Моя Мау

Моя Мау

Я спросила у своей кошки, как будет «человек» по-кошачьи.

— Мау, — ответила она.

***

Мы с мамкой живём в большой каменной коробке. В ней живут ещё большие мау, много мау. От некоторых из них пахнет горечью и металлом, про них мамка говорит, что это самцы мау и от них надо держаться подальше. Есть ещё самки мау, от них пахнет едой и кислым молоком. Они лучше самцов, потому что приносят нам подношения.

Мамка рассказывала, что наши предки когда-то охотились на мау, но потом те стали делать себе когти из металла и строить каменные коробки, а мы — обмельчали. Так она объяснила, зачем они приносят подношения — извиняются. Мне кажется, она эту историю выдумала.

«Мау злые», — мамка постоянно это повторяет. Но разве злые стали бы извиняться за что-то?

Ещё мамка говорит, чтобы я не выходила из-за решётки и не сидела на лестнице, а то меня мау поймает. Но я ловкая, мау меня не схватить.

«Мау хитрые», — это что-то новое, такого мамка ещё не говорила. — «Не играйся с ними».

«Я и не играюсь», — я ткнулась мамке в бок. — «Умоешь меня?»

Мамка отстранилась:

«Ты уже большая, сама умывайся».

Кажется, мамка меня больше не любит.

Мау приходят откуда-то снизу, поднимаются по лестнице и расходятся по своим коробкам — у каждого своя, и все внутри одной большой коробки. Мамка как-то рассказывала, что за её пределами — большой холодный мир, в который лучше не выходить. Что там кроме злых мау есть ещё они — дикие пшш.

Я часто вижу одного пшш: его мау выводят, держа на ремешке. В первую встречу пшш кинулся на меня с воплями. А зубищи какие! Меня от них спасла решётка.

Вот пшш точно злые, не то что мау.

О, вот снова мау — ничем плохим не пахнет, и с подношениями! Значит, самка.

Я как раз голодная, сейчас вкусненько покуш…

Ай, пусти, пусти! Куда ты меня тащишь? Пусти! Мамка, спаси, мамка!

Отпустила. Прятаться, прятаться — туда, где темно, где мау меня не достанет.

В груди тук-тук-тук.

Где я?

Место не знакомое. Мау затащила меня в свою коробку? А как же мамка, хочу к мамке, выпусти!

Должен же быть выход. Надо найти дыру, через которую мау меня сюда принесла. Закрыто. Мау всегда закрывают входы в свои коробки, мерзкие мау! Как же мне выбраться?

Нет, не подходи!

Прятаться, прятаться… Вот, в угол, за мягкий камень.

В груди тук-тук-тук.

Я не вылезу из этого тёмного угла, пока выход не откроется. А как откроется — сбегу.

Мау поставила что-то рядом с моим убежищем. Что-то, пахнущее едой. Я хоть и была голодная, но выйти не решилась.

А потом к еде подошёл ОН — большой и толстый! Не такой большой, как мау, но точно больше мамки. Я потянулась к нему навстречу, поздороваться, но толстяк меня обшипел.

«Нет, я не пшш, я такая же как ты!»

Толстяк, кажется, смутился.

Тогда я сказала ему:

«Тебя тоже держат здесь взаперти? Давай сбежим вместе!»

«Дура», — проворчал он в ответ.

А потом мау сказала ему что-то, и Толстяк отошёл от моей еды. Видимо, он понимает их речь.

Через какое-то время мау уснула. Ну или просто затихла. Толстяк больше ко мне не подходил.

В ночи я вылезла из угла и поела. Это была очень вкусная еда, вкуснее всего, что я ела прежде.

Солнце встало. Мау оставила свежую еду и воду у моего убежища.

Иногда к мискам подходил Толстяк, и если мау была рядом, то она его отгоняла. Он точно понимает их речь.

А потом мау снова меня поймала. Она отодвинула мягкий камень, за которым я пряталась, и схватила меня. В груди снова затарабанило: тук-тук-тук. Было страшно, я боялась, что мау сделает мне что-то плохое, но она только гладила мой мех: нежно, короткими, будто нерешительными движениями. Она что-то говорила, но я не понимала, что, только внутренне чувствовала, что от неё не исходит угрозы. Я замурчала, чтобы успокоиться самой и успокоить её. Кажется, мау это понравилось: она стала увереннее гладить мой мех.

Потом мау меня отпустила и дала снова забиться в моё убежище.

Через какое-то время она принесла ещё еды и снова взяла меня. В этот раз она не стала долго гладить, а показала, куда Толстяк справляет нужду. То есть, мне тоже ходить в этот ящик? Хорошо, только когда никого не будет рядом.

Едва мау ослабила хватку, я вырвалась и убежала обратно в своё убежище.

Солнце ещё много раз всходило и заходило. Из темного угла я выбралась на свет: мау сделала мне лежанку на подоконнике. Там интереснее, чем за мягким камнем. Можно смотреть на птичек. В подъезде мы с мамкой иногда забирались на маленькое окошко и тоже на них смотрели.

Я скучаю по мамке. Здесь меня никто не умывает. Хотя и мамка в последнее время не умывала, всё говорила, что я уже большая.

Мау снова подошла ко мне и взяла. Она понесла меня туда, где журчит вода. Нененене, ты чего удумала?

Никак не вырваться — крепко держит. Я впилась ей в шкуру когтями, но мау даже не взвизгнула.

Мау что-то сделала, и журчать перестало. Она опустила меня в корытце с водой и, поглаживая, стала промывать мой мех. В груди снова заколотило: тук-тук-тук. Я дернулась подальше от воды, но мау крепко держала меня за лапки, и потому легко усадила назад.

Снова послышалось зажурчание, и мау стала водить рядом с моими бочками штукой с льющейся водой.

Когда всё закончилось, она обернула меня в мягкую ткань и промакнула бочка и лапки. Я пыталась освободиться, но мау держала крепко, ровно до тех пор, пока не промакнула хвостик.

Я была вся мокрая, меня трясло, хотелось убежать — нет, не в подъезд, а на подоконник, на свою лежанку, но дверь в маленькую подкоробку оказалась закрытой. Коварная мау!

Она завернула меня в другую ткань, сухую, и, крепко сжала. И только только тогда она открыла дверь из подкоробки.

Я думала, мау отнесёт меня на моё место, но она в обнимку со мной увалилась на свою лежанку. Лежанка у мау большая, на ней места хватает и самой мау, и Толстяку. Да, он спит на лежанке мау — она ему разрешает. Мне, выходит, тоже можно?

Мау положила меня рядом с собой. Она гладила мой лобик, промакивала тканью бочка и почесывала шейку. Мне было приятно.

Потом мау меня раскрыла. Я бы продолжила лежать, но мокрая шерсть так раздражала!

Я спрыгнула на пол и стала умываться. Теперь это стало проще, да и мех больше не отдавал вкусом пыли.

Толстяк тоже любит сидеть на подоконнике. Но стоит мне к нему подойти, как он отворачивается и спрыгивает. То же самое с лежанкой мау: мы лежим по разным углам, но когда я пытаюсь приблизиться — Толстяк уходит. Может, я ему не нравлюсь? С другой стороны, он больше не шипел на меня. Так что я продолжаю попытки подружиться.

Как-то я всё-таки улучила момент и лизнула его в лобик. Тогда мау его держала, водя какой-то штукой по бокам. Мне стало любопытно, и я подошла ближе. «Расческа», — недовольно проворчал Толстяк, — «орудие пыток». «Давай я тебя пожалею», — вот так всё и случилось. Толстяк никак не ответил, вырвался и убежал.

А мау схватила меня и тоже стала водить рас-чес-кой по бокам, и спинке, и особенно мне понравилось чесать шейку. Не знаю, чего Толстяк назвал это пытками, по-моему очень приятно.

Вообще, я заметила, что мау любит гладить, чесать и трепать мой мех. Наверное, это потому, что у самих мау меха нет.

Они вообще странные, эти мау. Снимают свои шкуры и остаются лысыми! У моей мау много сменных шкур, новые она хранит в подкоробке, в которую не разрешает залезать (но Толстяк всё равно залезает, когда мау не видит). А ношеные шкуры бросает на свою лежанку или где-нибудь рядом.

Мне нравится зарываться в них носом. Они пахнут мау, моей Мау.

Мне было плохо, есть совсем не хотелось. Мау это заметила, даже ставила миски рядом с моей лежанкой, но у меня так болел живот, что я отворачивалась. Мау меня гладила, я мурчала, но это никого не успокаивало: я чувствовала тревогу Мау.

Она засунула меня в тряпичную норку. Я пыталась было сопротивляться, но надолго моих сил не хватило. Когда Мау закрыла норку, ко мне подошёл Толстяк, и выглядел он грустным. Постоял немного, но так ничего и не сказал.

Мау куда-то понесла норку со мной вместе. Мы вышли в подъезд, но мне было так плохо, что я не догадалась позвать мамку и сказать ей, где теперь живу.

Мы спустились по лестнице в самый низ, и Мау открыла выход в большой и страшный мир.

Мир действительно был необъятно большим, и оказался очень и очень шумным. Но мне в норке было спокойно, да и Мау иногда что-то мне говорила. Утешала, может быть, я всё ещё плохо понимала их речь.

Мау принесла меня куда-то, где пахло чем-то странным. Запах одновременно раздражал и успокаивал. Там были другие мау, кто-то с такими же, как я, кто-то — с пшш, но эти пшш не кидались, а смиренно чего-то ждали.

Время двигалось лениво, будто его солнышком припекло. Мау всё ещё тревожилась — до меня доходили невидимые волны её беспокойства.

В какой-то момент она встала и понесла меня в другое место, в подкоробку, закрыла вход в неё. После этого начался кошмар: Мау достала меня из норки и показала другой мау. Та помяла мой живот — а я совсем не хотела, чтобы меня трогали, — потом достала какую-то жужжащую штуку. Моя Мау меня держала, а чужая сняла с лапки клок шерсти, и потом ещё больно чем-то ткнула. Зачем она сделала это со мной, Мау? Почему ты ей позволила?

Мау с чужачкой меня отпустили, и я забилась обратно в тряпичную норку. Это был очень плохой день, мне и так больно, а тут ещё добавили.

Мау ещё ждала чего-то. Чужачка уходила и приходила, они о чём-то с моей Мау говорили и говорили. Потом Мау всё-таки забрала меня с норкой и вынесла из этого странного места.

Когда мы вернулись домой, мне сразу стало легче. Это было очень страшное путешествие. Когда Мау выпустила меня из норки, я забилась в своё первое убежище, за мягким камнем.

Мау чем-то зашуршала рядом, чем-то, что пахло едой. Мне всё ещё не особо хотелось есть, но это лакомство так вкусно пахло, что я поддалась. И тогда она меня схватила и засунула в рот какую-то горькую гадость. Мау обманщица!

Я бы обиделась, но после она всё-таки дала мне то самое лакомство, так что долго злиться не получилось.

Солнце всходило и заходило. Мне стало легче, и я начала кушать обычную еду, не только лакомства, которыми меня задабривала Мау после горькой гадости.

Толстяк подходил меня жалеть. Он рассказал, что очень испугался, когда Мау посадила меня в пе-ре-нос-ку — так он назвал тряпичную норку. С ним тут раньше жила старая такая как мы, она была злая и не дружила с Толстяком, но он всё равно хотел с ней играть. Мау часто носила её куда-то в тряпичной норке, пока однажды не вернулась грустная и с пустой ношей. Толстяк испугался, что в этот раз она вернётся без меня.

Он поделился со мной своими игрушками: «плюшевой рыбой» и мячиками. Мы вместе играли, а потом он меня умыл.

Я теперь сплю на лежанке Мау. Мне нравится, когда она зарывается своими тонкими, как лапки паука, пальцами в мой мех, и я подставляю ей свой животик. Мау тоже это нравится.

Она дала мне имя — я поняла это, потому что Мау повторяет один и тот же нежный набор звуков, когда обращается ко мне. Я не знаю, что он означает, но, наверное, что-то очень хорошее.

Раз мне снилась мамка. Она меня умывала, а потом встала и ушла. Я так плакала, даже во сне раскричалась, и проснулась от того, что Мау меня гладила и жалела.

Я люблю мою Мау. И Мау тоже меня любит.

Толстяка я тоже люблю, как и он меня, хоть он в этом не признаётся.

Нам очень хорошо вместе: мне, Толстяку и нашей Мау.