «официально», по спине между лопаток пробежала крупная и ужасно неприятная, холодная дрожь. В комнате стало очень неуютно, а я снова увидел будущее: я, весь взмокший, сижу за столом и пишу простой, обыкновенной ручкой на листе А4. А это божественное создание стоит сзади с розгами... Я крепко зажмурился и пошёл ва-банк.

— Здорово! — почти выкрикнул я, фальшиво имитируя радость и поднимаясь с кресла. — А теперь пойдёмте, я покажу вам, где выход...

— Мне ни к чему ходить-выходить. Я — Муза!

В её голосе явственно звякнуло раздражение. Она скрестила руки на груди, и её халат натянулся. Да-да, именно — самый обыкновенный домашний халат. Теперь, после «договора», штормовка стала до ужаса похожа на простой домашний халат. Но он всё равно казался грязным — весь в подтёках и каких-то застарелых пятнах.

— Слушай, гений. А ты вообще знаешь, кто такие музы?

Я сделал удивленное лицо и только пожал плечами. Действительно, все мои куцые знания о музах начинались и заканчивались образом прекрасной, полупрозрачной девушки с белоснежными крыльями за спиной, в красивых развевающихся одеждах. Вдохновение, легкий шепот над ухом, всё такое...

— Это уже не смешно, — сказал я, окончательно приходя в себя и делая шаг к ней. — Пойдёмте! На выход!

— Ты подписал договор. Мы связаны. Теперь я всегда рядом с тобой.

Я криво улыбнулся, чувствуя, как внутри нарастает глухое бессилие. Ничего себе муза. На вид — чистая постоялица привокзального сквера. Ни тебе белых одеяний, ни крыльев. Да глядя на неё, любое вдохновение внутри просто захлебнется и умрет в судорогах, а не то что родится!

— А можно спросить? — предпринял я попытку хоть сегодня изменить будущее.

— Что, не знаешь, что написать? Хочешь, чтобы я подсказала?

— Нет. Мне интересно. А почему именно вы? Почему не какая-то другая муза? — я замялся, не решаясь сказать «помоложе». — Вдруг я хочу другую?

— Хочешь — получишь...

Я опешил.

— Так а что раньше-то молчали? Хочу другую! — выпалил я, боясь, что она передумает.

Мне показалось, будто само пространство в комнате на миг смазалось, мигнуло, и вот вместо моей престарелой наставницы в грязном халате перед столом стоит прекрасное юное существо. Она ослепительно мне улыбнулась и выдохнула:

— Привет. Я твоя муза...

Часть 2. Обмен.

Я растерялся. Ведь был убеждён, что появление той старухи — начало неприятного происшествия. С вызовом полиции, сломанной мебелью и громадным количеством мёртвых нервных клеток. Которые, как я знал, не восстанавливаются. А тут и правда — Чудеса!

— Привет, — повторил я, чувствуя, как дурацкая, восторженная улыбка сама собой расползается по моему лицу.

В голове промелькнула мысль: «Ну почему ты сразу не появилась? Зачем нужно было присылать ту старую каргу?»

Я повнимательнее присмотрелся к новенькой. Да, безусловно, это было настоящее чудо.

В комнате запахло чем-то пронзительно-свежим, утренним, вместо запаха пыли и газет от той. Её белое платье, легкое, как паутинка, колыхалось от малейшего движения. Трепетало, хотя сквозняка никакого не было. Глаза... Нет — глазищи! Они у неё были огромные, сияющие, бездонного синего цвета. А на губах играла та самая вдохновляющая, неземная улыбка, которую малюют на обложках любовных романов.

Смущало только одно. Она почему-то стояла и сосредоточенно рассматривала собственные ногти. Точь-в-точь копия современных девиц в вагоне метро. Затем, сжав пальцы в кулачок и поднеся их почти к самым глазам, кокетливо спросила:

— Тебе нравится?

Я немножко опешил.

— А ты точно муза? — спросил я нерешительно.

— Муза, муза, не переживай. Только я новенькая. Совсем недавно родилась.

Красавица наклонила голову, и её золотистые локоны рассыпались по плечам.

— А та, прежняя?

— Та была изначальная. Но их мало осталось.

— А-а, так вы рождаетесь? Ведь если ты новенькая, ты же должна была как-то появиться? Как это происходит?

— Это просто, — она легкомысленно взмахнула рукой. — Кто-то пишет произведение вместе с музой. В него закладывается семя вдохновения. Потом рукопись выходит в свет...

Говоря это, она мечтательно закрыла глазки, сложила руки ладошками друг к другу у груди и задрала голову вверх. Она мечтала. Затем, горестно вздохнув и тряхнув головой, словно избавившись от наваждения, снова принялась изучать свой маникюр и продолжила:

— Кто-то просто читает и забывает, а у кого-то это семя прорастает. Внутри. В душе. Вдохновение от прочитанного будит в нём воображение. Он сам пробует творить. Вот этот человек и рождает новую музу. Не сам, конечно. Только если проросло семя вдохновения. И тогда эта новорожденная муза впитывает в себя все знания этого конкретного человека и вместе с ним пишет новое произведение.

— То есть вы — это... процесс творчества?

— Да. Почти. Есть, конечно, божественная искра, но родиться ей помогает только человек, в котором проросло семя, заложенное в книгу.

Она поправила локон, глядя на себя в зеркальную дверцу шкафа.

— Мы с моим прошлым автором очень подружились. Она мне такие прически классные делала! Красивая я?

Она быстро развернулась ко мне и, словно в рекламе дорогого шампуня, эффектно взмахнула головой. В нос ударил приторный, удушливо-сладкий запах лака для волос. Где-то глубоко внутри я почувствовал, что что-то идёт принципиально не так.

— А еще мы с ней на шопинги ходили! И вот, смотри, какие она мне ногти сделала. А сколько она всяких оттенков цветов знает — это просто уму непостижимо! Вообще, она такая умница!

— А почему у тебя платье чистое, а у той, первой, было всё грязное?

— Ты про это? — она аккуратно перехватила тонкими пальчиками подол и сделала изящный пируэт.

Не нужно быть тонким психологом, чтобы понять — ей безумно нравилось быть красивой и привлекательной.

— Только это не платье. Это ошибки авторов. Вот, видишь, у меня тоже есть. Целых две!

Она с гордостью ткнула аккуратным розовым ноготком куда-то в мелкие складки ткани на бедре. Было очевидно, что она ими хвастается.

— Это я их нашла! Вот здесь написано — «Йожик». Мы с ней обе не знали, как правильно. Было утро. Часов двенадцать, наверное. Мы только-только проснулись. И сразу за работу. А это ведь очень изматывающий процесс! Пришлось подкрепляться. А в холодильнике только йогурты. И тут она до этого «йожика» дошла. Сидит и не помнит — как правильно. Читаем, а на баночках написано: «Йогурт». А ведь звучит точно так же, как и «Йожик». Но моя истинная суть взбунтовалась!

Она наигранно сжала кулачки и состроила строгое лицо, видимо, кому-то подражая. Затем, продолжая играть роль авторитетного редактора, выдала:

— Что-то мне показалось не так. Неправильным. Я ей предлагаю: «Напиши — мышка»...

Я зажмурился. Внутри всё закипало. Я не мог больше слушать про этих «йожиков». Как-то само собой получилось, что весь её лепет начал восприниматься немного иначе. Её самовлюбленный монолог переродился в образ. Она не просто хвасталась, она мысленно сама себе аплодировала, ласково поглаживала по плечу, говорила, какая она умница. Её слова долетали до меня как недостающие фрагменты уже сформировавшегося в голове образа. Словно маленькие детальки, которые только подтверждали моё подозрение. А она вдохновенно продолжала рассказывать:

— А она мне: «Про мышек мы в прошлом предложении писали». Чтобы тебе было понятнее, о чём речь, мы как-то на шопинге зашли в зоомагазин. Вот она и решила это вставить в сюжет. В общем, потом мы всё же нашли, как правильно написать. А как ты думаешь, нашу заявку на изменение правил написания слова одобрят?

Она выжидательно посмотрела на меня, видимо, ожидая поддержки или хотя бы сочувствия.

Но я просто тупо сидел и хлопал глазами, не понимая до конца — это она сейчас серьёзно? Или у муз юмор такой своеобразный? Однако её лицо выражало самую настоящую, чистую, незамутнённую надежду на реформу орфографии. Я почувствовал, как у меня начинает слегка подёргиваться левое веко.

— А тут, — так и не дождавшись от меня положительной реакции, она разочарованно вздохнула и картинно развернула следующую складку на бедре — «Уравнять». Она в тексте написала, что землю перед домом нужно было «уравнять», а не «разровнять». Представляешь?

Она снова победоносно посмотрела на меня, видимо, на этот раз железно ожидая если не бурных аплодисментов, то хотя бы уважительного кивка.

— Кто же землю «уравнивает», если её нужно «разравнивать»? Сколько мы с ней спорили! Нет, ей так хочется, и всё! Я доказывала, доказывала... Еле-еле переубедила...

Эту несусветную белиберду она изрекала с таким важным, ученым видом, словно пересказывала диспут в академическом сообществе. И тут пазл в моей голове окончательно сложился. Да от неё ведь даже пахло... глупостью! Я ясно видел это приторное, бессмысленное сочинение, которое они накатали: мир, где персонажи три главы выбирают туфли, а величайшей катастрофой становится поломанный ноготь. Извечный вопрос «Что делать?» там, скорее всего, исчерпывался несовпадением тонов лака на пальцах и наволочек на диванных подушках.

Мне невыносимо захотелось исчезнуть из этой реальности, где подобный бред сумасшедшего стал считаться нормой, и оказаться там, где мои, пусть выдуманные, но зато хоть с мозгами герои сейчас разводили костер. На фоне этой девицы они казались вершиной мировой литературы.

Красавица перед столом продолжала улыбаться. Но теперь, когда первый восторг утих, эта улыбка показалась мне... застывшей. Как на рекламном плакате стоматологической клиники. Её синие глаза не моргали. Они блестели, как стеклянные пуговицы, и в них не было вообще ничего — ни тепла, ни завуческой строгости, ни даже простого человеческого интереса к моему тексту.

— Э-э-э... послушай, — я сглотнул сухой комок в горле. — А могу я снова попросить... вернуть ту, которая была до тебя?

Моя новая, идеальная муза мгновенно обиделась.

— Пожалуйста! — фыркнула она.

Она произнесла это с таким недовольным видом, так по-детски, капризно надула губки, что мне на секунду даже стало её немного жаль.

Пространство вокруг книжного шкафа снова неуловимо качнулось, смазывая глянцевый силуэт обиженной девицы. На мгновение в комнате воцарилась тишина и приторный запах лака для укладки волос бесследно растворился. Вместо него в нос снова ударил густой библиотечный аромат. Целый букет: книжной пыли, сухого табака и старых, слежавшихся газет.

Напротив меня снова стояла она. Прежняя.

Привычно скрестив руки на груди, она молча смотрела на меня тем самым своим тяжелым, пронизывающим взглядом из-под нависших бровей. На её лице проступила едва заметная, ироничная ухмылка.

— Что, — хрипловато спросила она, кивнув на то место, где только что стояла молодая, — эти вертихвостки тебе тоже не по нутру? Так какая нужна?

Я молчал, чувствуя, как холодный пот, прошибивший меня во время «обмена», постепенно сменяется странным теплом. Логика реальности возвращалась на место.

— Ну так что? — Муза сделала шаг вперед, и тяжелая половица под её шлепанцем отчетливо, по-настоящему скрипнула. Она бесцеремонно пододвинула к себе мою увесистую писательскую кружку и заглянула внутрь. Обнаружив там лишь сиротливый ободок от высохшего чая, поставила её обратно и перевела взгляд на меня. — Будем дело делать или продолжим капризничать?

Она наклонилась над моим плечом. Я кожей почувствовал исходящую от неё суровую, требовательную энергию. Скосил взгляд на её халат — и только теперь, с близкого расстояния, смог рассмотреть его фактуру. Вот это да! Сколько же ошибок! Это были чужие мысли, драмы и пот сотен авторов, которые до меня грызли ручки над белыми листами.

Где-то проступали отдельные слова, а где-то — целые предложения. Были, по всей видимости, и огромные куски страниц. Было видно, что какой-то автор в творческом гневе плотно-плотно зачеркивал написанное. Кое-где виднелись каракули даже на непонятных мне языках. И вся эта вязь была многослойной. Словно её самое первое, изначальное платье когда-то закончилось, не в силах вместить все найденные ошибки, и новые исправления ложились поверх следующего слоя ткани. Когда и то заполнилось, наступал черед нового. Сколько под этим халатом скрывалось таких слоев — бог весть.

Её палец безжалостно ткнулся в глянцевый экран моего планшета, оставив на стекле четкий отпечаток.

— Давай-ка, открывай свои художества, — скомандовала она, и в её голосе снова звякнули те самые менторские, завуческие нотки.

Я судорожно сглотнул, придвинул к себе планшет, и мои задрожавшие пальцы зависли над экраном. Но я не спешил. Одна вещь, сказанная молоденькой музом, никак не выходила у меня из головы, оформляясь в чёткую мысль.

— Та, безголовая, сказала... — начал было я, но Старая Муза жёстко перебила:

— Зря ты её обижаешь. Она не виновата. Виноват автор — это он её сделал такой. Мы — ваше отражение. Какая литература, такие и музы.

— Прости, я не хотел, — искренне повинился я. — Она сказала, что вас, изначальных, совсем немного осталось. Почему? Вы же бессмертные?!

— Теоретически — да, — в её хриплом голосе отчетливо проступила глухая, вековая грусть. — Пока живёт произведение, благодаря которому мы появились на свет. Произведение забылось, исчезло из памяти людей, и муза угасает вместе с ним.

— А ещё ты говорила про связь между нами. Что это значит?

— То и значит. Наш контракт, тот самый договор — это не просто пустые слова на ветер. Теперь я подпитываю твоё вдохновение, чтобы зародить внутри твоего текста то самое семя.

— Чтобы в будущем появилась возможность родиться новой музе? — я затаил дыхание. — Значит... я тоже прикоснусь к бессмертию?

— Прямо на лету схватываешь. Да. Почти. Ты частичку своей души переносишь на бумагу. Вот она-то и способна жить вечно. Каждый, кто по-настоящему вдохновится написанным тобой, породит новую музу. Моя задача — дать тебе силу, которую ты, пропуская через свое сердце, превращаешь в собственное слово. Это и есть связь. Я питаю тебя. Твой внутренний мир. Но бывает порой, когда автор теряет эту связь... тогда он начинает заживо высыхать изнутри.

— Как это?

— Да просто, — Муза горько ухмыльнулась. — Разочарование. Многие ведь как начинают? Напридумывают себе! Хотят, чтобы их имя знала вся планета, хотят, чтобы им поклонялись, любили, носили на руках. Но сейчас мир устроен иначе. И автор, разбившись о свои хрустальные мечты, сдается. Может, к примеру, как Гоголь, в припадке безумия сжечь все свои рукописи, дневники, наработки. Но пойми: сжигая бумагу, он сжигает то чистое вдохновение, которое передала ему муза. Связь рвется с мясом.

— То есть, разорвав связь, автор умирает?

— Не на следующий день в больнице, конечно, но да — гораздо раньше, чем ему было предписано судьбой. Разорвав связь, он собственноручно уничтожает свой внутренний мир. То, чем он дышал. Его путь как творца закончен. Он внутри — пуст! Остаётся только оболочка. Его смысл жизни, мечты, стремления умирают. Он ещё на инерции поживёт немного...

Она сделала долгий, тяжелый выдох, и в тишине комнаты этот звук показался мне шорохом осыпающихся страниц.

— Ты знаешь историю Джека Лондона?.. — тихо спросила она, и в её глазах на миг блеснул яркий огонёк. Всего мгновение, но я заметил.

И да, я знал. В общих чертах, конечно, но... Это откровение меня не порадовало.

Она положила руку мне на плечо и тихо сказала:

— Это не правило и не исключение. Это исключение из исключений.

— Ясно! — сказал я нарочито громко, прогоняя нахлынувшую меланхолию.

Я смотрел на чёрный экран планшета. Мой мир пока не включился. Тот, где мои герои ждали меня. Они, я был в этом абсолютно уверен, сейчас смотрели мне прямо в глаза и будто спрашивали: «Дальше пойдём или как?..»

— Конечно дальше, — вслух сказал я, включая планшет, и тут же почувствовал, как по пальцам пробежала странная, покалывающая дрожь. — Может, поработаем?

Я выдавил из себя улыбку и поднял на Музу глаза.

— Конечно поработаем, — легко согласилась она. — Только есть две проблемы.

Я непонимающе уставился на неё.

— Чай кончился и... — она ненадолго замолчала, критически рассматривая меня с головы до ног. Наконец решилась: — Почему ты без штанов?

Я замер. Опустил взгляд к ногам. Действительно, из чёрных носков на полу торчали две белые, давно не видевшие солнца ноги. Я почувствовал себя неловко. Пусть муза, но она ведь женщина. Сижу в рубашке, в галстуке и даже в носках. Но без штанов. Мысли в голове завертелись назад, восстанавливая хронологию вечера. Причём я говорил это вслух, словно оправдываясь:

— Пришёл с работы, в голове бешено крутилась мысль о том, что я писал вчера. Намечалось что-то мощное, сюжетный пик! Это завораживало, только мой мир! Всё обыденное стало неважным, даже мешало. Стараясь «не повредить, не расплескать мысль», я на автопилоте скинул пиджак и «повесил» его. Смотрела «Иронию судьбы»?

Я попытался немного разрядить обстановку, чтобы скрыть неловкость положения.

— Там один товарищ — Лукашин, думая, что пришёл домой, второпях снял свой и «повесил». То есть просто швырнул куда-то. На ходу расслабил удавку галстука. Снял брюки... И тут идея окончательно оформилась, ударила яркой вспышкой: «Оно, то самое!» Дальше раздеваться я не стал, было некогда! Буквально на секунду отвлёкся, чтобы заварить чай, схватил планшет, упал в кресло, и тут началась вся эта чертовщина с музами.

— Я-то тебя прекрасно понимаю, — хмыкнула она, заметив мой смущённый взгляд. — Но ты представь, что сейчас эта «йожик» где-то там рассказывает своей другой подопечной?

Я живо представил, как молоденькая муза с розовыми ногтями, делится в своем «инстаграме для муз» подробностями моего внешнего вида. Мне очень не понравилось.

— У всех приличных писателей на такие случаи, для внезапного озарения, есть халаты, — назидательно добавила завуч. — Накинул на себя и всё, дело в шляпе. Ты прикрыт и статус литератора соблюден.

— Я сейчас! — крикнул я, стремительно уносясь вглубь квартиры.

Я ворвался в спальню на такой скорости, что едва не снес коленом полуоткрытую дверь, и опрометью кинулся к шкафу. Вместо рубашки натянул первую попавшуюся футболку. А халата нет. Ведь был же?! А где? Когда что-то другое ищешь, он тут как тут — будто специально переползает с полки на полку, чтобы я его заметил. По вешалкам гуляет. А сейчас халат играл в прятки. Или просто обиделся — я его всего раз или два надевал.

Отчаявшись, я даже негромко позвал в темноту шкафа:

— Эй, ну же, ты где? Отзовись!

Ответом была тишина. Не представляя, где его искать, я схватил трико. Натягивая их и одновременно прыгая на одной ноге по ковру, я чувствовал, как уши горят от глупой, но ужасно смешной ситуации. Великий титан пера, без пяти минут классик, только что разглагольствовал о бессмертии перед вековой Музой, сверкая бледными ногами. Да уж, картина.

На обратном пути я заскочил на кухню. Поставил чайник. Я торопился. Быстро сполоснул свою кружку — как у настоящих и достал ещё одну — как у всех. Прямо в них бросил заварки, плеснул кипятка и вернулся в комнату.

Муза даже не повернулась. Она стояла у окна, глядя на темнеющий двор, где редкие фонари выхватывали из темноты макушки деревьев.

— Прикрылся, литератор? — хрипло спросила она, не оборачиваясь. В её голосе уже не было строгости, только усталая ирония.

— Прикрылся, — буркнул я, ставя кружки на стол и усаживаясь обратно в кресло.

— Вот и ладно. А про халат подумай на досуге. Полезная вещь для гениев.

Она подошла ближе, и от её халата — того самого, многослойного, с затертыми до черноты немецкими, французскими и русскими словами — потянуло прохладой и надежностью. Мир за окном, с его дурацкими фильмами, реформами орфографии и инстаграмными музами, окончательно отодвинулся на задний план. Настоящая реальность теперь сжалась до размеров этого рабочего места, горячего пара от чая и тёмного, зеркального прямоугольника планшета.

Но я знал: мои герои на поляне в голове перестали улыбаться друг другу. Они поднялись, отряхнули колени от сухой травы и посмотрели на меня сквозь темноту. Им была нужна только моя «отмашка».

Часть 3. Работа.

На столе теперь лениво исходили паром две кружки с заново заваренным, крепким чаем. Я сидел в трениках и слушал «урок», а моя престарелая Муза, расхаживая по комнате, объясняла базовые принципы и законы написания произведения:

— Главное — это замысел! Задумка автора — это как некий туман-взвесь. И она изначально разноцветная. Такая тонкая, зыбкая субстанция, которую творец затем маленькими порциями аккуратно упаковывает в разные геометрические фигуры-многогранники — в слова.

Она остановилась у шкафа, заложив руки за спину.

— А ты ведь знала Джека Лондона? — наконец решился я спросить. Тот огонёк в её глазах никак не хотел выходить из головы.

Моя Муза пристально посмотрела на меня. Её взгляд говорил, что она не хочет об этом вспоминать. Но затем всё же сказала:

— Было такое, пересекались.

— Так «Белый клык» — это...

Я не успел закончить. Она перебила:

— Нет. Вполне возможно, ты даже не слышал о той истории, что мы писали. Это из серии его морских рассказов. Его точное название — «Под палубным тентом.» А основная мысль — «Может ли настоящий джентльмен назвать женщину свиньёй». Он там исследует не просто абстрактное «джентльменство», а сытую, холёную жестокость, которая прячется под белыми костюмами и благородными манерами. Джентльмены на палубе первого класса спорят о высоких материях, пока один из пассажиров, Дэвенел, не сталкивает их с подлинной, грязной правдой жизни. Он рассказывает им историю о мальчишке-ныряльщике, акуле и скучающей богатой даме, которая бросила монетку в воду ради забавы.

Я и правда о таком рассказе не слышал. Но мне стало очень интересно.

— Так если рассказ про ныряльщика и акулу, почему название такое?

— Я тоже у него спрашивала. А он смеётся.

Муза на какое-то время замолчала, вспоминая. Она едва заметно улыбалась. Её глаза блестели. Если бы я не знал что это муза, то, наверняка бы подумал, что она влюблена.

Окунувшись мысленно в своё прошлое, она продолжила:

— Он мне тогда так сказал: « Весь рассказ, основан только на том, что этот тент давал тенёк. Если бы эти важные господа вышли на солнце, то этого разговора бы не было. Там солнце бьёт по голове так, как мушкель по нагелю. Весь рассказ на солнце, состоял бы из их охов, вздохов и причитаний. Только тот, кто работал с этим мушкелем, да и вообще — просто работал, то есть — сам зарабатывал на кусок хлеба, сможет постичь иронию названия. Да, они поняли, что не святые. Но это ведь только самый краешек. Как пляж на берегу океана. Ты идёшь по песку и волны бьют по ногам. Конечно, любой подумает, что входит в океан, но это не так. Пляж — это не океан. Ты понимаешь?»

Я тогда не совсем понимала, но теперь... Она снова замолчала. Затем, решилась и чеканя слова добавила:

— Тент здесь — это не просто защита от жары, — сказала Муза, будто пробуя слова на вкус — она забавно водила языком по губам.

Я хотел что-то спросить, но она подняла палец:

— Подожди. Это искусственный купол «цивилизации», который позволяет сытым господам сохранять лицо. Это показатель фальши их натуры. Не конкретно тех, о ком речь в рассказе. А в целом. Он создает иллюзию, что «господа» выше дикой, первобытной природы.

Под ним прохладно, там можно лениво рассуждать о морали, благородстве и оставаться «джентльменами». Искусственно созданный островок благополучия.

Рассказ не просто о поступке скучающей дамы. У него есть, именно благодаря названию, второй, глубинный смысл.

Этим господам, стоит им только выйти из тени, как солнце, словно тот самый тяжёлый деревянный мушкель, мгновенно прижмёт их эго к палубе. Вся их спесь испарится. Вся их кичливая благовоспитанность слетит, обнажив слабую, стонущую человеческую плоть. И они уже не будут не спеша перекидываться вопросами и ответами. Они станут обычными. Как все. Теми кто начнёт бороться за право оказаться под «тентом». Кусаться, рвать, бить. Только лишь за то, чтобы добиться того места, где они сейчас лениво курят сигары и разглагольствуют, обсуждая чужие грехи. Настоящий океан жизни — грязный, жестокий, где акулы рвут плоть ради выживания, а скучающие дамы убивают ради забавы — им не по зубам. Тент защищает их не от солнца, а от правды о самих себе.

Муза замолчала.

Я уже открыл рот и сделал вдох, приготовив новый вопрос, но она снова перебила:

— Нет. У нас не вечер воспоминаний. Мы здесь, чтобы делать свою работу. На чём я остановилась?

— На тумане в голове...

— Ага. Значит так. Первоначально этот туман существует только в голове у автора. Сначала он неравномерный: в одном месте гуще, плотнее, и он там белый, а в другом, совсем редкий, зато светится и переливается всеми цветами радуги. А вот цвета радуги — это твои эмоции. И не только твои. Это эмоции твоего произведения. Любовь, грусть, неприязнь и все остальные — они имеют цвет. Но это потом. По ходу мы уже доберёмся и до этого. Белый туман — это просто писательская вода. Её много, и она, конечно же, тоже нужна. Ведь каждый герой должен дышать, смотреть по сторонам. Один у тебя ездит на автомобиле, другой хорошо стреляет, третий классно машет боевым топором — всё это нужно как-то описывать.

Муза подошла к столу и заглянула в мой планшет, темный экран которого по-прежнему оставался слеп.

— Следующий шаг автора, как и любого хорошего художника, выбрать цвета, в которые он хочет раскрасить свою взвесь. И тут он начинает аккуратно смешивать краски. Сначала, разумеется, в голове. Прикидывать: где-то у тебя обязательно есть любовь, где-то ненависть и так далее. Ты должен размешивать эти цвета так, чтобы ни один цвет не выпирал, не резал глаза. И чтобы они не мешались между собой. А наоборот — выделяли друг друга. Когда примерно всё распределил, а ведь нужно сделать так, чтобы радужных, чистых цветов хватило до самого конца его тумана, до финальной точки. Вот тут-то и начинается самое сложное. Придумать, кто куда пойдет, что будет делать и чем всё закончится — это как раз просто. А вот родить точные слова, которые и поведут героя, естественно в мыслях читателя, к финалу — нет.

Она наклонилась, и её тень накрыла стол.

— Ты в самый раз вспомнил о Джеке Лондоне. Почти все его произведения — это его собственная жизнь. Для начала мы с тобой возьмём короткий эпизод твоей жизни и попробуем сделать из него короткий рассказ. Как предложение, нравится?

Я задумался. Если подумать, то вся моя жизнь как одна сплошная лента. Ничего примечательного. Просто отрезки, идущие друг за другом: школа, армия, работа. Что здесь взять-то?

— Вижу, ты в замешательстве. Правда думаешь, что не о чем написать? Хорошо, давай по-другому. Представь ситуацию. Ты знакомишься с девушкой. Она тебе понравилась. Естественно, ты тоже хочешь произвести впечатление. Она просит тебя рассказать о себе. Ты ведь ей не скажешь, что тебе и вспомнить нечего? Обязательно найдёшь какой-нибудь яркий эпизод. Давай, поройся в памяти.

Я поставил локти на стол и, обхватив ладонями голову, задумался.

— Так, пока думаешь, я продолжу, — Муза возобновила шаг по комнате. — Слова — это как заклинания, понимаешь? Они удерживают жесткие границы той самой геометрической фигуры, в которую ты вкладываешь смысл — наш туман из головы. Не дают форме развалиться, не позволяют упакованной взвеси прорваться наружу. А напротив — заставляют её стать следующей прочной опорой, точкой, от которой идёт развитие сюжета. Если слово-заклинание выбрано правильно, то кирпичик получается устойчивым. Он плотно, без зазоров, прилегает к предыдущему. Повторяет все его грани, держит точно такую же, строго определённую порцию взвеси, как и прошлый, но уже с новыми, нужными дополнениями.

Хриплый голос Музы стал тише, весомее:

— Но это заклинание коварное. С каждым новым предложением оно создаёт всё более и более сложную, причудливую геометрическую фигуру. И следующий кирпичик — новая ступенька в развитии сюжета — непременно должен идеально повторять её изменившиеся грани. В противном случае возникнет трение. Стоит тебе упустить на первый взгляд малозначимую вещь, неправильно описать ситуацию, схалтурить, полениться и выбрать первое попавшееся, приблизительное слово — всё, грани не сойдутся!

Она резко выпрямилась.

— И ты буквально кожей почувствуешь это трение! Неправильный кирпичик начинает скрежетать о предыдущий. А как только туман из двух неплотно подогнанных кирпичиков соединяется напрямую, он начинает разъедать всю остальную кладку. Сначала появляется едва заметная щель, почти невидимый глазу скол — и ядовитый, неоформленный туман с шипением вырывается наружу, отравляя персонажей. Они у тебя на экране еще ходят, еще что-то механически говорят, но внутри них уже мертвая пустота. Сюжет шатается, как гнилой забор под ветром. Он больше не развивается, возникает глухой тупик. И автор мгновенно теряет смысл... Ну что, вспомнил что-нибудь?

А я и правда вспомнил. Да не один оказывается яркий эпизод есть в моей жизни. Просто они мне все казались мелкими и незначительными.

— Есть случай с кактусом. Мне в школе он прямо на голову с подоконника упал...

— Я так понимаю, ты хочешь, чтобы вместо тебя я написала?

— Нет! Я просто...

– Без «просто». Пиши.

Я разблокировал планшет.

— А с чего начать?

— Перенеси сначала читателя туда, где происходит событие. Это может быть место. А может и время. Можно с действия. Ты же автор, тебе и решать. Просто, как будто ребёнка, берёшь за руку и идёшь куда тебе нужно, а на месте уже начнёшь рассказывать— зачем ты его туда притащил.

Я потёр между собой подушечки пальцев, будто добавляя соли «туману», и начал.

...

Эта история произошла давным-давно. Я тогда учился то ли в первом, то ли во втором классе. Как сейчас помню, что моё место находилось в самом конце первого ряда, у окна. Сейчас не могу вспомнить размеры этого окна, Ведь я тогда был совсем маленький, Зато точно помню что на его подоконнике стоял кактус. А вот его название я вообще никогда не знал и до сих пор не знаю. У него была отличительная черта от других кактусов— его колючки. Насколько я знаю у всех кактусов колючки жёсткие, А у этого— как волоски. На ощупь они казались мягкими и совсем не страшными. Сам кактус был примерно с меня ростом— огромный. И выглядел наподобие человека. Его центральная часть, не знаю точно как называется, но наверное ствол — была самой толстой и длинной. Кажется вверху она напоминала лопасть весла. Немного расширялась в стороны, но зато сужалась в толщину. И ещё были две "руки". И вся эта конструкция была усыпана вот этими волосками. Они не торчали прямо, а словно кудрявились. Какие-то образовывали даже колечки небольшие, а какие-то остриём просто были согнуты в сторону ствола. Я не знаю когда он появился и сколько он там стоял. Вообще внимание на него не обращал. Но в один прекрасный день на улице поднялся сильный ветер. А я ведь уже говорил, что я не помню насколько большое было окно. Вот это ветер, видимо собравшись с силами, открывает окно. На мою защиту встаёт кактус. Он на какое-то время сдерживает створку, чтобы она меня не ударила. Но проигрывает. Ветер оказался сильнее. Кактус падает. Догадайтесь куда? Правильно — мне на голову. Не помню точно — было больно или нет, от того что он упал мне на голову Я помню другое. Даже две вещи. Первая: мои волосы в то время были почти белые. И тонкие-тонкие. Вторая: я был на сто процентов уверен, что эти мягкие колючки — просто как декорация. Что они не колят, как жёсткие. Сколько раз я трогал их и ничего не происходило. Но не в тот раз. Вы догадались? Правильно! Колючки только притворялись мягкими. Пока кактус не свалился. А впившиеся в голову колючки от моих волос ничем не отличались. А вот это было больно, всё чесалось. Был применён радикальный метод — бритьё. А потом — зелёночкой. Пока все мои болячки не зажили, а это значит что все колючки должны были сами выйти. Так я и ходил — лысый с зелёной черепушкой. Как в шапочке. Как в сказке. Только шапочка была — Зелёная.

...

Я поставил точку и замер. Текст на экране казался мне... нормальным. Я убрал пальцы от планшета и шумно выдохнул.

— Вот, — сказал я, кивнув на экран.

— Молодец, — отозвалась Муза, скрестив руки на груди. — Мысли в голове и слова на экране — это совершенно разное восприятие одного и того же. Чтобы понять, как твой замысел видит читатель, попробуй прочесть написанное вслух.

Я послушно прочитал.

— Сам что-нибудь заметил? — прищурилась она.

— Вроде слова повторяются, — нехотя признался я. — Некоторые будто и не нужны вовсе... Лишние.

— Поищем?

— Давай.

И мы принялись неспешно перечитывать текст с самого начала. Слово за словом, предложение за предложением. Очень скоро я начал чувствовать, как подлинный смысл ускользает, проходит мимо. Исчез класс, пропал маленький я, испарился огромный кактус. Осталось только безжизненное месиво из слов, среди которых я механически выискивал одинаковые.

Обречённо вздохнув, я признался в этом своему «учителю».

— А ты как хотел? — Муза иронично хмыкнула. — Допустим у тебя описывается сцена. Возьмём цвет. Красный. У тебя вечер. Небо — красное. Есть главный герой, и он в красной рубашке. Он сидит за столом, на котором постелена красная скатерть. На столе в чашке лежат красные вишни. А у его жены...

— Красная юбка, а на шее — красный платок, — уныло закончил я за неё.

— Точно. Вот такой вечер действительно проблемно описать без повторов. А у тебя в тексте — вообще ерунда, детские ошибки. Не раскисать! Идём дальше! И мы «пошли»...

...Я поставил точку.

— Вроде всё, — неуверенно сказал я. — Только пришлось добавить. А то после повторов, как выписка из детского травмпункта стало...

— Это не страшно. Ты ведь не исторический документ писал? А для рассказа, где-то добавишь, а где-то, наоборот, промолчишь, это даже хорошо. Читай вслух.

...

Эта история произошла давным-давно. Я бы и не вспомнил о ней просто так. Но, как обычно бывает, случилось родительское собрание.

Почти любой отец (я говорю, конечно, не обо всех — кто-то явно более ответственный, чем я) предпочтёт отчётам о количестве израсходованной краски, выбитым стёклам и подорожанию школьных обедов простое и тихое залипание в телефоне. Вот и я, сам того не осознавая, приземлился на «камчатке».

Кое-как втиснувшись за парту, я сначала немного поностальгировал: проверил подушечками пальцев её толщину, поводил рукой по шершавой поверхности. Воспоминания нахлынули волной. Вот мы на уроках труда. В цеху-кабинете трудовика тогда стояли точно такие же парты. И мы, глотая пыль, шлифовали их наждачкой, старательно стирая рисунки и надписи, сделанные прежними проказниками. Снимали остатки растрескавшегося лака — готовили к новой покраске...

Моя сегодняшняя «камчатка» находилась на втором ряду. Я повернул голову к окну. На подоконнике в небольших горшочках теснились комнатные цветы, и меня накрыло новой, куда более мощной волной памяти.

В начальной школе, во втором классе, я тоже сидел на самом последней парте, только на первом ряду. Рядом с окнами. Мои габариты в детстве знатно уступали сверстникам. А когда ты «малыш среди малышей», всё вокруг видится исполинским. Я вспоминал себя тогдашнего и улыбался, представляя, как сижу за безбрежной партой, даже не доставая ногами до пола. Учебники, тетради, само окно — всё казалось огромным. И на подоконнике, прямо рядом со мной, высился громадный кактус. Если бы я встал с ним рядом, то ещё неизвестно, кто из нас оказался бы выше.

Я и по сей день не разбираюсь в комнатных растениях. Все эти герани и фиалки для меня пустой звук, просто «какие-то цветы». Даже те из них, что никогда в жизни не цвели. Кактусы попадают в ту же категорию. Я отличаю их от обычных растений примерно так же, как страуса от рыбы, не более. Но тот, школьный, врезался в память навсегда.

От сородичей он отличался тем, что его колючки были мягкими. Я часто трогал их пальцем, бывало, легонько проводил ладонью — они не пугали. Он не выглядел как его собратья — агрессивным зелёным шариком, выставившим наружу острые пики. Скорее, напоминал лопасть весла с развесистыми «руками» в разные стороны. Мне он почему-то казался каким-то неухоженным, лохматым, даже диким, от бесчисленного множества длинных игл-волосков, покрывавших его словно густая шерсть.

Родительское собрание всё не начиналось. В классе стоял предстартовый гомон, и этот шум внезапно дорисовал моё воспоминание, вернув не достающие детали. Да, в тот далёкий день на улице бушевал ветер. Шла перемена. К завываниям за стеклом примешивался точно такой же гомон тридцати сорванцов. Возможно, я был невнимателен, а может, просто не придал значения — порой дежурные, проветрив помещение, не закрывают окна на щеколду. В общем, резкий порыв ветра сумел распахнуть незапертую створку. Окно открылось настежь, с силой ударив по тяжелому горшку.

Наверное, мне крупно повезло, что кактус стоял именно там. Ведь тогда целью рамы была бы моя голова. Зелёный великан принял удар на себя, героически сдержал напор стихии, но силы были неравны. Мой колючий защитник накренился и в конце концов рухнул прямо мне на темя.

Удар оказался не таким страшным, как можно было ожидать при его габаритах. Ощущение было такое, будто кто-то с размаху припечатал меня большой, плотно набитой плюшевой игрушкой. Место удара сразу зачесалось.

Вы думаете, на этом всё? Как бы не так. Оказалось, коварное растение только притворялось безобидным. Учительница поднимала его с пола очень и очень аккуратно. А когда горшок вернули на подоконник, я заметил странность: на том боку, которым он приземлился на меня, его «шерсть» заметно поредела.

Поначалу я не понял, в чём дело. Думал: «ну, мало ли, просто от испуга голова зачесалась». Но затем выяснилось: мой защитник так близко к сердцу принял эту аварию, что щедро поделился со мной своими иголками. Видимо подумал, что они меня будут защищать, как и его. И всё бы ничего, да только в те годы мои собственные волосы были почти белыми и тонкими-тонкими. Подарок кактуса от них визуально вообще не отличался, зато кололся и зудел нещадно.

Потребовался радикальный метод — стрижка под ноль, которую мама благополучно провернула прямо на кухне. А затем обильно разукрасила мою лысину зелёнкой. Эта процедура — сначала бритва, потом спиртовой раствор — повторялась до тех пор, пока все колючки, аккуратно срезанные вместе с волосами, не вышли наружу и не затянулись микро-болячки. Так я и ходил в школу, как местная достопримечательность. Будто строгий доктор прописал мне круглосуточно носить ярко-зелёную шапочку для бассейна.

Забавная история. Но, пока я её вспоминал, моё глухое «не хочу» полностью испарилось. Нужда прятаться в телефоне пропала сама собой.

А вот и родители рассаживаются по местам. В кабинет входит классный руководитель. Собрание начинается. Что же, послушаем...

...

Я закончил и посмотрел на Музу. Та улыбалась.— Ну вот, — хрипло сказала она, и на её лице проступила глубокая, почти материнская ухмылка. — Видишь, как хорошо получилось? Поймал взвесь, нашёл нужные, правильные слова. И сразу результат. Из дурацкого кактуса и зелёной головы ты сделал мостик между прошлым и настоящим. Настоящий мостик из слов-кирпичиков. Живой.Я смотрел на текст и понимал, что она права. Моё сухое воспоминание вдруг стало осязаемым. В нём появился воздух, появился объём. Я почти физически чувствовал этот класс, запах старого лака и жжение спиртовой зелёнки на детской макушке.

— Ну что, литератор, — Муза подошла к столу и одним махом допила свой остывший чай. Моя «чугунная» кружка глухо стукнула о столешницу. — Первую засеку на стене мы сделали. Семя упало. Теперь ты видишь, как это работает?

— Вижу, — тихо сказал я, не в силах оторвать глаз от экрана планшета. — Это... удивительно. Будто я заново там побывал.

— Так и должно быть, — она удовлетворённо кивнула, и на рукаве её безразмерного халата, прямо поверх какого-то старого, размашисто зачёркнутого абзаца, на секунду проступила свежая, чистая строчка: «...лысый с зелёной черепушкой». Строчка слабо светилась, а потом впиталась в ткань, став частью её вечной брони из чужих ошибок и находок. На один маленький стежок её платье стало прочнее.

— Ладно, на сегодня хватит.

— Я ведь не устал! — обречённо выдохнул я. — Давай ещё что-нибудь...

— Нет! Ты в окно посмотри. Светает.

За окном и правда темнота уже становилась воспоминанием о ночи. На горизонте стремительно светлело.

— Отдыхай. Это обязательно! Твоей голове нужен отдых. Да и телу не помешает.

— Но я ведь не устал!

— Ещё как устал! Ты не падаешь только из-за эйфории, разыгрался азарт. Это плохо, ты просто выгоришь изнутри. Сейчас — спать! Продолжим завтра вечером.

— Но...

— Пока. Спокойной ночи.

Муза растворилась. Какое-то время я просто сидел и смотрел в окно. Уже в спальне, даже не расправляя постель, а просто рухнув на покрывало, я физически почувствовал, как усталость вытекает из тела. Закрывая глаза, я подумал: «Ведь ничего не делал, просто сидел, а устал так, будто всю ночь состав с углём разгружал. На работу бы не опоздать...»Глаза закрылись. Тело уже уснуло, а мозг продолжал работать. Последнее, что я запомнил — как все мелькавшие под веками цветные картинки вдруг начали скручиваться в спираль. И всё это происходило вокруг меня. Я становился всё меньше и меньше, а окружающее пространство вращалось всё быстрее и быстрее...

Я уснул.

Часть 4. Спасательные круги.

На следующий день после работы я уже подготовился. Переоделся. Чайник стоял наготове, на столе сиротели две кружки с насыпанной на дно чёрной заваркой. За день у меня накопилась целая куча вопросов, которые зудели в голове и требовали ответов.

Но Музы почему-то не было. Комната казалась пустой и... обычной. В принципе, она всегда такой и была. Уже давно. Но сейчас это ощущалось острее. Без того глубокого библиотечного аромата, который она приносила с собой. Не скажу, что сильно понравился запах пыли, как где-то в архивах или подвалах, заваленных бумагой. Нет. Просто этот запах теперь ассоциировался с моим ростом. И это не самовнушение, я это чувствовал после вчерашнего. Он мне доказывал, что я далеко не первый, кто решился ставить закорючки на чистые листы. Он родился из их общей массы. Сначала черновиков, которые безжалостно скомкали и швырнули под стол. Затем, из десятка исписанных листков выбирался один, а остальные — просто не прошли «читки вслух» и тоже сгинули. Потом ещё, и ещё.

Общий тоннаж таких листков, оставшихся за спиной человечества, — даже представить сложно. И это ведь только бумага! Высохшие чернила на ней мной воспринимались уже как чьи-то, теперь ставшие осязаемыми, страдания. Как следы настоящей ментальной крови, а не просто буквы, слова и предложения. Словно синие и чёрные капли навечно впитали в себя бессонные ночи, злость и чужое бессилие перед белым листом. Это не просто что-то, что сложно представить. А даже понять, что ты дышишь чужой писательской болью — сложно.

Я сидел неподвижно, боясь спугнуть это странное, благоговейное ощущение причастности к огромному, невидимому миру тех, кто когда-то тоже сидел по ночам, пытаясь творить или хотя бы внятно изложить свои мысли.

Благоговение понемногу растворилось, освобождая место другим моим мыслям. Сидеть, мечтать ничего не делать, мне никогда не нравилось. Поэтому включил планшет и углубился во вчерашние тексты. Про кактус и зелёнку. Я читал, вчитывался, перечитывал по нескольку раз, переводя взгляд с одного текста на другой. И вердикт всегда был один и тот же: они оба об одном и том же событии. Тот же маленький я, то же окно, тот же зелёный колючий великан. Но в то же время — они были абсолютно разные. Из первого торчали сухие кости фактов, во втором — дышала сама жизнь с её родительским собранием и шуршанием наждачки.

На моё плечо легла тяжёлая шершавая ладонь. На этот раз я не испугался, не вздрогнул. Наоборот — внутри разлилось облегчение, будто всё встало на свои места. От плеча сразу потянуло знакомым запахом старых газет, пыли и сухого табака.

— Где ты пропадаешь? — спросил я, не оборачиваясь, но уже улыбаясь. — У меня столько вопросов!

— Что читаешь? — хрипловато спросила она, наклоняясь над моим креслом. Её чернильный халат мазнул по деревянному подлокотнику.

— Вчерашняя «Зелёнка». Два наброска, — сказал я, переключаясь с одного текста на другой. — Событие одно, герои те же, но они совершенно разные. Почему так?

— А ты сам как думаешь? Помнишь, почему они стали разными?

— Ну... — я замялся, вспомная свои мучения. — Потому что ты заставила меня искать повторяющиеся слова и убирать их. Я сначала просто вырезал их, заменил, а текст стал совсем сухим. Как выписка из протокола или выступление с трибуны. Читать было тошно. Вот и пришлось... импровизировать. Чтобы вдохнуть в это воспоминание жизнь.

Я замолчал, разглядывая светящийся экран. Должен признаться, что пока я читал свои художества, у меня в голове роились и другие мысли. Они были неопределённые, громоздкие. Я и сам не мог понять их. Но с приходом Музы, они наконец оформились. Обрели (почти) те рамки, в которых я их понимал и мог выразить словами. Оказалось, что это про то, что я подсознательно замечал, когда читал чужие книги. Я чувствовал, как сюжет в них вдруг спотыкается, будто что-то недосказано. По логике должно быть так, а читаешь, и словно перепрыгиваешь через страницу. Без видимой причины. Чувствуешь, будто было пропущено что-то важное. Или всё прочитанное неизбежно вело к чему-то, но это не произошло. Или произошло, но смазано, кое-как. Текст начинает звучать по-другому, чуждо. Вроде бы всё на месте: те же персонажи, те же характеры, но жизнь истории изменилась. В лучшем случае. А в худшем — ушла. Стало непонятно и неинтересно. А выход какой? Правильно: закрываешь книгу и ставишь её на полку — «Прочитано!»

Это происходит потому, что автор в спешке не нашёл нужного слова-заклинания, чтобы вовремя запечатать очередную порцию капризной ментальной взвеси. Сначала-то слова льются мощным потоком, как фонтан или даже гейзер. Мощно, без скидок: «А вдруг устану? Может стоит помедленнее?» Пальцы едва успевают за мыслью. Но этот лимит рано или поздно заканчивается. Внезапно. Словно кто-то невидимый перекрывает кран. И тогда творец, свято веря, что всё уже продумано до мелочей, начинает хватать туман горстями, заталкивая его в первые попавшиеся слова-многогранники. Но кирпичики стираются друг о друга. Писатель замирает, вглядываясь вглубь себя, туда, где еще минуту назад всё подчинялось строгой логике. Но там больше нет порядка. Из-за грубой торопливости возникают сквозняки и завихрения. Они всегда рождаются от нетерпения — от этой глухой жажды за пару часов перенести на чистый лист всё, что копилось в голове месяцами. От этого взвесь теряет первоначальные цвета и структуру. Белая вода перемешивается с радужным концентратом. Сам смысл меняется. Продуманные цвета текут, превращаясь в грязную, нечитаемую массу. Замысел меняет свой состав, и прежние, приготовленные заранее слова к нему больше не подходят. Взвесь становится другой. Сюжет в голове перестаёт быть картой, заботливо нарисованной для героев. Она теряет твёрдость и превращается в бушующее, штормящее море, где всё придуманное готово раствориться без остатка.

В комнате пахло остывшим чаем и пылью. Старая Муза сидела напротив, положив локти на край стола. Её чернильный халат, казалось, стал тяжёлым, серым, похожим на сумерки за окном.

— Ну и что ты притих? — тихо, без прежней ехидцы спросила она.

Я ей рассказал. Пальцы машинально мяли край чехла от планшета, а взгляд я старался не отводить от кружек с чаем. Мне казалось, что я несу откровенную чушь. Думал, что просто высмеет. Скажет, что без году неделя писатель, а туда же — размышлять! Мол: один несчастный полу-рассказ выстрадал, и на тебе, теперь сам стал экспертом!

Но нет! Муза посмотрела на меня долгим, строгим взглядом завуча, в котором читалось понимание. Она удовлетворяённо хмыкнула, поднялась и, проходя мимо, чуть сильнее сжала моё плечо, передавая сухую, ободряющую уверенность.

— Это муки творения, гений. Обычный кризис. Ты вчера, на ощупь, разрешил проблему со своим рассказом. Но мало её увидеть, нужно уметь её лечить. Только не подумай, что я медик. И к литературным институтам никакого отношения не имею. Помнишь, как у Джека Лондона в «Мартине Идене»? Количество рано или поздно обязательно перерастёт в качество. Вдруг твоё количество просто начало трансформироваться? На случай, если карта твоего сюжета превращается в штормящее море, по аналогии с водой, нужен спасательный круг.

Она замолчала, и в этой внезапной паузе я услышал, как она по-особенному, облегчённо выдохнула. Словно мои слова — всё то путаное, что я только что выплеснул — легли на какие-то её внутренние, невидимые весы и наконец опустили нужную чашечку. Как у Фемиды. Будто до этого момента я балансировал: «Быть или не быть», а сейчас невидимый суд вынес вердикт: «Быть». Судья облегченно вздохнул, потому что подсудимый оказался «Годен». Мне даже показалось, что сумерки за окном разом сгустились до цвета грозового неба. Резко стемнело. Я автоматически вспомнил эпизоды из разных фильмов, в которых, когда героям дают какие-то знания или способности, природа отзывается такими же непонятными, но эффектными сигналами.

— А у меня есть несколько, — тихо добавила она. — Записывай.

Она постучала сухим ногтем по краю чашки, как учитель указкой по доске, словно объявляя, что урок начался.

Не нужно быть провидцем, чтобы понять — назад дороги уже не было. Похоже моё предназначение, так же как и встреча с ремнём, тоже было кем-то запланировано. Я быстро придвинул к себе и включил планшет.

...

Круг первый: Возврат к истокам. (Хирургический.)

Этот способ — самый горький, но самый надёжный. Автор откладывает в сторону амбиции и полностью выключает эмоции. Перед ним — тишина комнаты и экран с текстом, который внезапно стал чужим, будто туда просочились посторонние мысли. Ты смотришь на своих героев глазами стороннего читателя и не понимаешь: а зачем они это делают? Почему они идут именно туда?

Чтобы спасти замысел, нужно включить холодный разум хирурга. Ты начинаешь медленно двигаться по тексту назад, к самым истокам, внимательно вслушиваясь в свои собственные шаги по многогранникам слов. Рука сама замирает там, где в абзацах жизнь сюжета умирает, перестаёт дышать. Вот она, микроскопическая трещина: здесь ты поторопился, выбрал первое попавшееся, приблизительное слово или описание. Что-то упустил из первоначального плана или просто подумал, что это необязательно. Схалтурил ради скорости. Кирпичики не сошлись гранями, и отсюда по страницам пополз яд фальши.

Этот метод требует жестокого мужества: взять скальпель и безжалостно срезать живую ткань — целые страницы, удачные сцены, красивые фразы. Резать до тех пор, пока не обнажится чистый, монолитный фундамент. И уже там, в абсолютной тишине, наощупь искать то самое, единственное слово-заклинание, которое запечатает туман правильно.

Круг второй: Принятие хаоса. (Кризисный.)

Этот путь выбирают тогда, когда отступать уже поздно, а вырезать половину написанного — значит гарантированно убить всю историю. Автор смотрит на грязный, взбаламученный туман в своей голове и принимает жёсткое, злое решение: «Пусть будет так. Если идеальный, чистый мир разрушен, история продолжится на его руинах».

Это лечение через кризис. Ты перестаёшь бороться за первоначальную гармонию и начинаешь строить сюжет прямо из обломков, используя ту серую, изменившуюся взвесь, что осталась в распоряжении. Текст неизбежно меняет характер: он становится жёстче, мрачнее, в нём появляется реалистичная шероховатость. Персонажи, глотнувшие этого ядовитого тумана, ломают авторскую логику и начинают совершать непредвиденные поступки. Они меняются. Характер, восприятие сюжетного мира. Могут даже без видимых на то причин, изменить отношение к друзьям или врагам. Плавность повествования ломается. Предсказуемость их поступков, даже для тебя — исчезает.

И на месте старого плана рождается новая, парадоксальная реальность. Ты в ней новичок, ты идёшь наощупь. Но зато здесь, из осколков, можно возвести прочный фундамент для новой дороги — той, куда ты свернул, несясь очертя голову. Это изматывающий марш вслепую, где автор буквально ломает свои мозги, но заставляет сюжет двигаться дальше вопреки всему.

Круг третий: Введение «губки» или «громоотвода»

Бывает, что ранее подготовленные части текста уже не работают на сюжет. Часто случается, что новый текст каким-то образом противоречит ранее написанному. Путаница грозит совсем скрыть смысл. Тогда истории нужен «помощник». Альтернативный взгляд, который скажет читателю: «Всё так и задумано, просто ты не понимаешь, читай и верь, всё в порядке».

Автор вводит в повествование спасительный новый элемент, которого не было в первоначальном плане. Что‑то совсем новое. В рассказ входит кто‑то или что‑то неожиданное. Например, случайный прохожий со своим особенным взглядом на мир. Или бродячая собака, промокшая под дождём. Её простой взгляд, сосредоточенный на запахе своей мокрой шерсти. Как она чувствует это: ей холодно или наоборот, после жаркого дня — это наслаждение. Ощущение сырой земли: приятное или мучительное. Звук шлепков лап по лужам. Простой пример. Допустим собака замёрзла. Она чувствует, как ледяная вода добралась до самого подшерстка. Она дрожит. Этот затяжной ливень стал для нее мучением. Каждый издаваемый ею звук — словно мольба о помощи. Тяжелое, сиплое дыхание — она устала. Повизгивание, когда камешки, набившиеся между пальцами вместе с грязью, натирают до крови, заставляя поджимать поочерёдно лапы. Она не может ни идти, ни остановиться. Животное ищет взглядом не правых или виноватых в человеческом споре, а источник тепла: искры костра или хотя бы плотный, сухой бок человека, к которому можно прижаться. Пусть собака, но это твоя вселенная. Она может думать, чувствовать. И её мысли будто очищают пространство вокруг. От тяжеловесных человеческих мыслей, ведь люди предсказуемы, а собака нет. Она может чувствовать и «транслировать» читателю твой првоначальный план. То, что ты планировал изначально. Он или они своим «свежим» взглядом или ощущениями выравнивают повествование. Автор свои сомнения и объяснения может передать через них. Новый персонаж работает как губка: он впитывает лишнюю неловкость и неестественность из предыдущих сцен. Вокруг него или них, всё становится яснее, краски будто обновляются, а усложнившийся сюжет обретает устойчивую, дополнительную точку опоры.

...

Муза замолчала и медленно поднялась со стула. Тень от её фигуры скользнула по стене, на мгновение показавшись изломанным силуэтом огромной старой птицы.

— Но учти, гений, — тихо добавила она, направляясь к тёмному углу комнаты. — Это всего лишь советы. А вот проходить этот путь — от цветного, своенравного тумана в голове до сухого, окончательного слова «Конец» — тебе придётся в одиночку.

— Ты уходишь? А как же я?

— Я должна. В противном случае, ты всегда будешь рассчитывать на меня. Ты будешь знать, что рядом есть тот, кто всегда подскажет, поправит. Но даже если ты меня не видишь, это не означает что меня нет. Ты ведь помнишь про договор?

Она сделала один шаг назад и продолжила:

— Ты не должен бояться. Путь измеряется сделанными шагами. Рассказ — словами. Ты и есть тот, кто делает эти шаги и пишет слова.

Её силуэт медленно растворился в полумраке, оставив после себя едва уловимый запах чернил из школьного детства. Я остался один. На дисплее мерцал чистый отрезок строки, готовый принять следующее слово.

Я открыл своё «произведение». Быстро, по паре строк, пролистал написанное. Вердикт: «Не то!» «Карта сюжета» была испорчена.

«Была-не-была!» — подумал я. Других вариантов не было.

...

«Идём назад!» — мысленно сказал я своим героям.

Уже по своей демиурговской привычке, взглядом через всё небо, я наблюдал, как они, недовольно что-то ворча и спотыкаясь о придуманные мною же узловатые корни, поплелись сквозь лес обратно — домой. Туда, откуда всё начиналось. В общем-то, лес я сочинил не густой. Такой — простенький, без лишней чащобы. Редкие, зато вековые, высокие сосны, чья кора пахла нагретой солнцем смолой. Немного таких же «пожилых», обросших мхом елей. Лиственные тоже были, и много молодняка — невысокого, густо подступающего к самой тропе. Часто встречались сухие, уже поваленные ветрами деревья. Надо же героям обогреться-обсушиться после переправ, да и поесть приготовить.

В общем, сквозь эту, почти прозрачную сосновую хвою, я видел всех. Кроме одного. Он почему-то замешкался на полянке, где ещё лениво теплился и исходил сизым дымком костёр.

«Мало ли?» — подумал я. Может, землёй угли присыпает, как положено бывалому бродяге. Но, присмотревшись, заметил: этот балбес, воровато оглядываясь по сторонам, прямо на месте потухшего костра, суетливо зарывает свой топор! Пыхтит, разгребает ладонями серую, ещё горячую золу, пачкает пальцы, забивая сажу под ногти. Железо тускло мазнуло мне по глазам серым, холодным отблеском.

Я вызвал гром посреди ясного неба. Звук получился плотным, раскатистым, вибрирующим. Мне он очень понравился — в нём была настоящая сила. Разгильдяй вздрогнул, выронив горсть углей, вскинул голову, и наши взгляды встретились. Я нахмурил свои брови-облака, наливая их грозовой синевой. И что вы думаете?

«Нам ведь обратно здесь проходить! — прочитал я его мысли, заметив, как он испуганно втянул шею. — А эта железка тяжёлая, грубый ремень всё плечо до крови натер. Да и не пользовался я им совсем всю дорогу, только ветки сухие ломал. Что зря таскать?»

Я ещё сильнее нахмурился, и по придуманному лесу пронёсся резкий, холодный сквозняк, заставив зашуршать молодую листву. Остальные замерли на тропе и тоже втянули головы в плечи, ожидая божественной кары за чужую глупость. Балбес вздохнул, обречённо сплюнул в кострище, быстро выкопал топор и, придерживая тяжёлое, испачканное в саже топорище локтём, лёгкой трусцой кинулся догонять отряд, на ходу вытирая грязные ладони о штаны...

Я улыбнулся, глядя на экран планшета. Муза ушла, но я понял, что никогда не буду один — пока со мной мои непослушные, живые «дети».

Сделал глоток холодного, горького чая. Гладкое стекло планшета под подушечкой пальца казалось чуть тёплым от долгой работы — как живое тело только что сотворённого мира. На секунду я замер, глядя на мигающий курсор. Он больше не казался врагом. Он был дверью. И я открыл её.

Но на сегодня всё. Я устал, поэтому просто натыкал на экране (для ориентира, а может в виде аванса) самое последнее, сухое, но желанное слово:

«Конец».

То самое, до которого на самом деле — ещё очень долгий путь. Но завтра я сделаю этот первый шаг...