Моя любимая семья: руководство по неврозам для начинающих

Рассказ первый. Анамнез. В котором мы знакомимся с пациентами.

Я сижу в этой столовой уже 25 лет Пережёвывая этот монотонный винегрет (И я слышу только:) «Ешь, ешь, ешь, что дают! Ешь, ешь, что дают, ешь, что дают!»

Винегрет. ЛСП.

Николай шёл по дороге к самым родным людям своей жизни – маме и папе. Стоит заметить, что в квартире мамы и папы собрались ещё родственники, но главные звёзды всего события – они. По дороге Николая преследовали разного рода неприятные ситуации. Сначала его дорогу перебежала чёрная кошка – Николай подметил нехорошую примету. Затем голубь нагадил прямо на плечо – Николай вытер свою куртку, сопровождая это всё обильными ругательствами. В конце концов Николаю сильно захотелось в туалет: сам организм намекает нашему герою на скорую встречу с родственниками и последствия этой встречи. Ну да ладно, с этим деликатным делом можно потерпеть. Тем более что до подъезда осталось идти буквально минуту.

Зайдя в подъезд, Николай учуял знакомый запах. Так получалось готовить только у мамы. В подъезде уже пахнет тем самым борщом, годовщину рецепта которого собрались отмечать. Это не просто суп. Это великое произведение искусства, с самым точным содержанием лаврового листа в мире, которое придумала его любимая мамочка.

Николай нажал на кнопку вызова лифта и сразу испытал знакомое чувство: чувство долга перед родителями. Эти великие люди ждали его уже целых двадцать минут, а он опять их подвёл. Что за разгильдяй! Ещё и лифт не работает! Как же стыдно перед мамой!

– Тьфу, зараза! – выругался Николай. – Так всегда, когда опаздываешь! То что-то сломается, то кто-то не справляется.

Какие-то высшие силы отгоняли Николая от любимой родни, но он вздохнул и медленно поплёлся наверх. Хотя подняться пешком сейчас было очень даже кстати: можно немного отвлечься от того, что сейчас начнётся. Папа опять подметит его скверную привычку опаздывать. На третьем этаже Николай остановился, ещё раз отряхнул куртку от птичьего «предзнаменования» и глубоко вздохнул – Николай сделал последний вдох свободы, прежде чем войти в отчий дом.

Дверь открылась быстрее, чем Николай успел закончить свои вдохи. Мама стояла в прихожей, в фартуке с надписью: «Я не ворчу, я хочу, как лучше» и смотрела на Николая так, как будто он не шёл десять минут от метро, а вернулся из кругосветного путешествия.

– Ну наконец-то! – выдохнула мама. – Я уж думала, ты вообще не придёшь. Чего шаркаешься перед дверью? Я здесь стою и всё слышу. Борщ стынет, а это тебе не просто суп, это история нашей семьи.

– Привет, мам, – виновато произнёс Николай. – Я не хотел опоздать. Сейчас пробка на мосту Александра Невского. Вечер. Вот я и не успел.

– Нужно уметь рассчитывать время, – быстро ответила мама, даже не думая здороваться. – Ты у нас уже взрослый мальчик и должен нести ответственность за свои поступки и опоздаааания тоже (слово «опоздание» было растянуто мамой с таким удовольствием, что на её лице засверкали хищные зубки).

– Знаю, знаю. Не рассчитал время. Прости, мам.

– Ладно. Я привыкла. Разувайся и проходи.

Николай прошёл вперёд и, чуть прикрывая пятно от голубиного послания, снял куртку. Мама наклонилась чуть вперёд и подметила подозрительное удержание руки на плече. Убрав руку, она всмотрелась и нахмурилась.

– Что это у тебя за пятно? Опять в автобусе рядом с какими-то подозрительными личностями ездишь? Я же говорила, бери такси, если денег жалко – я дам!

– Это не подозрительные личности, мама, – спокойно сказал Николай. – Это голубь.

– О господи, боже мой! – мама начала судорожно креститься. – Плохая примета, Коля. Плохая.

– Я где-то читал, что если птица нагадит на тебя – это к деньгам, – непонимающе ответил Николай.

– Я лучше знаю. Всё зависит от настроения, левого или правого плеча. А ты сегодня шёл рассеянный, потому что опоздал. Значит, голубь намекает тебе на перемены.

Николай хотел поспорить с мамой о том, что приметы – это просто способ объяснить случайности и ничего более, но вовремя одумался. Спорить с мамой – это всё равно, что пытаться переиграть в шахматы компьютерный движок: попробовать можно, но шансов нет. Хотя в игре против движка есть своя польза: можно тренировать свои навыки против очень сильного соперника, а вот в споре с мамой никакой пользы нет.

Из комнаты вышел отец Николая – Пётр Иванович, в строгом свитере и с неизменным блокнотом в руке. Он посмотрел на часы, потом на своего сына и что-то быстро записал в блокнот.

– Так, опоздание на двадцать три минуты, – констатировал он. – И внешний вид неудовлетворительный. Что случилось, Николай, откуда это пятно?

– Голубь, пап, – виновато повторил Николай.

Пётр Иванович хмыкнул, будто услышал нелепое оправдание от первоклассника про собаку и домашнее задание.

– В моё время голубь был символом мира, а не… этого. Ладно, проходи, не заставляй семью ждать. Сегодня у нас годовщина маминого борща. Такое событие нельзя пропускать, – сказал он.

– Сейчас, только в туалет схожу и приду к вам, – ответил Николай.

– М-да. Ничего не меняется, – протянул Пётр Иванович и вернулся в гостиную.

После уборной Николай прошёл в гостиную. Вся семья была в сборе: Зинаида Павловна в своём вязаном платке, который она то накидывала, то снимала в зависимости от степени своей обиды; Лена, старшая сестра, с ежедневником на коленях и взглядом человека, который знает «как надо»; Соня, младшая сестра, в розовом худи с надписью: «Вы серьёзно?», и Андрей, муж Лены, единственный, кто выглядел так, будто пришёл просто поесть и поговорить по-человечески.

Соня первая заметила Николая и подмигнула – первый человеческий жест за всё это время. Николай сразу сел рядом с сестрой.

– Привет, Коль, – тихо поздоровалась Соня, пока взрослые обсуждали опоздание Николая. – Чего опоздал-то? Сейчас будут обсуждать тебя, пока не надоест. Опять с приключениями?

– Ага, – так же тихо ответил Николай. – Чёрная кошка, пробка, голубь на плечо нагадил, и сам организм намекнул мне, что сюда лучше не идти – мог не успеть. Классика.

Соня хихикнула, но тут же сделала серьёзное лицо, потому что бабушка посмотрела на неё строго. Смех в семье Назидаевых должен быть одобрен.

Из угла раздался голос бабушки. Она всегда говорила голосом умирающего пациента:

– Редко заходишь, Коленька. Очень редко.

Зинаида Павловна сидела в кресле, закутанная в платок до подбородка – средняя степень обиды. Она говорила шёпотом, но так, что было слышно в соседней комнате.

– Бабуль, я был на прошлой неделе.

– На прошлой неделе, – повторила Зинаида Павловна, и в этом повторении было всё: и горечь, и упрёк, и тихое мученичество. – Ну ладно, ничего. Я потерплю. Мне уже ничего не надо.

Николай знал, что это не так. Бабушке нужно было очень много – чтобы все приходили, звонили по десять раз в день, сидели рядом, слушали и кивали. Но она никогда не просила прямо. Она страдала, и страдание было её языком, на котором она говорила громче всех, хоть и шёпотом.

– Бабушка права, Николай, – сказал Пётр Иванович из-за стола. – Пора уже понять, что семья – это не раз в неделю. Семья – это каждый день.

– Я работаю, пап.

– Все работают. Я в твои годы тоже работал и приходил сюда. Каждый день.

– Ты жил здесь, пап.

Пётр Иванович посмотрел на него с тем выражением, которое в их семье означало: «Ответ принят, но не засчитан». Карандаш начал скрипеть по бумаге.

– Николай, не спорь со старшими. Мы тебя вырастили. Обували и одевали. Будь, пожалуйста, благодарен нам за это. А самое главное – не спорь со мной. Если я говорю, будь добр – слушай.

Соня легонько толкнула Николая ногой, и он не стал спорить с отцом.

Лена подняла глаза от ежедневника.

– Коля, я тут посмотрела, есть классные курсы по маркетингу. Тебе бы пригодились. Ты же редактор? А редактору нужно уметь продавать свои тексты.

– Я не продаю тексты, Лен. Я их редактирую.

– Ну, это одно и тоже. Вот смотри, – Лена протянула ему телефон с открытым сайтом интернет-курсов. – Тут пять модулей, сертификат об образовании, трудоустройство. Я прошла, и меня повысили.

– Тебя повысили потому что ты хорошо работаешь, а не из-за курсов, – заметил Николай.

– Нет, из-за курсов. Я прошла их и стала думать намного шире, а ты опять споришь. Я же для общего блага стараюсь.

Николай вздохнул. Лена советовала всегда – не потому что просили, а потому что не могла не советовать. Она была старшей сестрой, а старшая сестра в их семье – это пожизненная должность, без права на отставку. Свой ежедневник она начала вести в подростковом возрасте. Когда родители стали уделять ей меньше времени и переключились на младшего Коленьку, она искала причины в себе и записывала их в блокнот, как это делал их папа (дурной пример заразителен). Со временем её ежедневник стал полон планов – не только для себя, но и для всех. Всё должно быть по строго выстроенному плану. Однажды Николай увидел на полях её ежедневников рисунок кота с надписью «помогите, хочу свалить». Он не сказал Лене, что видел надпись. Некоторые вещи лучше не замечать – даже в семье, где все всё замечают.

– Спасибо, Лена. Я подумаю, – сказал Коля и уткнулся в тарелку.

Андрей, сидевший рядом с Леной, тихо, но очень отчётливо кашлянул. Этот кашель как бы говорил: «Хватит». И добавил чуть громче:

– Лен, человек только пришёл. Дай ему поесть спокойно.

Лена на секунду замерла, будто её попросили выключить свет во время главной сцены, а потом быстро спрятала телефон и пробормотала сдавленным голосом:

– Я просто хотела помочь. Хотела, как лучше. Просто переживаю.

Соня наклонилась к Николаю и одними губами прошептала:

– Ты же видишь, что они тебя достают. Видишь, да?

Николай чуть кивнул, но ничего не сказал в ответ. Конечно, он видел. Всё видел, но ничего не хотел делать. Он просто хотел поесть борща и уйти домой.

За столом всё шло по самому обычному сценарию. Мама уже несла тарелку горячего борща. Николай взял кусок хлеба и опустил ложку в стряпню. После трёх ложек мама уже прибежала с восьмилитровой кастрюлей и подкладывала суп сыну со словами:

– Ешь, ешь. Ты совсем худой стал, на тебя смотреть страшно. Ножки и ручки тоненькие. Какой вкусный борщ я сделала! По своему фирменному рецепту. За тридцать лет ни разу не подвёл.

– Да, действительно худой, – подхватил Пётр Иванович, записывая что-то в блокнот. – Тебя ветром не сдуло, пока ты шёл?

– Не сдуло, пап. Я тяжёлый и вешу восемьдесят килограммов.

– Восемьдесят – это мало для мужчины. Вот я в твои годы уже почти сто десять весил. И ничего, не жаловался.

– Ты постоянно жаловался. То на спину, то на одышку, то на погоду.

Пётр Иванович нахмурился и записал в свой блокнот что-то, что Николай предпочитал не знать. Спорить с отцом о весе – это как спорить с весами: они покажут то, что покажут, и переубедить их нельзя.

Николай попробовал борщ ещё раз. Блюдо оказалось пересоленным. Не смертельно, но ощутимо, как будто мама положила соль раза три. Видимо, всё время забывала, положила она её до этого или нет. Ну понятное дело – годовщина рецепта, нужно соответствовать, а вот попробовать на вкус – не судьба. Он посмотрел на Лену. Лена ела, не меняясь в лице. Посмотрел на Андрея. Андрей, трудно проглатывая, моргал и ел. Посмотрел на отца. Пётр Иванович ел борщ с видом человека, который ест этот идеальный борщ уже тридцать лет и не собирается это обсуждать. Бабушка ела молча, но пока мама отвернулась, незаметно подлила в тарелку воды.

Никто ничего не сказал. Всех всё устраивало. Как всегда.

– Ну как? – спросила мама. В её голосе была смесь надежды и страха, который обычно бывает при ответственных вопросах.

– Вкусно, мам, – сказал Николай.

– Очень вкусно, – добавила Лена.

– Как всегда, – сказал Пётр Иванович.

– Недурно, – сказала бабушка. – Съедобно.

Мама засияла. Николай смотрел на неё и думал: «Да, вот так и живём. Борщ пересолен, все это знают, но никто не говорит. И не только про борщ – про всё. Про то, что папа командует семьёй, а не руководит ею. Про то, что мама всегда «заботится» обо всех, но никого не слушает. Про то, что бабушка постоянно страдает и только так получает внимание. Про то, что Лена уже не может ни о чём думать без прокручивания в своей голове длинных цепочек событий, которые никогда не сбудутся. Про то, что Соня всё это видит и молчит. Господи, бедная Сонька! Поскорее бы она отсюда свалила, это же кошмар».

Николай отогнал от себя негативные мысли. Он вдруг захотел побыстрее доесть борщ и уйти. Просто уйти. Тихо. Без слов. На завтра он уже задумал встречу со своим другом. Вот только где бы встретиться? Можно даже в пельменной. Поесть и поговорить спокойно.

– Коля, – обратился к Николаю Пётр Иванович, откладывая ложку. Первым, как всегда, выступал отец. – Я хочу тебе сказать, что ты уже не маленький. Тебе тридцать один год. Я в твои годы уже руководил бригадой из двенадцати человек. У меня была квартира, машина и двое детей. А у тебя что?

– У меня тоже есть квартира, пап.

– Квартира – это хорошо, а перспектива?

– У меня есть перспектива.

– Какая?

– Я работаю, зарплату получаю. Развиваюсь как редактор.

– Это не перспектива, а ерунда какая-то. Перспектива – это когда ты знаешь, что с тобой будет через пять лет. Ты не вороти так нос от меня, а слушай. Некоторые вещи я говорю не для себя, а для других. В данный момент я говорю это для тебя, чтобы ты взялся за ум, пока не поздно.

Николай кивнул. Он знал эту фразу очень хорошо: «Я говорю не для себя, а для других». У него всё в жизни для других. Блокнот для записей – для дисциплины, замечания – для пользы, контроль – для любви и заботы. Этот человек искренне верил, что без него всё рухнет. Он не был злым, он был педантом и хотел, чтобы всё было идеальным. А это похуже слепой злобы. Со злобой можно спорить, а с искренностью – нет.

– Спасибо, пап, я подумаю над твоими словами, – сказал Николай.

«Только бы отстал, только бы отстал, прошу» – вертелось в голове.

Пётр Иванович, разумеется, не отстал.

– Вот ты и подумай. А то всё «работаю, работаю». Надо и про родителей не забывать, и про свою семью уже думать. Я тоже работаю и время на семью нахожу.

– Пап, ты на пенсии.

– С вами на пенсии как на работе, – вскипел Пётр Иванович, стуча карандашом по блокноту. – Вот! Всё фиксирую. Каждый день головой работаю. Чтобы потом никто из вас не говорил, что я ничего не делаю.

Пётр Иванович жил в постоянном ожидании, что его труд недооценят, и блокнот был его страховкой. Он стал материальным доказательством того, что Пётр Иванович существует, старается для всех и имеет право назидать. Приняв и поняв всё это, Николай не стал спорить с отцом.

Мама стала подкладывать котлеты. Они были такие же пересолеными, как и борщ.

– Ешь, Коля, – говорила мама, – ты, наверное, не наелся борщом. Не голоден? Ты какой-то совсем бледный. Не заболел?

– Я не заболел, мама. Я просто хочу спокойно поесть.

– Просто ест он. «Просто ест». Вот Лена, например, понимает, что с семьёй нельзя просто есть. Это не просто набить брюхо, а целая традиция. Да, Лен?

– Да, мамуль, – послушно отозвалась Лена. – Я всегда говорю, что семейный ужин – это святое. Вот у нас с Андреем каждый вечер – вместе, за столом, без телефонов.

Андрей, который в этот момент как раз проверял телефон под столом, тихо убрал его в карман и ничего не сказал.

– Вот видишь, Коля? – продолжала мама. – Лена замужем, организована, правильно питается. А ты? Один, худой, бледный. Может, тебе действительно нездоровиться? Скушай котлетку. Хочешь, я тебе витаминов дам. У меня как раз есть на полке, за валидолом.

Мама поспешила к аптечке и уже через минуту принесла Николаю витамины.

– Мам, я не хочу витамины. Прекрати.

Вера Николаевна уже открывала пачку для сына, но, услышав отказ, сильно возмутилась.

– Витамины, которые я тебе предложила, ты не хочешь. Курсы, которые тебе предложила Лена, ты тоже не сильно жаловал. От отца ты отмахнулся «я подумаю». Чего ты вообще хочешь?

Впервые за вечер мама задала вопрос, ответ на который Николай действительно знал. «Я хочу, чтобы вы все замолчали и просто ели в тишине». И сказать это вслух нельзя – было грубо. А грубить родителям, как помнил Николай из папашиных нравоучений – запрещалось категорически. За грубость папа записывал его в блокнот, бабушка укутывалась в платок до бровей и «страдала от непонимания внука», а мама по три дня могла не разговаривать за непринятие заботы.

– Я хочу, чтобы борщ не остыл, – ласково улыбнулся Николай маме. – Хочу докушать твой борщ, пока он не остыл.

– Он не остынет! Я только что сняла его с плиты! В этом доме я хозяйка, и моя еда всегда горячая, потому что я её грею! Тёплая еда – тёплая семья.

Николай не стал уточнять, что борщ уже давно остыл за всеми этими разговорами, а тёплая семья – это то, чего здесь уже давно нет.

Бабушка, которая уже давно не получала внимания, вдруг тяжело вздохнула – так, что платок на её плечах дрогнул. Когда на неё обратило внимание большинство, она на последнем издыхании посмотрела в свою пустую тарелку.

– Ну ладно, ничего. Я потерплю, – сказала она. – Мне уже ничего не надо.

– Что ты, мам, что ты! – встрепенулась Вера Николаевна. – Тебе надо покушать. Обязательно надо. Вот тебе борщ, вот котлетка.

Вера Николаевна уже держала в двух руках две огромные посудины. Ту самую восьмилитровую кастрюлю с борщом в одной руке и сковородку с котлетами в другой.

– Не могу я есть котлеты, – едва слышно, но уверенно ответила старушка. – У меня давление. Я чувствую, как голова начинает кружиться.

Пётр Иванович постучал карандашом по блокноту.

– Значит, давление. Надо записать и обязательно проследить.

– Да не надо ничего записывать! – вдруг сказала Соня. Её голос прозвучал неожиданно громко. – Мам, перестань совать еду бабушке в тарелку. Если не хочет, значит, не хочет.

Все посмотрели на неё. Даже бабушка подняла глаза на внучку, будто та сказала о бабушке что-то особенное.

– Соня, – строго сказал Пётр Иванович, – старших не перебивают.

– А ещё старших не заставляют есть, когда они не хотят, – тихо, но упрямо ответила Соня. – Это не забота, это… давление.

– Ну вот опять ты со своим, – встряла в разговор Лена. – Насмотрелась в интернете ерунды и начала говорить… Соня, ты ещё маленькая и многого не понимаешь. В семье нужно уметь уступать. Вот я, например, всегда уступаю маме.

– Ты не уступаешь, ты подчиняешься ей. Это разные вещи.

Лена молча посмотрела на своего мужа. Андрей молча жевал котлету и делал вид, что ничего не происходит. Это была его завсегдатая тактика, менять которую он не собирался. Он просто был. Его считали странным, потому что он был единственным в этой семье, кто не тянул одеяло на себя.

– Они опять тебя достают, ты это видишь? Я же не слепая, Коль? – снова спросила Соня.

Николай взглянул на Соню. Она смотрела на него прямо, без жалости, без упрёка – просто задавала вопрос. В её глазах Николай разглядел нечто такое, что требовало ответа. Не его фирменного «всё нормально», а настоящего ответа. Честного.

– Я всё вижу и всё понимаю, Соня, – так же тихо ответил Николай.

– И что?

– И ничего. Просто ем этот борщ.

Соня отвернулась, разочарованно выдохнула и откусила кусок хлеба. Ей всего семнадцать, и она всё ещё верила, что если назвать вещи своими именами, то что-то поменяется. А вот Николай в свои тридцать один уже не верил, а знал, что если назвать вещи своими именами, то будет скандал и несносный вечер. А если не назовёшь, то будет просто несносный вечер. Он выбирал несносный вечер без скандала.

После котлет мама подала чай. Он тоже был горячий, тоже был сделан с любовью и тоже с расспросами.

– Коля, когда девушку к нам приведёшь? – спросила мама, разливая чай. – Тебе уже тридцать один, а ты всё один гуляешь. Пора бы уже.

– Мама, я приводил. Машу. В прошлом месяце.

– Машу? – мама наморщила лоб. – Это ту, которая мало ела? Или ту, которая курит?

– Маша не курит, мам.

– Ну ладно, не курит. Ну а почему она поела мало? Я подкладывала ей борщ в прошлый раз, а она отказалась. Как можно отказаться от моего борща?

– Может, она не хотела есть? – предположил Андрей.

Вера Николаевна посмотрела на него с таким недоумением, как на человека, который тушит пожар бензином.

– Она была сыта? Да с чего это? Съела только две ложки борща и кусочек хлеба один раз откусила.

– Ну вот, а Лена, – вступился папа в разговор, – Лена вон замужем. Работает, повышается. А ты?

– Я тоже работаю, пап.

– Я же тебе сказал уже сегодня: работа – это одно, а семья – другое. Это главное, понимаешь? Вот я с твоей мамой тридцать пять лет в браке и ни разу не пожалел.

Мама при этих словах чуть покраснела и улыбнулась. Такая улыбка возникала на её лице, когда Пётр Иванович говорил «правильные» слова. Они действительно любят друг друга. Только любовь у них особенная.

– Коля, ну действительно, – мягко сказала Лена. Её голос стал мягче. – Не только я переживаю за тебя. Может, правда, курсы какие…

– Лена, спасибо, я подумаю! Не стоит беспокоиться.

– Ты всегда говоришь «подумаю», а в итоге не думаешь.

– Потому что я думаю и потом решаю, что мне это не надо. Сколько можно говорить мне про эти курсы? Одного раза не хватило?

Николай допил чай. Кружка была обжигающе горячей. Он посмотрел на часы: без четверти семь. Он был здесь всего час, но по ощущениям все четыре.

Бабушка в углу поправила платок, натянув его до самого носа. Высшая степень. Воздух для Николая вдруг стал душным и плотным, а температура в комнате поднялась до такой степени, что он чуть не потерял сознание.

– Бабушка расстроилась, – шепнула мама Николаю. – Скажи ей что-нибудь.

– Что сказать, мам?

– Ну что она красивая. Что ты её любишь. Ей это нужно сейчас.

– Бабуль, – сказал Николай, повернувшись к креслу. – Ты красивая.

Бабушка медленно опустила платок и взглянула на внука. В её взгляде читалось: «Я продаю квартиру и ложусь в гроб. Остальное на вас».

– Красивой я была раньше, когда была нужна. А сейчас на меня обратят внимание только тогда, когда я помру. Ну ладно, ничего. Я потерплю. Мне уже ничего не надо.

Платок поднялся снова до самого носа. Разговор с бабушкой был окончен.

Николай встал.

В комнате стало тихо. Тотчас мама замерла с чайником; папа замер с блокнотом в руке; бабушка замерла, укутавшись в платок; а Лена замерла со своим ежедневником в руке. Соня и Андрей не замерли, но сидели молча. Они ждали, что может произойти.

– Ну всё, – прервал тишину Николай. – Я пойду, мне пора.

– Как это «пора»? – не понял Пётр Иванович.

– Я сказал, что мне пора, папа. У меня есть дела. Я с вами поужинал, а теперь пойду.

– Понятно. Вот она твоя благодарность. Иди.

Папа записал слова своего сына в блокнот, мама крепче сжала чайник (так, что даже пальцы её рук стали белыми), а бабушка натянула платок до самых глаз. Слишком уж сильным было удивление старших родственников.

– Когда-то я вам всё выскажу. Каждому по очереди. Имейте совесть – подготовьтесь.

Николай вышел в прихожую и стал обуваться. За ним выскочила Соня и обняла его.

– Сонь, приходи ко мне завтра? Посидим, поговорим?

– Хорошо, братец, до завтра. Я приду. Самой хочется, но не с кем.

Николай вышел из подъезда и направился к своему дому. По дороге домой его не настигла ни одна скверная примета, воздух наконец-то перестал душить его, а сознание было чистым и ясным.

***

После того, как Соня вернулась, проводив Николая, в квартире Назидаевых обошлось без перемен. Пауза длилась ровно сорок секунд.

– М-да, вырастили сына, – сказал Пётр Иванович, открывая свой блокнот. – Так и запишем: «недопустимое поведение».

– Не говори, Петя. Никакой благодарности. Почему от доброты дети бывают такими жестокими? – подхватила Вера Николаевна.

Лену настолько поразило поведение брата, что она выделила отдельный лист в своём ежедневнике. «Господи, лишь бы семья сохранилась! Нужно продумать и расписать все способы возвращения Коли в семью. Лишь бы мама с папой не волновались».

Бабушка откинулась в кресле, раскинула руки и тихонько застонала. Слушая тревожные вопли о «здоровье бабули и недопустимом поведении внука» и наблюдая, как ей подкладывают подушечку под голову, Зинаида Павловна таким же тихим змеиным голоском попросила валерьянки. Ей было приятно осознавать, что к ней приковано внимание всех находящихся в комнате.