Моя тетя

Глава 1

С тех пор как я научился ходить и с трудом соединять слова во фразы и предложения меня стали считать трудным ребенком. Возможно, так оно и было…

– Паша, что творишь, негодяй ты этакий?! – бабушка вопила, приближаясь и размахивая скалкой.

Несколько раз, схлопотав по лопаткам, я навзрыд стал убегать что есть мочи. Так продолжалось до тех пор, пока я не взобрался на покатую крышу сарая. Один конец приходился кверху, а другой книзу, да так что со двора было видно всю крышу. Именно поэтому бабуля все не могла угомониться – раздражал я ее. Она продолжала ругаться:

– Да чтоб ты сгорел! Дед твой на войне фашистов бил пачками, а ты?! Тьфу, на тебя, да и только! Ноги и руки обломать тебе мало. Галя, Галя!.. а ну-ка иди сюда, погляди на своего сына, весь в тебя – безмозглый. Что в лоб, что по лбу! А ведь говорила я Максимке не брать тебя в жены, нет, ведь взял на мою и свою голову – кричала бабушка с искривленным от злобы лицом.

– Вер’анна, да угомонитесь вы уже когда-нибудь или нет?! – кричала в ответ мама, выходя из дома во двор. – Достали кричать с утра и до ночи! С ночи и до утра! Бэ-бэ-бэ и бэ-бэ-бэ, нет бы молча, взять и помочь. Я что там, по-вашему, лежу на гамаке и коктейли попиваю?! Видите же что дел невпроворот!.. и все я одна горбачусь, спину к вечеру не разогнуть. А Максим – хоть и люблю его – все равно не лучшее предложение, что мне делали. А знай, я, что в придачу вы полагаетесь так и вовсе задумалась бы. Вы ни меня, ни себя, ни внука, так сына пожалейте… будете надоедать – брошу все и уйду!!! Вот посмотрю тогда на вас!.. на то, как вы будете днями напролет стирать, убирать, готовить, мыть, дрова колоть да сено косить! – истерично выпалила в ответ мать.

– Ишь, какая! Пугать вздумала. Я Максимку без тебя счастливым двадцать девять лет растила и еще пятьдесят смогу! Вы посмотрите на нее, аристократка, белоручка. Тьфу, на тебя! Я в твои годы и сено полями косила, и танки ремонтировала, а на войне так и вовсе мужиков на спине с поле боя выносила! – бабуля источала молнии, тряся пальцем перед лицом мамы.

– Ой, Вер’анна будет вам, а!.. – сонливо произнесла мать. – Будь я на войне вместо вас, я бы по три мужика выносила с поле боя. Да что там выносить, я бы сама сражалась и фашиста била. Максима вырастили таким счастливым, что эта сволочь каждый день напивается, да так что по ночам хуже свиньи хрюкает, – мать нагромоздилась своим огромным торсом над бабушкой, словно готова была ринуться в драку.

– Вы посмотрите на нее! Кажись драться собралась… а ну бей, проверим из какого ты теста слеплена! Что кишка тонка? Бей кому говорят сатанинское отрепье! – бабушка не уступила бы в воинственности никому. Выпятив грудь и расправив в стороны руки, она уткнулась в грудь матери.

Обстановка накалилась до предела. Обыденная сцена повседневной жизни воспринималась мною каждый раз болезненно. Для любого ребенка сцены насилия и крики –это удар по психике. Чрезмерное количество перенесенных стрессов способно повредить юный ум. Подавить волю, стремление стать человеком, убить «Я» внутри ребенка и сделать его черствым. Наблюдая сцену с крыши сарая, я плакал навзрыд. Спрятал голову в коленях. Закрыл уши ладонями. Я переживал за родных мне людей. Молоко матери взрастившее во мне любовь к ней, волновало кровь и не оставляло равнодушным к ее душевным страданиям, также как и гены бабушки во мне не давали встать на сторону матери.

Бабушке исполнилось семьдесят два года, из которых она выстрадала последние десять, испытывая боль утраты и скорбь по дедушке. Со дня смерти дедушки ее здоровье стало ухудшаться. Ко всему прочему она – ветеран войны, вынесший невзгоды и трудности фронтовой жизни. Война дело не женское и не детское. Однако, ужасы которые она несет не обойти стороной никому. Контузия лишь малая, видимая часть изменений, которые имели место внутри нее, в душе, в сердце, в голове. Она плохо видела и ушла из жизни незрячей. Ее мучали кошмары и она вскрикивала во сне с неистовой силой, отчего всем в доме становилось тревожно на душе. В конце жизни на нее находили галлюцинации, и она не редко разговаривала с растениями во дворе. Не будь у бабушки дочери – моей тети – Ольги Дмитриевны, она стараниями отца давно оказалась бы в доме престарелых.

Мать была провинциалкой. Отец был откомандирован по работе и прожил два года на окраинах страны. Приехал домой с супругой и грудным ребенком – мною. Дед и бабушка со стороны матери были людьми не богатыми. Когда они узнали про жениха с краев небесной глазури и вечной воды они, с радостью благословили и отпустили дочь. Трудности взрастили в ней силу, характер. Пожалуй, именно по этой причине мать не испугалась ни обветшалого дома, ни заросшей сорняковой травы обступившей дом, ни разграбленной изгороди и разбитых оконных стекол, ни отсутствия утвари, ни болеющей матери супруга. Ее огромный торс и сильные руки давали ей возможность делать мужскую работу, пока отец и тетя были на работе. Сил у матери было хоть отнимай, но энтузиазм, наряду с бесконечным недовольством бабушки стал увядать, словно цветок поливаемый чаем. Однажды, мать захотела бросить все, взять меня с собой и уехать домой. Но не успели мы собрать свои вещички; состоялся разговор с теть Олей, и мы осталась навсегда. Не редко мать в порыве гнева – условия жизни давали о себе знать и со временем нервишки стали ни к черту – уверяла бабушку что уйдет, но также как и остальные слова, они забывались, стоило тете прийти домой.

В ссорах с бабушкой мать нашла отдушину и не стеснялась выплеснуть свои эмоции. Бабушка же нашла свою борьбу – противостояние, которое давало ей стимул жить дальше. Бабуля напоминала мне советского солдата, который подорвался на мине, потерял ноги и автомат, и, несмотря на это, все равно отказавшегося сдаться и смиренно дождаться смерти; без нижних конечностей стал ползти к фашисту, чтобы удавить его голыми руками. Ведь именно благодаря таким отважным людям, их личным качествам – самоотверженности, веры, воли, готовности к самопожертвованию ради ближнего, ради Родины, твердости духа и целеустремленности – мы победили! Эта цель вжилась в каждую клеточку граждан той могучей страны: победа в войне любой ценой придавало сил воинственной женщине семидесяти двух лет – ветерану войны – моей бабушке жить дальше.

Я с уверенностью рапортую: не успей отец вовремя – беды бы миновать не удалось.

– Ма-а-ать?! Любимая?.. Ты две-е-ерь мне открой люби-и-ма-а-я м-о-о-о-я-я-я – пел отец, схватившись за изгородь, которая ходила из стороны в сторону, когда он невольно шатался от опьянения.

– Ну, прекрасно!.. Просто отлично! А, Вер’анна вы посмотрите, как он счастлив, – подтрунивала мать.

– Так и есть дорогая! Ох, как же я счастлив!.. Мама обними меня… Что такое? Неужели ты не любишь меня? – искренне вопрошал отец.

– Позор! Тьфу и тьфу на тебя! Отец твой – Дмитрий Парфенович – царствие ему небесное, на войне фашистов бил пачками, а ты?! Как тебе не стыдно?! Тьфу, на тебя да и только! – бабушка саданула костылем отца и не переставая ворчать зашла в дом.

– А куда это вы собрались Вер’анна?! – кричала мать уже вошедшей в дом бабушке. – Вер’анна, не вы ли мне говорили, что мужчин с поля боя таскали, а стало быть, сына родного бросите?

– Так ты ж по три за раз перетащить можешь! Вот для начала одного победить попробуй. И это не поля боя! – высунув голову из окна кухни, ответила бабушка, но маме уже было не до нее.

– Ни дня без свинства! Да когда же это кончиться? – мать, пыхтя, тащила отца в сарай.

Когда отец выпивал он спал в сарае. Деревянные коробки для хранения яблок и абрикосов, покрытые сеном служили отцу не самой удобной, но кроватью. Разумеется, гуманная тетя Ольга не допустила бы такого отношения к своим родным, но она жертвовала братом ради племянника. Несмотря на то, что тетя прилагала усилия, чтобы положить конец отцовским пристрастиям, она считала, что брат сам виноват в животной жизни, которую ведет. Мать с первых минут зауважала тетю Ольгу из-за ее способности жертвовать своими интересами и увлечениями ради других. Она работала больше всех. И работа у нее была тяжелее, чем у всех членов семьи вместе взятых. Но даже это не cмогло сломить ее дух. Ни один из соблазнов не смог заставить ее перейти на темную сторону, где царит зло и негатив, огорчение, недовольство и бесконечные крики – крики боли, жестокости и отчаяния. Даже умирая в муках, в глазах ее не переставали светиться преломленные лучи, которые отображали ее добрую и нежную натуру. Она была слишком мудрой, чтобы тратить время весьма ограниченной, короткой жизни на ссоры с близкими людьми. Дары, которыми она обладала – прощением и терпимостью, были даны ей Богом. Кроме того дед любил ее больше чем сына за врожденную смышлёность. Зная, что из нее выйдет толк, он вкладывал больше усилий по ее воспитанию, наказывая быть сдержанной, честной и справедливой. Усталая улыбка на лице – единственная улика, неувязка, которую не могла скрыть тетя. Вспоминая сейчас, я преклоняюсь перед ней, перед стойкостью хрупкой женщины, которая ставила свои обязанности перед родными выше собственного здоровья, а, следовательно, и жизни. Я уверен, будь у нее шанс прилечь, она бы непременно воспользовалась возможностью отдохнуть. Но вместо этого она приходила с работы и принималась помогать матери. Возиться со мной – играла, учила, показывала, рассказывала и давала мне те знания, что развивали, делали сильней и умней. Дальше шла растереть спину и конечности бабушки. А также успевала погладить, укрыть отца в сарае. А затем шла укладывать меня спать и рассказывая добрую сказку засыпала вместе со мной. Я ни разу, так и не дослушал сказку до конца – настолько нежным, убаюкивающим голосом обладала тетя. Тетя строила в моей голове хрупкий мир грез, надежды, добра, веры и безопасности, но стоило тети отлучиться на работу, как все остальные принимались рушить этот мир. Оглядываясь в прошлое, мне кажется, что уже, будучи ребенком, я понимал Прометея как никто другой. Тетя Ольга за ночь восстанавливала психику дитяти, а на утро домочадцам вновь было, чем поживиться.

– А ну слезай сволочь такая! Что ты там ревешь, как будто я погибла! – удручено крикнула мать.

– Стой! А ну стой! Кому говорят?! Дрррр… – бормотал отец.

– Ах ты, скотина! Да как ты смеешь!.. я тебе что лошадь?! – мать что есть мочи била лежащего на земле отца, который, несмотря на увесистые удары посмеивался.

Мать запыхалась, но выпустила пар. И молча присела рядом с отцом, чтобы перевести дыханье и успокоиться.

Чуть погодя, отец, облокотившись, приподнялся и увидел меня.

– Пашка! Пашуля! Сынок ты чего туда забрался? Упадешь ведь, голову поранишь али живот, да кости! Слезай, прошу тебя! – волновался отец.

– Ух ты господи! Вспомнил, что сын у тебя есть?! Не смеши, ей Богу… И вообще кто его туда залазить научил, не победитель ли номинации «Отец года»? – язвила мать.

– Ну же сынок слезай. Ну, хорошо забрался, поигрался и хватит – вдруг, отец резко повернулся в сторону матери и сурово спросил – Отчего ревет?

– Хм… глядите-ка! Наш… – недоговорила мать.

– Отвечай! – рявкнул отец.

Отец, не смотря на свой невысокий рост, был добродушным и веселым человеком. Его ахиллесовою пятой была выпивка. Он не мог отказаться от пагубной привычки и чувствовал себя виноватым перед семьей. Отчего ему приходилось терпеть периодические обвинительные приговоры и сцены злости матери. Ему ничего не оставалось, кроме того, как переводить оскорбления в шутку и, посмеиваясь получать лещей то полотенцем, то ладонями, а иногда и чем то увесистым. Но стоило отцу сдвинуть брови, выдвинуть вперед грудь и взглянуть своим суровым взглядом на супругу или мать как внутри них огромный, бушующий океан уверенности в правоте, безнаказанности испарялся, оставляя за собой пустыню страха. Все в доме боялись этого состояния отца, ибо из практики ведали, что успокоить его – дело не из легких и может обернуться непредсказуемыми последствиями. Отчего и старались дальше не злить, а ему угодить.

– Не знаю. Ей богу Митенька не знаю… Я выскочила, а он уже на крыше и мать на него кричит – от испуга изменившись в лице, лепетала мать.

– Ма-а-ать?! – отец кликнул бабушку.

– Чего тебе сынок? – бабушка выглянула из дома.

Бабуля, завидев грозное настроение отца, стала мягче на разговор.

– Отчего сын на крышу залез? И долго ли плачет? – уже тихо, но томно спросил отец.

– Так этот… Сынок ты только не серчай… Внучок то банки с вареньем те, что в сарае лежат, разбил – заключила бабушка.

Десятью минутами ранее бабушка была не в силах сдержать свою злость – сама поносила, стараясь по больнее ушибить меня. Возможно, даже что она еще не простила своего пятилетнего единственного внука, но все ничто по сравнению с гневом отца. И посему она пыталась смягчить учесть своего внука.

– Как разбил? Быть не может… – мать быстро встала и побежала в сарай.

Из сарая мать вышла со слезами обиды и горечи на глазах. Обтирая, глаза рукавами халата она еле слышно щебетала: «Сволочь!», «Паразит», «Месяц жизни извела на эти банки, варенье… А сахару! Сахару то сколько потратили! Сколько денег даром пропало!».

Отец, увидев состояние матери, невольно испытал обиду за любимую супругу. Ей стало ее жалко – наказания мне было не избежать.

– Разбил? – тихо спросил меня отец. – Разбил, я спрашиваю?

– Разбил… я… я… – слезно я пытался объяснить обстоятельства и детали происшествия, но отец прервал меня.

– Слезай – строго отрезал отец.

– Папа ты обещаешь меня не…

– Слезай, слезай… – отец в нетерпении начал карабкаться по лестнице, пытаясь схватить меня, но из-за не трезвого состояния усилия не увенчались успехом. Неудача разозлила его пуще прежнего. Он, освирепев, крикнул: – Слезай, я сказал!!! По-хорошему говорю, а ни то сейчас заберусь и сброшу тебя оттуда!!!

Не успел я коснуться земли, как получил ремнем по задней поверхности бедра. Жгучая боль поразила ногу. В глазах зарябило. Инстинктивно я схватился рукой за бедро. Потеряв равновесие, другой рукой держась за ступень, я повис на лестнице. Отец, подхватив меня за руку, повел меня в сторону сарая, чтобы увести от глаз слабонервных и продолжить расправу. Рев матери раздался на весь двор, заглушая мой плач. Бабуля кричала что-то из окна дома. Мать всеми силами пыталась защитить свое чадо, но отец был неумолим. Оттолкнув ее наземь, он стал еще упорнее тащить меня в сторону сарая. Помню, как я навзрыд молил отца простить меня: «Папа, папа, обещаю, я так больше не буду! Прости меня, пожалуйста, прости! Обещаю, обещаю!».

Вдруг кто–то буквально выдернул меня из пылающего огня негатива. Обернувшись, я увидел тетю. Ни произнеся, ни слова она чувственно обняла меня и взяла на руки; стала успокаивать и гладить нежной ладонью по затылку. «Оставь его Оля!» – кричал отец. Но тетя не послушалась отца и вынесла меня на улицу.

На улице она посадила меня на скамейку, а сама присев на корточки напротив меня стала успокаивать: «Ничего страшного, ну, ну, успокойся малыш… маленький мой… зайчонок». После тетя стала покрывать поцелуями мое лицо и обхватив ладошками щеки вытирать большими пальцами слезы с глаз.

Она любила меня больше всех на свете, больше себя, больше жизни. У тети Ольги не было детей – я восполнил эту пустоту внутри нее. Она одаривала меня своей любовью и я безраздельно, неутолимо упивался ею. Еще с младенчества я стал для нее как родной сын, а она стала для меня второй матерью. Я видел в ее глазах слезы боли… слезы несчастья и переживаний, когда она смотрела на меня. Она винила себя за то, что не может оградить меня от повседневных стрессов взрослой жизни. Тетя страдала и при виде грустного, отрешенного, безутешного взгляда племянника сердце ее бесконечно умирало.

Не успели слезы на щеках высохнуть, как в руках моих также как и карманы кофты и штанов были наполнены шоколадными, сосательными и карамельными конфетами. В магазине – детской лечебнице от всех психических расстройств – я позабыл обо всех невзгодах, обидах и бегал, дергая за юбку тетю, чтобы обратить ее внимание на те или иные конфеты. Не успела она заплатить, как ей приходилось снова и снова доставать кошелек из сумки. Мой удивленный лепет, радостные гримасы смешили продавщицу и умиляли тетю. Бедная тетя Оля готова была платить и платить… да что там платить – отдать все богатства на свете, все, что имела, чтобы эти радостные моменты в жизни семьи преобладали, нежели те негативные, которыми мы жили.

Когда резервуары детского счастья были набиты до отказа, я снова занял место на руках тети. В то мгновение счастье переполняло мое нутро. Я был уверен, что плечо тети – самое безопасное место в мире – предстань пред нами тигр, тетя не дала бы меня в обиду. Звучит наивно, но когда тебе пять лет отроду – все кажется возможным.

Я лежал на плече тети, обхватив ее руками с полными ладонями конфет. Бесконечный страх, что кто-то может забрать мои конфеты, преследовал меня и заставлял крепче сжимать кулаки, прижимая их к спине тетушки. Я боялся заснуть. Я боялся, что если я усну, то не смогу как следует следить за своими сокровищами. Именно поэтому я наблюдал, как однообразные дома проплывали передо мной одетые в традиционно белые или коричневые шубы. Разливаясь цветами, пестрили изгороди. Речушка щебетала, ударяясь о камни. Мальчишки с гоготом то взбирались, то выпрыгивали из старенького, заржавевшего ЗИЛа без колес. Лучи солнца, проникающие сквозь могучие тополя, щекотал лицо.

Мы шли в гору, оставляя позади наше село. Начались поля. Предгорная местность – я чувствовал грудью, как от напряжения сердце тети учащенно билось, а дыхание сбивалось. Но она все продолжала идти. Лишь изредка с дрожью в голосе она говорила мне: «Потерпи родной! Чуть-чуть осталось… уже почти пришли». Легкий ветерок то и дело проносился, заставляя петь поросшую пшеницу. Легкий парфюм тети – запах безмятежности, дома, рая дурманил голову. Поле раскинулось до самого предгорья и площадью составляло более десяти гектаров. Однако если выйти с конца села – с крайней – западной улицы можно было пересечь поле с пшеницей и добраться до горы за тысячу шагов. Так мы и шли. Мне было все равно, куда мы идем, когда придем, вернемся ли домой – главное было с кем я иду. Эх, был ли хоть один день, когда я усомнился в тете – Ольге Дмитриевне? Нет, не было…

Солнце припекало не на шутку, и я начинал хныкать. Тогда тетя сняла свой платок с головы и укутала меня в него. Ее длинные волосы до поясницы разлетелись на ветру, и она перебирала вещи в сумке, силясь что-то найти. Затем она задумчиво посмотрела на меня. Пристально, неестественно подняла глаза к верху. И вдруг вытащила из сумки шпильку и начала щекотать меня, при этом сама, заливаясь смехом. Я помню тот момент как самый лучший в моей жизни. Горы, чистый воздух, огромное поле краев которых не видать и лишь мы вдвоем – два ребенка, два сердца готовых разорваться от взаимной любви. Моменты, переполненные искренним счастьем и неподдельным смехом. Как же она была красива тогда, убегая от меня. Ее женственные руки, пальцы грациозно скользили рассекая ветер… Тонкая талия, ноги, шея делали из нее изящного лебедя… Непоколебимая вера в лучшее - желание жить заставляли ее светиться невидимым глазу светом… Белые зубы, греческой формы нос, изящные линии губ, миндалевидные, вобравшие в себя всю любовь мира карие глаза… Ах чего бы я не сделал, чего бы я не отдал чтобы вернуть эти моменты своей и ее жизни…

Дальнейшие тяготы пути я проспал.

Когда я проснулся, тетя тихо всхлипывала, вглядываясь куда-то вдаль… С пика горы расстилалось все село и море. Уже давно не обитаемое, обветшалое здание из глины, пару елей в дали, абрикосовое дерево да скамейка под ним все, что было на вершине этой маленькой горы – предвестника больших, могучих и вечных гор. Солнце заходило за горизонт. Апельсиновые облака заполонили небо. Земля светилась залитая лучами солнца. И будто сам воздух был пронизан легкими тонами оранжевого цвета и наполнен красотою и счастьем.

- Почему ты плачешь? – спросил я, сам готовый заплакать.

- Ну что ты? Что ты? Не плачь, маленький! Я плачу оттого, что так красиво вокруг. Оттого, что ты самый миленький, красивый мой, мальчик! Оттого что я безумно люблю тебя! Так люблю, что хочется тебя съесть!

Я вытирал ее слезы, а она благодарно смотрела на меня. Мы любовались закатом до тех пор, пока солнце не скрылось.

Через несколько месяцев тетя тяжело заболела – у нее диагностировали рак поджелудочной железы. Тогда я не воспринимал всерьез болезнь тети – я до последнего верил, что она воспрянет на следующее утро, и мы непременно отправимся играть. Но отношение других членов семьи ко мне изменилось. Многое прощали и уже больше никогда, ни при каких обстоятельствах, не повышали на меня голоса. После я узнал, что ее последним желанием было чтобы я вырос не испытывая негатива, давления и криков… чтобы я вырос счастливым – в счастливой семье…

Помню, как несколько месяцев она отчаянно и отважно сражалась с болезнью, пряча ее удары за ширмами из своих улыбок. И лишь прерывистое дыхание и пот на лице выдавали истинную степень ее мучений. Она до последнего вздоха не показала мне свою боль.

Помню крики и плач родственников. Помню тысячу людей заполонивших улицы родного села… их скорбь по усопшей …

Сейчас все гораздо сложнее… сейчас сама жизнь намного сложнее. Но, пожалуй, именно тогда, на вершине горы, во мне зародилась любовь к жизни и вера в хорошее… вера в то, что после черного всегда приходит белое. Именно тогда я познал добрую душу тетушки, ее великодушие. Такой я ее и запомнил, мою любимую тетю Олю.