Мрачный жнец в мире капитализма

Офисный апокалипсис или же Перекур с Мрачным жнецом

"Офисный апокалипсис или же Перекур с Жнецом"

Закат окрашивал стеклянные стены офисного центра в грязно-розовый цвет. Василий Петрович сидел на бетонном парапете крыши, болтая ногами над тридцатиметровой пустотой. В руке дымилась последняя сигарета — "Винстон", дешёвая, как и вся его жизнь.

В воздухе запахло серой.

— Василий Петрович Смирнов?

Голос был сухим, как осенние листья под каблуком. Бухгалтер обернулся. За ним стояла фигура в потрёпанном чёрном плаще. Костлявые пальцы сжимали новенький планшет с треснутым экраном.

— Ага. Опоздали на пятнадцать лет. Я должен был загнуться ещё в пятьдесят восемь, от инфаркта возле кулера.

Жнец вздохнул. Звук напоминал скрип несмазанных качелей.

— Извините, кризис. Кадров не хватает, все в айти ушли. — Он потыкал в планшет. — Вон, даже коса у меня теперь облачное решение.

Василий Петрович протянул пачку "Винстон".

— Куришь?

— Спасибо, я на вейпе.

Они замолчали. Где-то внизу гудели пробки, кричали пьяные голоса, жила обычная жизнь. Та, что уже давно шла мимо Василия Петровича.

— И зачем ты вообще за мной пришёл? Я же уже даже не человек — я функция. "Если Смирнов мёртв, переназначьте права доступа в 1С".

Жнец почесал висок костяшкой пальца.

— Ну, статистика... средняя продолжительность жизни, все дела. — Он огляделся и понизил голос. — Хотя между нами — человечество так заигралось в оптимизацию, что скоро мне вообще работать не с кем будет.

Василий Петрович фыркнул.

— О ужас, безработица у Мрачного Жнеца.

Жнец задумчиво постучал костяшками по планшету.

–Вот представь - все станут бессмертными. Кризис пенсионной системы будет таким, что даже я пожалею людей. Придётся работать вечность, а пенсию получать никогда. Это же хуже, чем моя работа!

Василий Петрович хмыкнул, достал новую сигарету.

–Так может, смерть - это и есть наша настоящая пенсия?

Жнец на секунду замер, потом медленно повернул к нему пустые глазницы.

–Чёрт... А ведь и правда. Тогда получается, я - пенсионный фонд с косой?

Оба рассмеялись так, что где-то внизу сработала сигнализация.

Они снова замолчали.

— Ладно, пошли что ли?

Жнец удивлённо наклонил голову.

— То есть ты не будешь кричать "я ещё не всё успел", биться в истерике и вспоминать про недолюбленных внуков?

— Какие внуки? У меня кактус даже дохлый. — Василий Петрович махнул рукой на тёмные окна офисов. — Вот моё наследие. Тридцать лет перекладывания бумажек. Гениально, да?

Жнец задумался.

— А ведь в средневековье ты был бы эпичным персонажем. "Василий Мучитель Писарей".

Они рассмеялись одновременно. Василий Петрович — хриплым кашлем курильщика, Жнец — сухим треском рассыпающихся позвонков.

Луна выскользнула из-за туч, осветив странную пару: старика в мятом пиджаке и скелета в корпоративном галстуке.

Василий Петрович встал, отряхнул брюки.

— Ладно, пошли. Только чур — без этих ваших тоннелей со светом. Ненавижу тимбилдинги.

Жнец кивнул и нажал кнопку лифта. Дверь открылась с подозрительным скрипом.

— О, тут как раз ремонт. Пойдём через подвал.

Когда лифт тронулся вниз, Василий Петрович заметил, что кнопки нет. Только потрёпанная наклейка: "Этаж -∞".

Из динамиков полилась бодрая мелодия.

"Always look on the bright side of life..."

Дверца захлопнулась.

На крыше осталась только смятая пачка "Винстон", подхваченная внезапным порывом ветра.

Где-то в городе завыла сирена.

Но это уже совсем другая история.

Отгул со смертью или же Кредит доверия.

"Отгул со Смертью или Кредит доверия."

В квартирке, пахнущей дешевым кофе, старой штукатуркой и свежим печеньем «Юбилейное», стояла тишина, нарушаемая только всхлипываниями. На кухонном полу, на вязаном коврике, который когда-то был ярким, а теперь выцвел до оттенков тоски, лежал Барсик. Нет, не Барсик – Коржик. Так назвала его восьмилетняя Маша, когда он, облезлый и подбитый, сражаясь за кусок колбасы у мусорки, вдруг подошел и легонько ткнулся мордой в ее валенок. Всего три недели назад.

Теперь он лежал неподвижно. Рыжая шерсть, которую с таким усердием вычесывала Маша, казалась тусклой. Рядом, на корточках, рыдала девочка, сжимая в руке его любимую игрушку – скомканный фантик от конфеты. Мать, Наталья, обняв дочь, тихо плакала в ладонь. Отец, Сергей, в рваном домашнем халате, стоял у окна, кулак его судорожно сжимался и разжимался. Воздух все еще горчил гарью – следы недавнего пожара, который начался ночью из-за старой проводки в стене. Они спали, как убитые, после тяжелой смены. Разбудил их только Коржик. Он носился по квартире, как угорелый, вопил не своим голосом, царапал двери, прыгал на кровати, бился мордой в лица. Когда Сергей, ругаясь, встал, чтобы утихомирить кота, он понял – пахнет паленым. Они успели выскочить с Машей на руках. Коржик – нет. Он вдохнул слишком много дыма, угарного газа. Герой. Нелепый, мохнатый, уличный герой.

И вот, сквозь горький запах гари и слез, вдруг запахло… мокрым асфальтом и чем-то холодным, металлическим. В углу кухни, где обычно стояла банка с гречкой, материализовалась фигура. Невысокая, в таком же потрепанном, как у его коллеги, черном плаще, но без капюшона. На голове – стильная, хоть и потертая, черная фетровая шляпа. В руках – тот же фирменный планшет с паутиной трещин на экране. Это был не Мрачный Жнец. Это был, судя по всему, его коллега. Специалист по мелкой фауне и прочим нестандартным случаям. Назовем его – Жнец Котович.

Он щелкнул кнопкой на планшете. Экран тускло вспыхнул. Его взгляд (точнее, пустые глазницы под полями шляпы) скользнул по рыдающей семье, задержался на Сергее, который обернулся и замер, увидев незваного гостя, и наконец упал на неподвижного кота.

Из тела Коржика, легким серым туманом, поднялся… другой Коржик. Тот же, но целый, без следов уличных боев. Шерсть лоснилась, усы торчали бодро. Он огляделся, увидел свое тело на коврике, увидел плачущую Машу – и его кошачья морда сморщилась в гримасе, похожей на человеческое горе. Потом его взгляд упал на Жнеца Котовича.

– Мяу?– спросил дух кота, скорее удивленно, чем испуганно. Голос был тихим, сипловатым, как скрип несмазанной двери.

Жнец Котович вздохнул. Звук напоминал шипение протекающего радиатора. Он ткнул костяным пальцем в планшет.

– Кличка: Коржик. Вид: Felis catus, домашний, бывше-уличный. Причина списания: интоксикация продуктами горения. – Он поднял взгляд на кота. – Ну что, гражданин хвостатый? Пора. График, понимаешь. Кадровый голод, как у всех.

Коржик сел на корточки (духовые корточки) и облизнулся. Его взгляд снова метнулся к Маше.

–Мяу-мя...– протянул он тоскливо. – Только... обжились. Печеньки давали. Юбилейные. Тепло. Коврик... мой.

Жнец Котович поскреб костяшкой под шляпой.

– Знаю, знаю. Добросовестно отработал свой кредит доверия. – Он кивнул в сторону семьи. – Спасение трех юнитов. Героический поступок. Нарушение всех инструкций по самосохранению, кстати. В отчете придется писать "действовал в состоянии аффекта, предположительно вызванного стрессом новой среды".

– Мяу! – Коржик вдруг подбоченился (если у кота-духа можно так сказать). – Не аффект! Они... спали! Дым! Пахло... плохо! Как мусорка горелая! Кричал – не слышат! Пришлось... на рожу прыгать! Хозяйского мужа чуть не поцарапал! – Он гордо выпрямился. – Это не аффект! Это... работа!

Жнец Котович фыркнул. Сухие позвонки щелкнули.

– Работа? Тебе положена была только опция "выживание в условиях городской среды с умеренным риском". А ты взял и апгрейднулся до "семейного компаньона с функцией противопожарной сигнализации". Без лицензии, замечу. За такие финты у нас обычно премии не дают. Только... вот это. – Он кивнул на бездыханное тело.

Коржик опустил голову, глядя на свою прежнюю оболочку. Маша положила рядом кусочек печенья "Юбилейное".

– Мяу... – прошелестел он. – А... им теперь как? Опять холодно? И мышей... кто ловить будет? – Он посмотрел на Жнеца Котовича почти умоляюще. – Может... отсрочка? Чуть-чуть? Я еще... печеньку не доел ту, вчерашнюю...

Жнец Котович покачал головой. Шляпа съехала набок.

– Не положено, пушистик. Регламент. Да и ресурс твой, честно говоря, после улицы и этой... газовой атаки, на нуле. – Он потыкал в планшет. – Хотя... – добавил он чуть тише, – по секрету? Геройские поступки у нас в базе помечаются. Может, в следующий раз повезет с хозяевами. Богаче. Или с камином. Или с неограниченным запасом "Юбилейного".

Коржик вздохнул. Духовой вздох прозвучал как шелест опавших листьев.

–Мяу... Ладно. Только... скажи им? Что я... не специально. Что... спасибо. За тепло. И за печеньки. – Он оглянулся на свою маленькую семью в последний раз. – Они же... хорошие. Небогатые... но носили.

Жнец Котович неожиданно снял шляпу. Под ней оказалась... обычная черепная коробка, но с нарисованным маркером смешным кошачьим ухом на височной кости.

– Передам. Неофициально. Нарушу регламент. – Он надел шляпу обратно. – Ну что, пошли? У меня еще три дворняги на районе и один хомяк, который "просто прилег отдохнуть", ага. Вечная очередь.

– Мяу... Пошли.Только... без собак? – Коржик насторожил уши (духовые уши). – А то в прошлый раз, помню...

– Обещаю, – Жнец Котович ткнул в планшет. – Лифт на подземку. Через мусоропровод. Быстро и без пробок.

Из планшета неожиданно заиграла та же бодрая мелодия: "Always look on the bright side of life..."

Жнец Котович махнул костяной рукой. Серый туман, бывший Коржиком, потянулся к нему, как дым к вытяжке. На мгновение он принял форму кота, который легонько, невесомо, ткнулся мордой в ладонь плачущей Маши. Девочка всхлипнула громче.

Потом туман растаял. Жнец Котович, поправив шляпу, растворился в тени у банки с гречкой. Запах мокрого асфальта исчез, оставив только гарь и горечь слез.

На коврике лежал Коржик. Настоящий. Бездыханный. Рядом – кусочек печенья. Сергей подошел, опустился на колени рядом с женой и дочерью, осторожно погладил еще теплый бок кота.

– Герой, – хрипло прошептал он. – Просто герой, Коржик.

Где-то в подъезде хлопнула дверь. Жизнь, обыденная и жестокая, шла дальше. Но в этой бедной квартирке, спасенной громким мяуканьем уличного кота, теперь навсегда поселилась пустота размером с небольшого, очень храброго, рыжего друга. И печаль, приправленная черным юмором самой жизни: спас целую семью, а сам – "списан за нарушение регламента самосохранения". Жнец Котович был прав. Работа у него такая. Обыденная.

А пепел от того пожара потом вынесли во двор. И Маша насыпала его под старую березку. Весной там выросли самые яркие одуванчики. Как будто маленькие солнышки. Как будто рыжие пятнышки.

Помощь обществу или же Перекур с последствиями.

"Перекур с Последствиями"

Дым от дешевой сигареты (опять "Ява", эконом-класс, как и вся его зарплата) еще не успел развеяться над крыльцом поликлиники, когда Игорь почувствовал знакомое леденящее дуновение. Не сквозняк. Тишину. Он обернулся, зажимая окурок в кулаке.

За спиной стоял Жнец. Но не в плаще, а в… потрепанном белом халате поверх костюма. На галстуке – стилизованный череп с перекрещенными скальпелями. В костлявой руке – все тот же планшет с паутиной трещин на экране.

— Игорь Валерьевич Лебедев? — голос был сухим, как стерильный бинт. — Можете не докуривать. Перекур окончен. Окончательно.

Игорь тупо посмотрел на свои кроссовки, на бетонную ступеньку, о которую споткнулся, выходя после срочного вызова. На затылке еще пульсировала адская боль от удара, но сейчас она как-то… отступила. Заменилась пустотой.

— Серьезно? — выдавил он. — Шесть лет универа. Три года отработки за целевое. Родители вложили последнее… а я вот так? На ровном месте? После того как только что деда с острой абдоминалкой на скорую отправил? Это… — он искал слово, — нелепо.

Жнец вздохнул. Звук напоминал шипение спущенной грелки.

— Регламент, коллега. "Внезапное прекращение жизнедеятельности вследствие неосторожного передвижения по вертикальным плоскостям". Пункт 7.3, подпункт "Г". — Он ткнул в планшет. — Ваш трудовой договор с Жизнью, Ltd. предусматривал опцию "Умеренный профессиональный стресс с риском эмоционального выгорания". Но вы… — Жнец посмотрел на него пустыми глазницами, в которых отражались тусклые фонари, — апгрейднулись до "Экстренного реагирования с элементами героизма и игнорированием личных факторов усталости". Без доплаты и страховки, замечу.

— Героизма? — Игорь фыркнул. — Да я просто не мог смотреть, как тот дед корчится! Бабка его, Мария Степановна, глаза как у затравленного зверька… А сам он: "Да я дома полежу, доктор, не надо скорую!" Бесили такие, честно. Полклиники из них состоит. А потом… вышел перевести дух. И все.

Жнец кивнул, костяшки пальцев застучали по планшету.

— Понимаю. Система перегружена. Кадровый голод. Особенно в вашем… секторе. — Он понизил голос. — Между нами? У нас тут целая очередь из перегоревших терапевтов и хирургов. "Синдром спасателя" вкупе с "целевым рабством" – популярная причина досрочного списания. Жалко родителей? — Жнец сделал паузу. — Статистика показывает: родители переживают. Плачут. Проклинают судьбу. А потом… живут. Удивительно живучий вид, люди. Надеются на вас? Да. Но надеются и вопреки вам тоже. У них своя опция "Родительское упрямство".

Игорь почувствовал что-то вроде… облегчения? Смешанного с горечью.

— А дед? Петрович? Выживет?

— Благодаря вашему своевременному вызову Скорой и грамотному (хоть и не терпеливому) указанию лечь – да. Острый панкреатит. Тяжелый, но не фатальный. — Жнец поднял костяной палец. — Ваш последний акт в роли "сотрудника сектора экстренного медицинского реагирования" был… эффективен. Засчитан в актив.

Внизу, у подъезда поликлиники, резко затормозила машина. Вышла та самая бабка, Мария Степановна. Суетливая, вся в складках тревоги. Она увидела скопление людей у ступенек, скорую с мигалками, тело, накрытое простыней. Ее лицо исказилось. Она схватилась за сердце. Потом… ее взгляд упал на белый халат, валявшийся рядом. Узнала. Она медленно перекрестилась, шепча что-то беззвучное. Потом повернулась к фельдшеру, который что-то записывал:

— Скажите… доктор… тот молодой… Лебедев? — Голос дрожал. — Он… это из-за нас? Мы его задержали… Он Петьку спас… а сам… — Слезы потекли по морщинам. — Царство ему небесное. Светлый был парень. Рьяный. Нам бы такого участкового…

Ее слова долетели до крыльца, как эхо.

— Слышите? — Жнец ткнул планшетом в сторону бабки. — "Рьяный". "Светлый". Не "замученный" и не "раздраженный". Ваш итоговый KPI. — В его голосе появилась едва уловимая… теплота? — Вы помогли. Одному. Но для него и для нее – это целый мир. В условиях дефицита ресурсов и "бесячих персонажей" – это не ноль, коллега.

Игорь посмотрел на свои прозрачные руки.

— А смысл? Я ведь так и не понял… нравилось мне это или нет. Только начал… разбираться.

— Абсолютных смыслов не предусмотрено базовым пакетом "Человеческое существование", — сухо констатировал Жнец. — Только пробные версии: "Долг", "Надежда", "Разочарование", "Миг настоящей пользы". Вы успешно активировали последнюю опцию прямо перед… деактивацией. Редкая удача. Большинство уходят на этапе "Разочарование". — Он протянул костяную руку. — Пора. У меня еще три вызова: один инфаркт на совещании, один ДТП и одна бабушка, которая "просто прилегла отдохнуть" на 112-м году жизни. Очередь.

Игорь вздохнул. Духовой вздох был похож на шелест листка медицинской карты.

— Ладно. Только… без этих ваших тоннелей. Насмотрелся ламп дневного света.

— Есть вариант! — Жнец ткнул в планшет. — Лифт. Через морг. Быстро, стерильно, без лишних вопросов.

Дверь старого лифта в поликлинике скрипнула и открылась сама собой. Внутри пахло антисептиком и… безысходностью? Из динамика полилась до боли знакомая, иронично-бодрая мелодия: "Always look on the bright side of life…"

Игорь шагнул внутрь. Жнец последовал за ним. Дверь закрылась.

На ступеньке остался лишь потухший окурок "Явы". Ветер подхватил его и понес через парковку, мимо машины скорой, мимо плачущей Марии Степановны – туда, где город горел огнями обычной, бессмысленной, такой живой жизни.