Можно просто быть

Вторая серьга

— Ты бы хоть оделась.

Я стояла у открытого шкафа в белье и с одной серьгой в ухе. Вторую никак не могла найти.

Муж положил на кровать мой кардиган.

— Из окна дует.

Через час он должен был читать лекцию о свободе воли. На такие вечера я обычно надевала чёрное платье. Он говорил, что в нём у меня красивые плечи, а я всякий раз делала вид, будто слышу это впервые.

— Чёрное или зелёное? — спросила я.

Он посмотрел на платья, потом на меня.

— Чёрное. — А если зелёное? — Тогда зелёное.

Я улыбнулась.

— Ты удивительно гибкий философ. — У меня такси через семь минут. После сорока минут перед шкафом я становлюсь догматиком.

Он ушёл на кухню. Я услышала, как открывается кран, как он ставит чашку в раковину. Мы жили вместе столько лет, что по этим звукам я могла понять, нервничает он или нет.

Сегодня нервничал. Дважды проверил карман с очками. Попросил меня вечером запомнить вопрос из зала, если попадётся хороший.

Я взяла чёрное платье и села с ним на кровать.

Когда он вернулся, я сказала:

— Мне хочется остаться дома.

Он остановился.

— Совсем? — На весь вечер.

Я разгладила ткань на коленях. Подумала, что сейчас надо объяснить. Сослаться на усталость, на тяжёлую неделю. Было бы легче, если бы у меня действительно болела голова.

Но я просто хотела остаться. Есть хлеб над раковиной. Читать одну страницу полчаса. Ни на кого не смотреть внимательно.

— Я хотел, чтобы ты послушала, — сказал он.

Я кивнула и начала искать рукой молнию на платье.

Он сел рядом.

— Ты сейчас собираешься одеться? — Ты же хотел.

Некоторое время он молчал.

— Да, хотел.

От этого простого ответа у меня почему-то защипало глаза. Я ждала, что он скажет: «Да ерунда, неважно». Тогда пришлось бы угадывать, действительно ли неважно, или потом весь вечер чувствовать себя виноватой.

Он поправил рукав кардигана, сползший с моего плеча.

— Мне будет тебя не хватать. Но ты можешь остаться.

— Ты правда умеешь и то и другое одновременно?

— Сегодня попробую.

Он поцеловал меня в висок и уехал.

Первые полчаса я ничего не делала. Даже книгу не открыла. Сидела на кровати, всё ещё в кардигане, и слушала, как наверху передвигают стул.

Потом нашла серьгу. Она зацепилась за подкладку зелёного платья.

Я приготовила ужин. Разрезала помидоры, поставила воду для макарон. Позже подумала, что, возможно, это тоже способ заслужить прощение. Но помидоров хотелось мне самой, и разбираться до конца я не стала.

Муж вернулся поздно. Принёс бумажный пакет с двумя пирожными.

— Остались после лекции? — Купил по дороге. — Значит, всё прошло ужасно. — В целом терпимо. Один человек спросил, существуем ли мы вообще. Я очень устал к тому моменту и ответил, что за него ручаться не могу.

Я засмеялась. Он поставил пакет на стол и наконец снял очки. На переносице остались две красные вмятины.

— Расскажешь? — Потом. Можно я сначала поем?

За ужином он спросил, что я делала.

— Почти ничего.

Он кивнул и потянулся за хлебом. Я уже приготовилась добавить про книгу, серьгу и ужин, но вдруг поняла, что мой ответ его устроил.

После мы сидели на диване. Я положила ноги ему на колени, он накрыл их пледом. По телевизору без звука кто-то ремонтировал старый дом.

— Я думала, ты приедешь сердитый, — сказала я.

— Немного был.

— А сейчас?

Он провёл большим пальцем по моему следу от носка.

— Сейчас ты здесь.

Я посмотрела на него.

— Иногда мне кажется, ты любишь какую-то более удачную меня. Которая всё понимает, интересно разговаривает и всегда хочет туда же, куда ты.

Он задумался.

— На лекции я сегодня три раза представлял, что ты сидишь в зале. И каждый раз ты смотрела на меня по-разному. Один раз — так, что я сразу перестал цитировать.

— То есть даже в воображении я тебе мешаю.

— Довольно регулярно.

Я придвинулась ближе. Он поднял руку, чтобы мне было удобно устроиться у него под боком.

Какое-то время мы смотрели, как на экране красят стены.

— Вторая серьга нашлась? — спросил он.

— Да.

— Хорошо. Ты её любишь.

Я закрыла глаза. За весь вечер это было самое точное, что кто-нибудь сказал обо мне.

Коробка с красками

Я решила стать художницей в феврале.

Это была дорогая мысль. После неё в доме появились мольберт, двенадцать кистей, несколько видов бумаги и коробка красок, которую я открывала с осторожностью ювелира.

Муж освободил мне стол у окна. Свои книги перенёс на подоконник в кухне.

— Теперь у нас Кант рядом с луком, — сказала я.

— Пусть посмотрит на жизнь.

Первые две недели я рисовала всё. Чашку. Свои колени. Половину лимона, который потом пришлось выбросить. Мужа рисовать было трудно: он начинал читать и постепенно съезжал в кресле, пока от первоначальной позы не оставались одни очки.

Я сердилась. Он извинялся и выпрямлялся.

На третьей неделе я записалась на курс. На пятой начала смотреть чужие работы перед сном. На седьмой перестала открывать коробку.

Мольберт стоял у окна с незаконченной картиной. На ней была ветка в стеклянной банке. Банка получилась похожей на испуганную женщину.

Каждый раз, проходя мимо, я думала: завтра.

Однажды муж принёс пакет с апельсинами.

— Они красивые. Может, захочешь нарисовать.

Я посмотрела на пакет и заплакала.

Он поставил его на пол.

— Так. Что случилось?

— Я больше не хочу.

Он придвинул мне стул.

— Апельсины?

— Рисовать. Вообще. Ты столько всего для меня сделал, а я даже ветку закончить не могу.

Он сел напротив. Подождал, пока я высморкаюсь.

— Я стол передвинул, — сказал он. — Это не такая большая жертва, как тебе сейчас кажется.

— Ещё книги.

— Книги пока молчат.

Я опять заплакала. Теперь уже от того, что он шутил и не собирался предъявлять мне счёт.

— Мы столько денег потратили.

— Да. Это неприятно.

Мне стало легче от этих слов. Деньги действительно были потрачены. Бумага действительно лежала нетронутая. Всё это не требовалось срочно превращать в счастливую историю.

— Что будем делать? — спросил он.

— Не знаю.

Он поднял пакет.

— С апельсинами вопрос можно решить сегодня.

Краски мы убрали в шкаф через неделю. Я сама завернула кисти в старую футболку. Мольберт сложили и поставили за комод.

Стол остался у окна.

Муж не торопился переносить книги обратно. Однажды я спросила почему.

— Я привык читать на кухне. А тебе нравится тут сидеть.

Я действительно иногда сидела за пустым столом. Пила кофе. Смотрела, как в доме напротив открывают окна.

Весной, разговаривая по телефону, я машинально нарисовала на конверте маленькую собаку. У неё получились слишком длинные уши и довольно наглое выражение морды.

Муж увидел конверт, пока искал квитанцию.

— Это мне?

— Почему тебе?

— Очень хорошая собака.

Я подарила ему конверт. Он поставил его рядом с компьютером.

Мне хотелось предупредить: это ничего не означает, я пока никуда не возвращаюсь.

Но он уже читал письмо. Собака стояла возле экрана, и никто не требовал от неё целой выставки.

Три дня

Я хотела поехать к морю одна.

Сначала сказала, что мне нужно сменить обстановку. Потом — что хочу выспаться. Муж слушал и предлагал гостиницы.

— В этой тихо, — сказал он. — Мы там были осенью.

Я кивнула.

— Только я хочу сама.

Он убрал телефон.

— Без меня?

— Да.

Я смотрела на хлебные крошки между нами. Одну он собрал пальцем и положил на край тарелки.

— А что тебе хочется делать?

— Не знаю. Ходить. Сидеть. Решать, когда есть.

— Я мешаю тебе решать, когда есть?

— Нет. Но с тобой я всё время думаю, голоден ли ты.

Он посмотрел на свою тарелку.

— Сейчас, например, вполне.

Мы засмеялись, и разговор перестал напоминать начало какой-то беды.

Я купила билет на три дня. Сразу начала обещать: буду звонить, присылать фотографии, привезу ему ту самую соль.

— Соль привези, — сказал он. — Фотографии по желанию.

Накануне отъезда он был рассеянный. Пересолил суп. Дважды спросил, во сколько поезд.

— Тебе плохо от того, что я уезжаю?

Он перестал вытирать стол.

— Мне тревожно. Я почти всё время знаю, где ты, и привык к этому.

— Могу остаться.

Он покачал головой.

— Давай сначала попробуем пережить три дня. У нас обоих есть телефон и здравый смысл. У тебя даже побольше.

Он проводил меня до вагона. Проверил номер места, хотя я уже проверила его четыре раза.

Когда поезд тронулся, мне захотелось выйти. Я представила, как он возвращается в пустую квартиру, и достала телефон.

Он написал первым:

«Села?»

Я ответила:

«Села. Тебе не грустно?»

Через минуту пришло:

«Грустно. Доехал до дома. Сейчас буду есть твой йогурт».

Я улыбнулась и убрала телефон.

У моря я много спала. Однажды заказала завтрак в час дня и долго ждала замечания от официантки. Она принесла яичницу.

Я гуляла без маршрута. Купила нелепую шляпу. Просидела сорок минут возле лодки, на борту которой спала кошка.

К вечеру второго дня мне захотелось позвонить мужу. Я рассказала про кошку. Он — про студента, который перепутал стоиков со стокерами и произнёс это трижды с полной уверенностью.

Мы смеялись так долго, что у меня остывал чай.

На обратной дороге я думала, что должна привезти какую-то новую себя: отдохнувшую, ясную, благодарную. В поезде у меня заболела голова. Дома я почти сразу легла на диван.

Муж поставил рядом стакан воды.

— Море было?

— Да.

— Хорошо.

Он сел в кресло с книгой. Я лежала и смотрела на его руку на подлокотнике.

— Я соскучилась, — сказала я.

Он поднял глаза.

— Я тоже.

И ничего больше из этого не последовало. Мне не пришлось обещать, что теперь всегда буду брать его с собой.

Ночная кухня

В три часа ночи я сидела на кухне и читала состав гречневых хлебцев.

Другого занятия не нашлось.

Я уже попробовала лежать с закрытыми глазами, лежать с открытыми глазами, перевернуть подушку и считать, сколько осталось до будильника. Последнее оказалось особенно неудачным.

Муж появился в дверях сонный, с красной полосой от подушки на щеке.

— Ты ешь?

— Изучаю.

Он посмотрел на упаковку.

— Там всё очень предсказуемо.

Сел напротив.

— Не спится?

Я покачала головой.

Он налил воды в чайник, потом выключил его: вспомнил, что мне ночью не хочется чая.

— Что у тебя в голове?

— Всё сразу.

Он кивнул, как будто это было вполне точное описание.

Я начала рассказывать. Про работу, про деньги, про женщину, которой вчера забыла ответить. Про то, что уже середина недели, а я даже не помню понедельник.

Муж слушал. Один раз широко зевнул и прикрыл рот ладонью.

— Иди спать, — сказала я.

— Сейчас.

Мне хотелось, чтобы он остался. От этого было ещё стыднее: человеку утром читать лекцию, а я сижу и не могу справиться с собственной головой.

— Я иногда думаю, что тебе со мной очень трудно, — сказала я.

Он потёр лицо.

— Иногда трудно.

Я посмотрела в стол.

— Но это ведь сейчас тебе плохо, — продолжил он. — Давай пока об этом.

Я расплакалась так тихо, что он не сразу заметил.

Когда заметил, подвинул свою чашку и сел ближе.

Не стал ничего спрашивать. Я держала его за два пальца, как ребёнок держится за руку, если вся ладонь не помещается.

Через некоторое время он сказал:

— Я уже совсем засыпаю. Пойдём полежим? Ты можешь ещё говорить. Только я, возможно, буду отвечать невпопад.

— Как обычно.

Он улыбнулся.

В спальне я устроилась рядом. Рассказала ещё что-то про завтрашний день. Муж ответил «угу».

— Ты уже спишь?

— Почти.

— Тогда я замолчу.

Он нащупал мою руку.

— Тебе мешает, если я сплю?

Я подумала.

В комнате было темно. С улицы доносился звук редких машин. Его плечо лежало рядом с моим, тёплое, знакомое.

— Нет, — сказала я.

Он заснул раньше меня. Рука постепенно расслабилась, но я продолжала держать его пальцы.

Утром он спросил:

— Удалось поспать?

— Потом да.

— Хорошо. А почему у нас хлебцы в ванной?

Я вспомнила: принесла их, когда пошла умываться, и поставила возле зеркала.

Муж пошёл чистить зубы. Через минуту я услышала:

— Кстати, состав приличный.

И впервые за несколько дней проснулась окончательно, смеясь.

До воскресенья

Он уезжал на три дня.

Я знала об этом месяц. Сама нашла ему гостиницу, прочитала отзывы и сообщила, что за такую цену постояльцы могли бы уже научиться пользоваться душем, прежде чем снижать оценку.

Но теперь он стоял перед открытым чемоданом, и всё происходящее казалось мне необдуманным.

— А обязательно ехать?

— Обязательно.

— Сейчас ведь многое можно проводить онлайн.

— Можно. Но билеты уже куплены.

Я прислонилась к дверному косяку.

На мне был шёлковый халат, который он любил. Я вышла из душа и не стала сушить волосы. Вода с пряди медленно стекала под воротник. Он заметил, отложил рубашку и провёл пальцем по моей шее.

— Ты мокрая.

— Очень содержательное наблюдение.

Он улыбнулся и притянул меня к себе.

Я поцеловала его чуть дольше, чем собиралась. Почувствовала ладонь на пояснице, знакомое движение большого пальца сквозь тонкую ткань. На несколько секунд чемодан перестал существовать.

Потом он отстранился.

— Мне надо закончить.

— Конечно.

Получилось холоднее, чем я хотела.

Он посмотрел на меня, но вернулся к рубашкам.

Я села на край кровати. Халат разошёлся на колене. Обычно мне нравилось ловить его взгляд — спокойно, с удовольствием, без необходимости что-либо доказывать. Сегодня я следила, посмотрит ли он.

Посмотрел.

И всё равно положил в чемодан зарядку.

Это почему-то обидело сильнее всего.

— Ты прямо рад уехать.

Он замер с проводом в руках.

— Я рад выступить. Мы полгода готовили эту конференцию.

— Я вижу.

— Что именно?

— Как ты спокойно собираешься.

Он положил зарядку.

— А как мне нужно собираться?

Я пожала плечами.

— Не знаю. Хоть немного менее деловито.

— У меня сорок минут до такси. Деловитость сейчас довольно полезна.

Я отвернулась к окну.

Он постоял рядом, потом сел на кровать. Матрас прогнулся, и я едва заметно придвинулась к нему.

— Посмотри на меня.

— Я смотрю.

— На окно ты смотришь.

Я повернулась.

— Я хочу уехать на конференцию, — сказал он. — И хочу вернуться к тебе в воскресенье. Мне не хочется делать виноватое лицо, чтобы ты поверила во второе.

От этой прямоты стало больно. Я уже приготовила ответ — хороший, колкий, с которым можно было бы уйти на кухню и там достойно страдать.

Вместо этого сказала:

— Мне страшно.

Он помолчал.

— Что случится?

— Ничего.

И это было самым неприятным: ничего не случится. Он уедет, я останусь в нашей вполне удобной квартире. Буду работать, заказывать продукты, отвечать на сообщения. Никто даже не заметит, сколько раз за вечер я возьму телефон.

— Мне страшно, что я останусь одна, — сказала я.

Он положил ладонь мне на колено.

Я посмотрела на его руку. Ещё недавно мне хотелось, чтобы она поднялась выше. Теперь хотелось просто удержать её.

— Ты ведь иногда сама просишь оставить тебя в покое, — тихо сказал он.

— Да. У меня богатая внутренняя жизнь. В ней много противоречащих друг другу распоряжений.

Он улыбнулся. Я — нет.

— Я весь день думала, как мы проведём вечер, — сказала я. — Ты ещё не приехал с работы, а я уже успела побыть с тобой. А теперь ты собираешь чемодан, и у меня такое чувство, будто меня отменили.

Он медленно провёл ладонью по моему колену.

— Я сегодня тоже хотел побыть с тобой. Но ты с самого ужина убеждаешь меня, что поездка — ошибка.

Я вспомнила, как рассказывала о задержках рейсов, плохой погоде и бессмысленности очных мероприятий. Целая маленькая научная работа, написанная ради того, чтобы он остался дома.

— Я могла просто сказать, что буду скучать.

— Могла.

— Но тогда ты бы всё равно поехал.

— Да.

Он сказал это без раздражения. Оттого спорить было особенно трудно.

Я опустила голову ему на плечо.

Мы сидели молча. Я чувствовала его дыхание, тепло сквозь рубашку, лёгкую щетину у виска. Мне захотелось запомнить всё это с нелепой точностью, будто за три дня можно забыть.

— Можно я попрошу тебя остаться? — спросила я.

Он повернул голову и коснулся губами моих волос.

— Можно.

Я закрыла глаза.

— Останься.

Он обнял меня крепче.

— Я поеду, — сказал он через какое-то время. — Но сейчас я с тобой. У нас ещё есть двадцать минут.

Когда пришло сообщение от водителя, я стояла в прихожей босиком.

Он надел пальто, взял чемодан. Я поправила ему воротник, хотя тот лежал совершенно ровно.

— Напишу, как прилечу.

Я кивнула.

Уже хотелось сказать: «Если вспомнишь». Фраза была готова, оставалось выпустить её и испортить нам обоим дорогу.

— Поцелуй меня ещё, — попросила я.

Он поставил чемодан.

На этот раз я не считала секунды и не пыталась понять по его губам, достаточно ли сильно он меня любит. Просто целовала. Его ладонь легла мне на затылок; я почувствовала, как он выдохнул.

Потом он всё-таки ушёл.

Квартира быстро стала тихой.

Я убрала со стола его чашку, потом поставила обратно. Зачем-то открыла холодильник. Закрыла.

В спальне на покрывале осталась вмятина там, где мы сидели.

Я легла поперёк кровати и долго смотрела в потолок.

Телефон молчал: он ещё даже не доехал до аэропорта.

Халат скользнул с плеча. Я поправила его и вдруг вспомнила, как выбирала эту вещь. Одна, в магазине, в будний день. Провела тканью по запястью и захотела чувствовать её на коже. Его тогда рядом не было.

Я встала перед зеркалом.

Там была женщина с влажными волосами, уставшим лицом и красивыми ногами. Печальная. Мне не захотелось немедленно исправить её выражение.

Я распустила пояс, заново завязала его — свободнее. Нанесла на шею духи, которые обычно берегла для выхода.

Потом позвонила подруге.

— Приезжай, если можешь.

— Что случилось?

— Муж уехал. Мне одиноко.

— Через час буду. Еду взять?

Я чуть не сказала, что всё приготовлю.

— Возьми.

Вечером он позвонил из гостиницы.

Я сидела на кухне, поджав под себя ногу. Подруга напротив разворачивала сыр и объясняла, почему её начальник нуждается в отпуске отдельно от всего человечества.

— Как ты? — спросил он.

— Сначала было плохо.

— А сейчас?

Я посмотрела на вторую тарелку, на открытое окно, на собственное колено под шёлком.

— Сейчас ужинаем.

— Хорошо.

— Я всё равно по тебе скучаю.

— Я тоже.

За его спиной хлопнула дверь. Он обернулся, кому-то ответил. У него там уже начинался вечер, которого я не увижу.

Мне снова стало немного больно.

— Позвони завтра, — сказала я.

— Позвоню.

Я положила телефон экраном вниз.

— Ты сегодня красивая, — заметила подруга. — Куда-то собиралась?

Я посмотрела на неё, потом потянулась за тарелкой.

— Нет. Дома побуду.

Тёплая сторона

В октябре мы стали разговаривать тише.

Не из деликатности. Просто длинные разговоры всё чаще заканчивались одинаково: я говорила, что он меня не слышит, он — что я заранее знаю все его ответы.

Потом кто-нибудь спрашивал, куплен ли хлеб.

Хлеб был куплен почти всегда. С остальным получалось хуже.

Однажды я проснулась ночью от холода.

Отопление ещё не включили. За окном шёл дождь. К стеклу прилип кленовый лист, и его тень лежала на шторе, как маленькая раскрытая ладонь.

Он спал ко мне спиной.

Я смотрела на его плечо, на полоску кожи над воротом футболки. Так близко, что можно было коснуться губами.

Раньше я бы без раздумий придвинулась, сунула ладонь ему под футболку, устроила холодные ступни между его ногами. Он бы сонно выругался и накрыл мою руку своей.

Теперь я лежала и думала, имею ли право.

Днём мы поссорились. Не громко, зато тщательно. Я припомнила ему вечер, когда он смотрел в телефон, пока я рассказывала о важном. Он припомнил мне, что после работы любое его молчание становится доказательством равнодушия.

Оба принесли достаточно материала.

Я потянула одеяло на себя.

Он проснулся.

— Ты чего?

— Холодно.

Он приподнял край одеяла.

Я не двигалась.

— Иди сюда.

— Мы же…

Он повернул голову.

— Я помню. Иди.

Я придвинулась.

Он вздрогнул, когда мои ступни коснулись его голеней.

— Господи.

— Это ещё руки не участвовали.

Он перехватил моё запястье и положил ладонь себе на живот.

Под футболкой было тепло. Я чувствовала, как он дышит, как постепенно расслабляется под моими пальцами.

Потом он повернулся ко мне.

В темноте я едва различала его лицо. Зато сразу почувствовала ладонь на спине — тяжёлую, сонную, знакомую. Он притянул меня ближе, поправил одеяло у моего плеча.

Я уткнулась носом в его шею.

— Я всё ещё сердита.

— Я тоже.

Его пальцы задержались у моего затылка.

Несколько минут я лежала неподвижно. Потом коснулась губами маленькой впадины над его ключицей.

Он перестал гладить меня.

— Что? — шепнула я.

— Ничего.

Но голос уже был другой.

Я подняла голову. Он провёл большим пальцем по моей щеке и поцеловал меня — осторожно, словно ждал, что я отстранюсь.

Я не отстранилась.

Мне вдруг стало жаль всех вечеров, когда мы ложились рядом и слишком старательно не касались друг друга. Я ведь хотела его и тогда. Даже сердитая, даже отвернувшись к стене, слушала, не подвинется ли он ближе.

— Я соскучилась, — сказала я ему в губы.

Он обнял меня крепче.

Потом мы долго лежали, соприкасаясь лбами. Я гладила его плечо и уже не знала, согрелась ли от одеяла или оттого, что наконец перестала держать руки при себе.

Утром дождь закончился.

Я стояла у окна с чашкой. На дереве напротив листья поредели, и впервые за лето стало видно чужую кухню.

Он подошёл сзади.

На секунду замешкался, потом обнял меня поверх свитера. Я положила ладони на его руки.

Мы смотрели в окно.

— Пойдём пройдёмся? — спросил он.

— Куда?

— Не знаю пока.

Это почему-то убедило меня больше, чем готовая программа примирения.

Я повернулась в его руках.

У него на щеке остался след от подушки. Я провела по нему пальцем, он поймал мою ладонь и поцеловал в середину.

— Только сначала оденься, — сказал он.

— Я одета.

— Улица об этом не знает.

На улице пахло мокрой корой и дымом.

Он шёл рядом, чуть медленнее обычного. Первые десять минут мы говорили о собаке, которая несла в пасти слишком большую ветку. Потом о ремонте дороги.

У маленького сквера я остановилась.

— Мне кажется, мы всё время друг друга проверяем.

Он посмотрел на меня.

— Вчера — да.

— Я спрашиваю, как прошёл твой день, и уже жду, когда ты спросишь про мой. Если не спрашиваешь, я больше ничего не рассказываю.

Он опустил глаза.

— А я иногда не спрашиваю, потому что думаю: сейчас окажется, что я опять спросил поздно.

Мне хотелось возразить. Некоторые вопросы он действительно задавал поздно — когда я уже легла, отвернулась, выключила свет.

Но я вспомнила, как отвечала: «Ничего интересного». С таким выражением, что любая заинтересованность выглядела бы опасным предприятием.

Он носком ботинка сдвинул мокрый лист с дорожки.

— Мне не нравится, какими мы стали дома, — сказал он.

Я почувствовала, как сжалось горло.

— Мне тоже.

Он кивнул. Некоторое время смотрел в сторону.

Я вынула руку из кармана и взяла его за пальцы.

Он сразу ответил на прикосновение.

— Вчера я хотел тебя обнять, — сказал он. — Когда ты стояла у плиты.

— Почему не обнял?

— Ты сказала, что я мешаю.

Я вспомнила. Он вошёл на кухню, остановился у меня за спиной, а я попросила отойти от ящика с приборами. Он ушёл. Я решила, что ему нечего мне сказать.

Я провела большим пальцем по его костяшкам.

— Я думала, тебе нужна ложка.

Он коротко рассмеялся.

Потом мы пошли дальше, держась за руки.

Обратно мы возвращались через рынок.

Я выбирала яблоки, он держал пакет. От холода пальцы плохо слушались, и одно яблоко выскользнуло.

Он поймал его у самого прилавка.

— Красиво, — сказала я.

— Могу ещё раз. Если не жалко яблоко.

Я улыбнулась.

Дома он поставил пакет на пол и помог мне снять пальто. Шарф зацепился за пуговицу. Он распутал его, медленно стянул с моей шеи.

Я подняла лицо.

В этот раз поцелуй уже не был осторожным.

Я взялась за края его расстёгнутого пальто и притянула к себе. Он шагнул ближе. От него пахло осенним воздухом, влажной шерстью и чем-то своим, что я узнала бы с закрытыми глазами.

Его ладонь легла мне на спину.

Я поймала себя на том, что улыбаюсь посреди поцелуя.

— Что? — спросил он.

— У тебя холодные губы.

— У тебя тоже.

— Тогда продолжай.

Он тихо рассмеялся и коснулся губами моего виска, потом щеки. Я повернула голову, не давая ему уйти далеко.

Яблоки остались в прихожей.

Вечером мы всё-таки поговорили.

Не обо всём. Несколько раз остановились, когда начали повторять вчерашние фразы. Один раз он сказал:

— Подожди. Я ещё не закончил.

И я подождала.

Потом легли.

Я подвинулась к нему сразу, положила ладонь на грудь. Он накрыл её своей.

За окном снова шёл дождь. В комнате было прохладно, но теперь я знала, куда деть холодные колени.

Он закрыл глаза.

Я чуть приподнялась и поцеловала его в угол рта.

— Не засыпай пока.

Он открыл глаза, посмотрел на меня и откинул край одеяла.

Я устроилась ближе, на его тёплой стороне.

По длинной дороге

Я собиралась поспать.

Мы выехали рано, и я даже взяла маленькую подушку, которую теперь никак не могла устроить между головой и стеклом. Он посмотрел на мои приготовления, убавил музыку и спросил, не дует ли мне.

Я сказала, что всё хорошо.

Потом мы выбрались из города, он положил обе руки на руль, и спать мне расхотелось.

Я любила смотреть, как он ведёт машину.

Особенно на загородной дороге, когда заканчивались светофоры и можно было набрать скорость. Он чуть менял положение в кресле, становился внимательнее, хотя со стороны это было почти незаметно. Большой палец лежал вдоль обода, рукав поднимался над запястьем. Перед поворотом он плавно отпускал газ, и я заранее чувствовала, как машина сейчас пойдёт за его руками.

Мне нравились эти руки и дома. Но здесь я могла рассматривать их долго, не объясняя, почему опять смотрю.

За окном мелькали мокрые поля. Между деревьями ещё держались жёлтые листья. Я повернулась к нему.

Он заметил.

— Что?

— Ничего. Едь.

Несколько минут спустя снова спросил:

— У меня что-нибудь на лице?

— Нет.

— Тогда почему ты так смотришь?

Я опустила глаза на руль.

— Мне нравится.

Он усмехнулся.

— Машина?

— Ты.

Он помолчал, глядя на дорогу. Поправил руку на руле, и я заметила, что уголок рта у него всё-таки приподнялся.

Я устроилась удобнее.

Вообще я довольно беспокойный пассажир.

Мне хочется знать, успеваем ли мы, туда ли повернули, почему навигатор предлагает другую дорогу. Иногда я задаю вопрос уже после того, как сама посмотрела карту и придумала ответ.

Но в то утро телефон лежал в сумке.

Он ехал быстро. Уверенно обходил грузовики, возвращался в свою полосу, заранее замечал то, что я ещё не успевала увидеть. Ни одного лишнего движения. Я смотрела на его профиль, на руку, которая легко поворачивала руль, и испытывала совершенно пристрастную уверенность: лучше него никто не умеет.

Наверное, где-то существовали люди, готовые поспорить.

В нашей машине их не было.

— Ты сегодня подозрительно тихая, — сказал он.

— Я любуюсь.

— Продолжай. Очень удобный режим.

Я засмеялась.

Подушку убрала на заднее сиденье. Она теперь только мешала.

Мы ехали на два дня к озеру.

Домик я выбрала по фотографиям. Большое окно, вода рядом, красивое покрывало — мне этого было вполне достаточно.

Он спросил:

— Отзывы читала?

— Нет.

— Почитай.

Я терпеть не могла читать отзывы. После них даже в самом прекрасном месте начинали мерещиться чужие волосы, холодная вода и хозяин, который отвечает на сообщения через трое суток.

— Там всё хорошо, — сказала я.

— Откуда знаешь?

— Посмотри, какое окно.

Он придвинул ко мне телефон.

— Хоть несколько последних.

Обычно ему всё-таки удавалось меня заставить. Я читала с таким видом, будто лично участвовала в проверке гостиницы против своей воли.

В этот раз кто-то жаловался на слишком мягкий матрас.

— Вот, — сказала я. — Теперь мы это знаем. Жить стало гораздо легче.

— Ещё что пишут?

— Что утром слышно птиц.

— Это плохо?

— Для автора отзыва, видимо, да.

Он засмеялся и забрал телефон.

Теперь до домика оставалось чуть больше часа. Я уже представляла, как он занесёт сумки, снимет куртку. Как мы останемся вдвоём в незнакомой комнате и не придётся сразу приниматься за домашние дела.

— О чём думаешь? — спросил он.

— О мягком матрасе.

Он повернул ко мне лицо на секунду.

— Всё-таки полезно читать отзывы.

У маленькой заправки мы остановились, потому что я захотела кофе.

Он кофе ненавидел. Ни мой восторг от запаха, ни предложения попробовать хотя бы глоток за всё время ничего не изменили.

— Тебе что взять? — спросила я.

— Воды.

— Может…

— Воды.

— Я ещё ничего не предложила.

— Я тебя знаю.

Я вышла из машины, потянулась. Воздух пах бензином, мокрой травой и хлебом из придорожного магазина.

Он обошёл машину и остановился рядом. При дневном свете я увидела, что на запястье у него осталась красная полоска от манжеты.

Взяла его за руку.

— Что там?

— Ничего.

Я провела пальцами по полоске, потом подняла его ладонь к губам.

Он посмотрел на меня.

— Ты сегодня какая-то…

— Какая?

Он не ответил сразу. Убрал волосы с моей щеки, скользнул пальцами под воротник пальто.

— Иди сюда.

Я шагнула ближе.

Теперь можно было не смотреть из соседнего кресла. Я обняла его, прижалась щекой к куртке, потом подняла лицо. Он поцеловал меня медленно, придерживая за шею.

Мимо проехала машина. Где-то хлопнула дверь магазина.

Мне было совершенно всё равно.

— Ты за кофе собиралась, — напомнил он, когда я наконец отпустила его.

— Уже не так срочно.

Он улыбнулся и ещё раз коснулся губами моего лба.

Из магазина я вернулась со своим стаканчиком и его водой.

Он открыл мне дверь, дождался, пока я устроюсь, потом обошёл машину.

Я смотрела, как он садится за руль, подтягивает рукав, кладёт телефон рядом.

Теперь он уже знал, что я смотрю, и это немного меняло дело. Мне нравилось, что ему приятно. Что можно вот так открыто восхищаться им, не дожидаясь праздника, большой удачи или какого-нибудь особенного поступка.

Он просто вёз меня по дороге. У него была тёплая шея над воротом и красивые руки на руле.

Я хотела этого мужчину, с которым утром спорила, сколько брать хлеба на два дня.

Навигатор предложил новый маршрут.

— Здесь можно срезать, — сказал он. — Минут двадцать выиграем.

Я посмотрела на дорогу впереди. Она уходила между деревьями, и в просветах уже появлялась вода.

— Давай по длинной.

— Не хочешь быстрее приехать?

Я покачала головой.

Он взглянул на меня и улыбнулся.

— Хорошо.

Я сделала глоток кофе и снова повернулась к нему.

Он набрал скорость, и я смотрела, как движутся его руки.