Моя история

1. Введение, контекст и история

Обрёл покой. И силы вроде есть.

А жизнь бежит словно по рельсам поезд.

Все вижу я вокруг как есть.

Что смог — я взял. И не тревожит совесть.

Иллюзий нет. Мечты давно ушли.

Осталась данность. Разве это плохо?

Я помню всех, с кем мы по жизни шли.

Но главное — не поминайте лохом.

Введение.

Вы когда-нибудь задумывались, почему описания чужих успехов никого не делают успешнее?

Почему компании вроде Microsoft, Google или Facebook появляются раз в десятилетие, хотя их истории не просто взвешены, измерены и признаны образцовыми, но и экранизированы?

Быть может, акцентируя внимание только на победах, мы совершаем классическую «ошибку выжившего» — игнорируя гигантский пласт ценнейшей информации, которая осталась в головах потерпевших фиаско?

Но почему так? Неудачники не пишут книг, ведь, по мнению «эффективных менеджеров», их никто не будет читать! Вопрос «а вы пробовали такие книги издавать?» задавать не будем — он риторический.

Сравним жизнь или карьеру с самолетом, отправленным на боевое задание. Единичные вылеты бывают героическими, большинство — рутинными, некоторые — неудачными. (Тот факт, что к героизму обычно прибегают, когда провалена системная работа, пока оставим за скобками). Вернёмся к ошибке выжившего.

Во время Второй мировой войны математик Абрахам Вальд анализировал пробоины на американских бомбардировщиках. Повреждения чаще всего приходились на крылья, стабилизаторы и фюзеляж. Реже — на кабину пилота, двигатели и топливную систему.

Казалось бы, логично усилить именно те места, где больше всего дыр. Но Вальд пришёл к обратному выводу: сам факт возвращения самолёта на базу доказывает, что эти ранения не были смертельными. А значит, укреплять нужно то, что осталось целым!

Подтверждение пришло после войны, когда из болот и лесов стали поднимать подбитые машины. Все критические повреждения приходились именно на двигатели, бензобаки и кабины. Из-за них самолёт мгновенно терял управление и не мог вернуться. Но на базе этой статистики не было, ведь упавшие машины не возвращались.

Так и в мирной жизни. Мы досконально изучаем биографии триумфаторов, ходим на тренинги, покупаем бестселлеры, но успеха не достигаем. Книги учат, что делать при благоприятных условиях. Но что бывает, когда всё оборачивается против тебя?

Те, кто пытался построить бизнес или счастливую жизнь, но потерпел неудачу, тоже обладают важным пластом информации. Вот чей опыт бы изучать!

Лишь 1–2% историй становятся историями успеха. И вовсе не потому, что эти люди просчитали абсолютно все риски или сделали всё идеально. Они просто оказались в нужное время в нужном месте. Но повторить собственный успех с нуля у них уже не получится: что работало вчера, сегодня уже не работает.

Из меня получился бы отличный коуч по «отрицательному успеху». Но тут важно сначала определиться: а что вообще считать успехом?

Суетиться не стоит. Что бы вы ни делали, чужой триумф вам всё равно не достанется. Зато “Моя история” позволит проанализировать чужие ошибки. И кто знает — возможно, эта книга поможет вам снизить вероятность собственного провала.

Формат этого повествования — набор фактов, сформировавших личность. Моя история — не про успех. Это хроника падений, которые научили меня не побеждать, а выживать.

И если вы спросите, почему меня нет в списках известных людей — вот моё алиби.

Контекст и история.

Первоначально этот текст предназначался для внутренней работы. Я начал писать его весной 22-го, в электричках, под бомбёжками — просто чтобы отвлечься. Меня не покидала мысль: а вдруг накроет, а «грехи» так и не проработаны?

Постепенно пришло понимание, что все ситуации нужно разбирать в контексте, и объём текста стал расти. Одни воспоминания неизбежно тянули за собой другие, пока в один момент пазл окончательно не сложился. Когда полезные личные уроки были извлечены, мне просто не захотелось выбрасывать этот текст. Пусть он послужит кому-то ещё!

Эта история — мой личный, субъективный взгляд на события и людей. Я видел и переживал их именно так. Окажись на моём месте любой из вас — взгляд, оценка и даже сами события были бы совершенно иными.

Ни на кого не держу обид. В каждой ситуации я принимал единственно возможное на тот момент решение — исходя из той информации и возможностей, которыми располагал.

Была ли эта оценка верной? Верная оценка — результат опыта. Но сам опыт — результат неверных оценок.

Я не пытаюсь здесь кому-то понравиться, чему-то соответствовать или вызвать жалость. Я просто стараюсь быть максимально честным в выражении чувств и точным в определениях. Не удивляйтесь, если сегодня моё отношение к описываемым событиям или персонажам изменилось: мы развиваемся и переосмысливаем прошлое, и это нормально. По этой же причине может меняться и тон повествования от главы к главе.

Здесь есть имена — хотя бы потому, что героев нужно как-то называть, чтобы различать по ходу действия. Какие из них настоящие, а какие вымышленные — решать читателю.

Здесь есть адреса — они приведены как дань памяти тому времени и местам. Там давно живут другие люди, так что ничего страшного, если кто-то узнает, что происходило в этих стенах до них.

Если кто-то из тех, кто меня знал, не найдёт себя на этих страницах — не обижайтесь. Формат книги не позволяет вместить всех. Здесь описаны только те эпизоды, которые повлияли на принятие ключевых решений. Возможно, наше общение было слишком скоротечным или, к счастью или к сожалению, не изменило мой маршрут. А может быть, наша общая история ещё просто не закончена, и я пока не могу оценить вашу роль в "моей картине".

Если же вы всё-таки стали героем этого повествования, но не согласны с моей оценкой — пока мы живы, всё ещё может измениться.

С уважением, автор.

2. Детство, или какой нахрен балет?

1974 и ранее. Везде и нигде

Меня ещё нет. А могло и вовсе не быть.

Какие чувства я испытываю по этому поводу? Есть ли страх или дискомфорт от того, что меня нет? Боюсь ли я не быть? Мне просто всё равно. Потому что меня нет. Это не хорошо и не плохо. Это совсем не больно. Это — никак.

1975. Киев

Родился в ягодичном предлежании.

Первую неделю жизни провёл в реанимации. Мама, к слову, тоже. Выжили оба только благодаря медицине. Не могу утверждать наверняка, по этой ли причине или по какой другой, но сколько себя помню — меня не покидает стойкое ощущение, что я чужой на этом празднике жизни и меня здесь вообще быть не должно. Не то чтобы я задумался об этом с пелёнок, но аккурат после первых же неудач в достижении целей на ум пришло именно это.

Причина столь тяжёлых родов — тот факт, что я развернулся к этому миру задом, сложившись пополам. Видимо, сразу понял, куда попал.

Пока вынимали — заработал кривошею. Её массажем подлечили, но перегрели парафином. Бонусом получил хронический тонзиллит, бронхиты и бесконечные ОРВИ на много лет вперёд. Иммунитет пробивался абсолютно всем: если кто-то в окружении чихал первым — я тут же становился вторым. Поражаюсь чувству юмора природы: зачем иммунитет тому, кого и вовсе быть не должно?

Но организм медленно и нехотя учился. Болел я по-прежнему часто, но уже без экстрима. Правда, в полгода снова угодил в больницу: чуть не отдал концы от обычной прививки. Вытащили. Но аллергия осталась. Как выяснилось позже, прививки мне запретили ещё в роддоме, просто выписку никто не читал.

1975–1978

Живу на улице Демьяна Бедного, 25 — с мамой, папой, дедушкой и бабушкой в двухкомнатной квартире. Тырю шампанское со стола по праздникам, мешаю папе смотреть телевизор, по ночам крепко обнимаю одеяло — явная нехватка тактильного контакта.

При этом дома я был бойким и энергичным ребёнком. Соседи даже спрашивали бабушку, сколько у нас детей. Тётя до сих пор вспоминает, как я играл сам с собой в войнушку: ползал по комнате с автоматом и на весь дом кричал: «Петька, заходи справа! Вовка, танки слева!». Самое интересное — я этого почему-то совершенно не помню. Зато отлично помню, как вся моя энергичность мгновенно испарялась, стоит только выйти на улицу. Видя дворовых ребят, я чувствовал себя не в своей тарелке и ни в какие игры с ними не играл.

Тем временем мама работала в ночные смены, папа учился или служил. От дворовой детворы меня яростно ограждала бабуля — чтоб не подцепил какую-нибудь заразу, или плохому не научили. И не без оснований: однажды пацаны чуть не накормили меня битым стеклом, сказав, что это леденцы. Насильно, конечно, не пихали — просто играли, а я повелся и едва не попробовал.

По убеждению мамы, в семье меня не особо ждали. Бабушка отговаривала отца: мол, ты слишком молод, поживи для себя. Но, несмотря на это, маленького меня на выписке из роддома вручили не маме (она слишком молодо выглядела), а бабушке. Как я потом узнал, этот факт вызывал у мамы ревность долгие годы.

Бабуля искренне боялась любых конфликтов, которые могли случиться со мной в коллективе, поэтому постоянно давала один совет: избегать и людей, и конфликтов. Я с пелёнок не вылезал из болячек, так что её можно понять: лечить меня все задолбались. Но эта установка намертво засела в голове и полностью перекроила мне жизнь. Ведь все наши шансы ходят на двух ногах.

1979

Меня решили определить… в подготовительный класс на танцы. Классическая хореография. Я помню, что занятия проходили в помещении КГХУ возле детской железной дороги на первом этаже. Мама же утверждает, что водила меня в здание бывшего кинотеатра напротив конечной 16-го троллейбуса. Чья это была идея — ума не приложу. Мама и папа — академические гребцы. Какой, к черту, балет?

Преподавателям из комиссии я понравился. По их словам, был музыкальным, артистичным и обладал каким-то особенным «подъёмом». Но в том, как они меня разглядывали, ощущалось что-то… неловкое. По крайней мере, именно так я воспринимал этот кастинг. Тут бы футфетишистам уже салфетками шуршать. А во мне все эти позы и движения — особенно когда до меня касались, чтобы скорректировать позицию — вызывали очень странное чувство. Смесь внутреннего жара и стыда.

Под этим «коктейлем» я начинал неадекватно бегать по классу и двигать стулья вдоль стен, за что после третьего занятия был благополучно отчислен. Что вызвало у меня непередаваемое облегчение! Потому что самым страшным во всей этой истории был голос нашей классной. Нежный, пробирающий до самой души и усиливающий состояние внутренней неловкости в разы. Слыша его, я чувствовал себя буквально голым и переполненным какой-то неудержимой энергией, управлять которой в пятилетнем возрасте было решительно невозможно.

И хотя никто не видел ничего особенного ни в этих уроках, ни в этой гибкой чертовке-учительнице, мне хотелось орать: «Заберите меня отсюда!». Для маленького меня в этом было слишком много… эротики, как я понял гораздо позже.

Я не был уверен, нормально ли это, пока спустя много лет не прочитал афоризм: «Танец — это вертикальное выражение горизонтального желания». И меня попустило. В столь раннем возрасте я подсознательно почувствовал главное: историческое назначение танца — продемонстрировать противоположному полу свои качества. Инстинкт сработал чётко: я никого «горизонтально желать» не хочу, а значит — я не танцую. Зверушка внутри меня была совершенно не готова к таким откровениям, поэтому вместо квантового скачка в восприятии действительности бессознательное просто пускало слюни.

Впрочем, с тех пор я так и запал на балерин. Правда, тогда это стало лишь фоновой «идеей фикс», а не конкретной привязанностью.

3. Кто наступил на бабочку?

1980.

Сам развод родителей не запомнился. Зато запомнились наши с мамой скитания в поисках нового жилья, когда после развода она выписалась из квартиры на Демьяна Бедного в никуда. Её собственное законное жильё досталось сестре: отчим отдал мамину долю деньгами в качестве приданого, на которые с радостного одобрения всей семьи папа купил свою первую машину — «Москвич-2140».

В процессе бесконечных поисков новой крыши над головой и прописки (чужие квартиры в Киеве, Спасибо покойной Ларисе, что приютила, Николаев, Великая Дымерка, база «Динамо» на Матвеевском заливе, Новобеличи… точный порядок я уже и не вспомню) психика оказалась подорвана у нас обоих.

Доля отца была в квартире на Вышгородской, которую он позже продал, чтобы уехать из страны. А поскольку продал он её без малейшего сопротивления со стороны остальных претендентов, полагаю, дед Иван оставил всю квартиру ему. Технически мы с мамой и папой могли спокойно жить там отдельно от бабушки начиная с 1985 года.

Но между любовью и семьёй с одной стороны — и гордостью с другой — мама тогда выбрала гордость.

А я в этих скитаниях подхватил тяжёлую пневмонию. Держите бонус: бронхиальная астма в дополнение к аллергии. Которую потом ценой колоссального количества сил и нервов маме же и пришлось лечить.

Бабушка предлагала маме оставить меня у неё на Вышгородской, пока та не обустроится. Мама отказалась, и я долго не мог понять почему. Сначала думал, что она боялась что прадед Иван через партийные рычаги лишит её родительских прав. Или что меня «настроят» против неё. Не знаю, насколько этот страх был обоснован, но для моего здоровья точно было бы лучше, если бы меня не таскали по холодным углам. Будь я здоровее, у меня были бы совсем другие отношения со сверстниками, куда более крепкая нервная система и, как следствие, гораздо больше возможностей помочь маме в будущем.

Кстати, получив место на заводе в Николаеве, мама так и не смогла зацепиться за общежитие именно потому, что с ребёнком туда не прописывали.

1981.

Мама вышла замуж. Фиктивно, но зато мы наконец-то снова осели в Киеве, на улице Блюхера. Её новый муж Саша, с которым её познакомила сестра Галина, искренне хотел настоящей семьи. А маме он был совершенно не интересен. Её семейная жизнь по любви с моим отцом потерпела крах, поэтому общество сестры или друзей она однозначно предпочитала обществу Саши.

Саша был бывшим десантником. Он пытался показывать мне боевые приёмы — чтобы в школе не обижали. Но здоровья, чтобы их освоить, у меня попросту не было, так что толку от этих уроков вышло ноль. Ещё тогда он пытался вбить мне в голову, что количество противников и их рост ничего не решают — главное вломить самому здоровому: «Чем больше шкаф, тем громче падает», и больше лезть не будут.

Но борьбой я не интересовался от слова «совсем».

Меня пендели сами по себе не пугали. Они казались полной ерундой по сравнению со всем тем, что я пережил, пока мы с мамой год практически бомжевали. Мне подавай развёрнутый ответ на вопрос: Почему я должен кому-то что-то доказывать? За что-то бороться, если я ни на что в этом мире даже не претендую?

Меня сорвали с места, таскали по свету, привезли в квартиру к незнакомому дяде. У меня нет ни личных границ, ни своего пространства — что мне защищать? И почему я вообще должен быть как все? Где были эти «все», когда мама с отцом разводились? Где они были, когда я задыхался от воспаления лёгких на Матвеевском заливе? Если все пойдут стреляться — мне тоже за ними?

Так или иначе — спасибо этому человеку за то, что хотя бы пытался помочь. Хотя для мамы он не подходил, и они вскоре развелись. Впрочем, на Блюхера мы прожили до 1986 года — в однокомнатной квартире, поделённой пополам обычным шкафом. У окна жил дядя Саша со своей новой женой Любой, а во второй половине — мы с мамой и только что родившимся братом.

По выходным я ездил к бабушке с дедушкой. После развода моих родителей они переехали на Вышгородскую, 4/1 — к бабушкиным родителям, в трёхкомнатную «сталинку». Это была огромная, светлая квартира с большими окнами и высоченными потолками. Воздух там всегда казался особенно свежим и прохладным в любую погоду. Прабабушка и прадедушка жили каждый в своей комнате, бабушка со мной — в большой, а дедушка сильно храпел, поэтому его выселили на раскладушке на огромную кухню.

У окна в большой комнате стоял крепкий раскладной стол для гостей. Под ним и находилось моё убежище. Моя крепость.

Сделав уроки и переиграв в любимые игры, я брал подушку и уходил туда мечтать. Или запускал кораблики из пенопласта в ванной. Сам пенопласт я не любил, а вот кораблики — обожал. Из старой коробки дедушка Юра сделал мне настоящий причал и лодку, а из толстой зелёной нитки «пилот» я скрутил «концы» для швартовки. Набирав в ванну воду, я наблюдал, как лодка спокойно качается у причала. Это было так надёжно и умиротворяюще… Мой любимый момент. Единственное, что раздражало — пенопласт прилипал к пенопласту, а мне хотелось, чтобы судно держалось от причала на расстоянии, как в реальной жизни. Перфекционист!

Я очень любил наши походы в парк с дедушкой, а бабушка водила меня в универмаг за игрушками возле площади Шевченко. Мы далеко не всегда что-то покупали, но каждый такой поход становился для меня маленьким путешествием в сказку.

Но однажды я накосячил с часами.

Бабуля подарила мне пластмассовые часы — золотистые. А они показались мне «девчачьими». Ничего плохого в этом вроде и не было, но негоже парню носить такие вещи! В общем, вскоре я их выбросил. Бабуля нашла и вернула. А я снова выбросил — и благополучно подзабыл, как они выглядели: с глаз долой, из сердца вон. В детстве ведь каждый день — как отдельная маленькая жизнь.

А у прабабушки были настоящие золотые часы. Юбилейные или подарочные — точно не знаю, но она ими очень дорожила. И по размеру и цвету они были точь-в-точь как моя игрушка.

И вот как-то брожу я по комнате, собираясь выйти на балкон. Смотрю — на подоконнике опять лежат часы! «Ну, — думаю, — опять бабушка их где-то выкопала! Я же просил, не приноси их больше!».

Я беру их — они какие-то непривычно тяжёлые. Насторожиться бы! Но эмоция опередила мысли, и я в сердцах швыряю надоевшую «игрушку» прямо с балкона.

А через пару часов выясняется, что прабабушка потеряла свои золотые часы. Кто виноват — разобрались мгновенно, и меня тут же обвинили в краже. Тем более что под балконом, когда пошли искать, ничего уже не нашли (кто-то из прохожих оказался шустрее).

Но я ведь не крал и не выбрасывал золотые часы! Я просто избавлялся от дурацкой девчачьей цацки. И даже не сразу сообразил, что натворил на самом деле. Никакого злого умысла у меня не было.

Тогда меня впервые не поняли сразу несколько родственников. Прабабушка искренне не понимала, как можно без спросу взять чужую вещь, а тем более выбросить её на улицу. А бабушка не понимала, как вообще можно перепутать дешёвый пластик с настоящим золотом.

Ну простите — бес попутал!

Тётя Ира (старшая дочь бабушки) вспоминает этот случай совершенно по-другому. Прадед Иван любил специфически пошутить: мог взять какую-нибудь вещь и сделать вид, что выбрасывает её в окно — мол, «вот она есть, а вот её уже нет!». По её версии, я просто решил скопировать шутку деда, под руку попались прабабушкины часы… и шутка немного вышла из-под контроля.

Потом вышел косяк с цыпленком.

Кто-то из домашних завел на балконе цыплят. Двое быстро сдохли. А один остался — очень славный: бегал по балкону и с любопытством засовывал свою жёлтую мордочку во все щели.

Дальше у меня в голове словно живут два абсолютно разных набора воспоминаний об одном и том же событии.

Сценарий первый: мне стало интересно, умеют ли цыплята летать. Я почему-то был уверен, что если не умеют — то и рисковать не будут. И я отодвинул фанерку, закрывавшую проход. А он взял и сиганул с балкона второго этажа.

Сценарий второй: я, наоборот, пытаясь заботиться, поправил эту фанеру, чтобы пушистый не выпал, но случайно открыл ему путь под стул. А там как раз и была дыра.

Так или иначе, цып погиб.

Прабабушка назвала меня убийцей, а прадедушка — сумасшедшим. Они были уверены, что бедную птицу я выбросил намеренно — точно так же, как и золотые часы. Более того: меня заподозрили в том, что и первых двоих цыплят отравил тоже я! Но ничего подобного я не делал. Я совершенно чётко помню: к птице даже не прикасался — элементарно боялся, что клюнет.

В наказание мне строго-настрого запретили выходить на балкон. А вскоре туда завезли и свалили гору арбузов, так что выходить стало физически некуда. И ступил я на этот балкон снова только после смерти прабабушки.

Лучшее место на земле

Я любил смотреть с балкона на дерево напротив, разглядывать нашу улицу, прохожих, проходящие поезда и электрички. Спустя много лет мне даже снилось, как я стою на этом балконе. И всё вокруг — моё. Близкое, родное, тёплое. Настоящее.

Мне очень хотелось стереть те два случая — с часами и цыплёнком — из своего прошлого. Просто потому, что эта квартира, этот дом были лучшим местом из всех, что у меня были в жизни.

Я прожил там около года, пока ходил в детский сад и в первый класс 14-й школы. И у меня там было больше всего свободы. Там существовал мой маленький, уединённый мир.

Ведь свобода — понятие относительное. Я не был привередлив, а если получаешь всё, чего желаешь, — значит, ты свободен, независимо от объёма своих желаний. Несвобода начинается тогда, когда ты хочешь большего, чем можешь получить.

Детский сад на Вышгородской запомнился мне лишь одним ярким эпизодом: на Новый год мы играли в спектакле, и меня нарядили в белый костюм петуха. Взрослые говорили, что я был самым красивым в группе и сыграл отлично. Но я дико стеснялся, когда дети потом начали называть меня «петухом».

Бабушка как могла компенсировала мне отсутствие полной семьи, нормального детства, друзей и компании. За что мама к ней дико ревновала и постоянно твердила, какая бабушка плохая, как именно она развела их с папой и тому подобное.

Бабушка же от любых разговоров о маме воздерживалась. Она просто дарила мне металлические конструкторы и сборные бумажные модели, которые мы клеили с дедушкой Юрой. Читала мне книги, ходила со мной в кино, возила отдыхать. У мамы на всё это физически не хватало времени.

С бабушкой мы часто ездили к тёте Ире в Ирпень. Там я играл в песочнице с её соседкой Леной, с которой нас познакомили при обстоятельствах, уже стёршихся из памяти. Смутно помню лишь, как мы ковыряемся в песке совсем малышами. Потом мы не виделись почти десять лет. А спустя годы, когда я лазил по старым сараям между нашими домами, Лена пришла посмотреть, кто там бродит. Так мы узнали друг друга и возобновили дружбу. С тех пор Ирпень стал для меня вторым домом.

А по утрам на Вышгородской я просыпался от пения канарейки на кухне и гула отправляющейся электрички. От этого звука щемило в груди, хотя впереди у меня было всё время мира.

Я уже тогда чувствовал, что с железной дорогой будет связано слишком многое в моей судьбе. Правда, я глубоко ошибался, придавая этому предчувствию исключительно романтический окрас…

В той квартире я жил в постоянном ожидании чуда. В абсолютном ощущении, что моя жизнь устроена, а будущее — защищено и неотвратимо прекрасно. В душе одновременно жило чувство долгожданного подарка и тихой, неизбежной утраты чего-то очень важного. Где-то вне времени пряталась светлая грусть. И что-то манящее было в ней.

Но после того как родился брат, меня мгновенно нарекли «старшим мужчиной в семье», и моё детство на этом закончилось.

1982.

Умирает прадедушка.

Он был лысый, высокий, крепкий. Носил льняной костюм и соломенную шляпу.

Иван Иванович был не просто директором конфетной и обувной фабрики, партийным работником и журналистом. Он был ещё и большим шутником. И знаменит он был не только обвинениями в мой адрес. Мы вместе подсыпали соль в чай прабабушке, прятались вдвоём в туалет, как нашкодившие школьники, и от души смеялись, когда затея обнаруживалась. Прабабушка шутливо журила нас обоих. Больше ничего из личного общения с ним я не помню, а по рассказам родственников он всегда строго придерживался «линии партии» — как бы часто она ни менялась.

За своим здоровьем дед следил чутко. Но умер в своей любимой правительственной больнице в Феофании, куда лёг на обычную профилактику после трёх перенесённых инфарктов. Просто заснул и не проснулся.

Прости, дед. Мне очень жаль и те часы, и того цыплёнка.

1983.

Мама наняла мне преподавателя по музыке.

Тжёлое пианино еле-еле втащили на четвёртый этаж нашей квартиры на улице Блюхера. Но музыка мне «не зашла» от слова совсем. Я с самого первого дня твердил: не хочу, не буду, мне это неинтересно.

Мама любила просто ставить перед фактом: будет так, как она решила. Спроси она меня заранее — избежала бы гигантского количества лишних движений и трат. Впрочем, после трёх месяцев взаимных мучений мама всё-таки осознала ошибку: продала инструмент и помиловала ребёнка. То есть меня.

Но мир искусства вскоре снова вторгся в мою жизнь — и с весьма неожиданной стороны.

Мне было восемь, когда в семейных альбомах во время одного из приездов на Вышгородскую я случайно нашёл старую открытку. Бабушка тогда собирала снимки знаменитостей, и на этой карточке была она…

Анна Павлова.

Обычный бытовой снимок — никакой эротики или грациозных балетных па. Но что-то в ней мгновенно зацепило. Её взгляд. Ощущение было таким, будто я знал её сто жизней назад. Я даже боялся вспоминать этот взгляд, гнал его прочь, но он упорно возвращался.

Позже я узнал её настоящую историю — когда на экраны вышел фильм, где Павлову сыграла Галина Беляева. И всё, чего я с того момента хотел — это справедливости для неё. Не любви, не обладания — а просто чтобы она не шла в пропасть.

Эта женщина, давно ставшая пеплом, не была моей «детской любовью» в привычном понимании. Не была она и кумиром. Но почему тогда в своих снах и фантазиях я так часто спасал именно балерину?

Или Беляеву?

Или — Анну?..

1984.

Уходит прабабушка. Эмилия Ивановна умерла от тоски: так любила деда Ивана. Она часто повторяла: «Я родилась с Христом на муки» — её день рождения как раз припадал на Рождество.

До самой пенсии прабабушка работала директором столовой. Была тихой, незаметной и очень добродушной. Всегда любила припрятать пару конфет для внуков. А когда шла с палочкой открывать кому-то дверь, весело кричала: «Бижу-бижу!». Такой я её и запомнил. Умирала она, по рассказам, тяжело — в собственной постели… Прости мне эти часы и того цыплёнка, Эмилия Ивановна!

В этот же год родился мой брат Виталик. Его отца я так и не узнал. Всё мамино внимание и львиная доля моего свободного времени теперь безоговорочно доставались младенцу. Отношение мамы ко мне постепенно стало сугубо деловым: чтобы то и это было сделано. Она продолжала тяжело работать на износ, и ей было совсем не до сантиментов.

Бабушка иногда ездила в Москву к друзьям и привозила оттуда немецкие модели железных дорог PIKO в масштабе 1:87, в которые я обожал играть.

У моего отца была коллекция машинок 1:43 под стеклом, и он мне её еще до развода не давал — что маму невероятно бесило. Мама часто повторяла, что я похож на отца и обязательно вырасту таким же «эгоистом, как он». Именно поэтому она и решила родить второго ребёнка.

Чтобы я «не стал эгоистом», мама регулярно давала мои игрушки брату. А я не давал ему железную дорогу — не из жадности, а потому что он был совсем маленьким и элементарно бы её поломал. Я пытался объяснить: — Сохраню, пусть подрастёт — тогда и будет играть!

Я с самого детства относился к вещам бережно. Но моё мнение никогда не бралось в расчёт. Вернувшись из очередного путешествия на пароходе с бабушкой в квартиру к маме, я обнаружил, что моей железной дороги больше нет.

— Где она? — спросил я.

— Брат поломал.

— Так покажи поломанное, может, починить ещё можно?

— Я выкинула.

Вот вам и личные границы, которые нужно защищать… Без меня моё имущество отдали, поломали и приняли решение выбросить на помойку. Ведь поступить с этими игрушками как-то иначе — значит позволить мне стать «эгоистом».

Наше общение с мамой теперь сводилось исключительно к выполнению поручений. Когда я спрашивал: «Мам, ну почему мы так мало общаемся?», она, придумывая мне новую задачу, любила ответить: «Давай пообщаемся!». Мусорное ведро, веник или авоська в руки — и вперёд.

Я понимаю: она уставала на работе, и ей хотелось расслабиться с сестрой и друзьями. Мама часто брала меня с собой на эти посиделки, но мне окружение тёти Гали (сестры) категорически не нравилось. Её сожитель беспросветно пил.

С двоюродным братом Сергеем мне дружить было не о чем — он был значительно младше, а сестра Юля, наоборот, сильно старше.

Самое страшное в детстве то, что вся моя жизнь с самого начала представляла собой хаос, в котором я не мог контролировать абсолютно ничего. Но я принял свою «чуждость» этому миру — и сделал её своей главной опорой.

4. Сам себя не поставишь - сам себе злобный папуас

1984 +

Частые болезни и прогрессирующая астма сделали меня идеальной мишенью для издевательств со стороны одноклассников.

Бабушка настойчиво предостерегала: — Ты больной, не ввязывайся!

От одноклассниц в результате тоже приходилось держаться подальше. Мне нравилась Наташа: её танец — это было нечто. Потом Света. Потом обе сразу. Но я катастрофически стеснялся собственной слабости, поэтому влюблялся подальше от школы. Впрочем, кандидаток всё равно было мало, а оттого терять их было особенно тяжело. На гулянья с ровесниками времени попросту не оставалось: мама целыми днями пропадала на работе, а дома на мне висел маленький брат.

Никаких курсов Макаренко я не проходил. Я и сам в детстве регулярно получал от мамы ремня и прекрасно знал, что такое дисциплина. Мама ставила передо мной вполне конкретные задачи: это должно быть сделано, то — съедено, здесь — наведён порядок. А брат в силу возраста и характера далеко не всегда считал эти указания обязательными к исполнению. Отвечать же в конечном счёте приходилось мне.

Мама работала во вторую смену и возвращалась домой около полуночи. Её инструкция перед уходом звучала примерно так: если что-то не будет сделано или съедено — она придет со смены и заставит убирать, доедать через силу или просто выльет всё на голову.

Мама сказала — значит, должно быть выполнено. А как именно этого добиться — я должен был придумать сам.

Взрослый переложил ответственность за одного ребенка на другого ребёнка. Я был старше — значит, с меня и спрашивали. При этом физически я оставался слабым. Обычные попытки заставить брата послушаться особого результата не давали: он мог просто упрямо смотреть на меня так, что мне самому становилось не по себе, и продолжать гнуть свою линию. В какой-то момент от отчаяния я и взялся за скакалку вместо ремня. Мне поручили невыполнимую задачу, и решал её единственными известными мне методами. К слову, потом я сам получил от мамы той же скакалкой, так что «справедливость» восторжествовала.

Если искать корни, маму тоже никто не учил педагогике. Она выросла без родительской опоры. Её отчим Василий был человеком суровым: если что-то не нравилось — мог не разбираясь встретить ударом.

Мама лет в семнадцать задержалась после тренировки и не смогла вовремя добраться домой. Мобильных тогда не существовало, и связаться не было возможности. Она осталась ночевать на базе «Динамо» на Матвеевском заливе, не предупредив. Утром приехала — а дядя Вася встречает её прямо с порога ударом в нос. Нос оказался сломан. Но даже тогда из гордости она не стала ничего ему объяснять.

А мамина мама? Она умерла, когда маме было всего четырнадцать. Ее я практически не знал. Она легла в больницу перед праздниками — хотела профилактически подлечить астму. На выходных ей сделали какой-то укол, после которого стало резко плохо. Она бегала по этажам, кричала, что умирает, просила о помощи, а санитарки лишь недоуменно смотрели на неё. Так она и умерла…

У мамы было совсем не весёлое детство. И если я в той истории с братом был в чём-то неправ, мне следовало просто сказать маме прямо: поставленная задача невыполнима. Я не могу договориться с малым. Я не знаю, как заставить его делать то, что он не хочет. И бить его я не буду — разбирайся сама.

Но я не умел говорить «нет», и вообще не знал, что так можно было.

Внимательный читатель скажет: хорошо, со скакалкой ещё можно представить крайнюю степень отчаяния, но подзатыльники-то зачем?

Воспитательная работа лишала меня возможности общаться со сверстниками, заниматься своими делами, просто жить детской жизнью. У меня росло ощущение, что мое время уходит в никуда, а вместе с этим накапливались стресс и раздражение, которые требовали выхода. И сам факт того, что меня однажды просто выдернули из моего собственного уютного мира и сделали нянькой без моего согласия, радости не добавлял.

Брат имел полное право обижаться. Но и я тогда был всего лишь ребёнком. Впрочем, жизнь не закончилась на подзатыльниках: позже брат в шутку называл меня «мама», а маму — «братик Люда». Так что, совсем уж без любви друг к другу мы не росли.

Стресса добавляло и то, что в классе меня регулярно задирали. Одноклассник Юра отрывался на мне по полной. Я пытался с ним драться, но он занимался спортивной гимнастикой и был чем-то неуловимо похож на Брюса Ли. Шансов у меня не было никаких: я просто не видел, куда и когда он ударит. Ни один мой удар не достигал цели — он мастерски уворачивался. А вокруг стоял весь класс и просто ржал.

Это был не проигрыш. Проигрывают равному. Это было публичное избиение и позор на всю школу. Из-за этого я вплоть до 8-го класса стеснялся и дружить с девочками, и вообще ввязываться в драки.

Видя мою слабость, мной заинтересовался и школьный извращенец. Теперь бегать приходилось ещё и от него. Да, в СССР тоже были мальчики, которым нравились мальчики! Поход в туалет превращался в квест — след приходилось путать. Жаловаться я не умел, а додуматься использовать одну проблему против другой — например, попросить Юру научить меня драться, чтобы навалять извращенцу — ума не хватило. Но это уже из серии: «если бы я вчера был такой умный, как моя жена потом».

Меня никто не учил сотрудничать и выстраивать альянсы. Мама с милицией далеко, обидчики каждый день рядом, а просить дядю Сашу разбираться я не хотел — не желал никого втягивать.

Бабушка, с которой мне было максимально комфортно, повторяла: конфликтов нужно избегать, обидчиков — игнорировать, им всё надоест, если не отвечать. В её доме всегда царили покой и уют.

Мама же постоянно забивала весь эфир задачами, но твердила: за себя нужно стоять насмерть!

Итог в моей голове вырисовывался следующий: мама всё время с чем-то воюет, но у неё вечные проблемы, от которых достается и мне. Бабушка ни с кем не воюет, ничем меня не нагружает — и отлично справляется по жизни без лишних потрясений.

Неудивительно, что из школы мне хотелось сбежать как можно скорее. Перспективу поступить хоть куда-нибудь я воспринимал как побег из концлагеря. Специальность радиотехника тогда казалась очень перспективной. К тому же бабушка не только нашла техникум с небольшим конкурсом, но и пообещала мне место под своим крылом — на заводе «Генератор», где она работала в отделе кадров.

Юра, конечно, задирал меня не один, и заступиться за меня было некому. Я понимал: даже если каким-то чудом наваляю одному, он вернётся с друзьями — и я не отбьюсь. А дальше начнутся милиция, разборки, суды… Когда маме по ним ходить, если она и так пашет в две смены, чтобы нам с братом было что жрать? А обидчики потом всё равно поймают в подворотне. Проще было перетерпеть.

Уже в 9-м классе я подрался ещё раз — с таким же одиночкой, как я сам. Оба получили травмы, но больше он ко мне не лез. Сама драка меня не пугала — пугала расправа из мести потом, если я случайно выиграю. Я был на двести процентов уверен, что за любого из них встанут горой, а я — всегда один.

Впрочем, нельзя сказать, что у меня совсем не было друзей. К 6-му классу мы с Олегом и Максимом составили отличную троицу. Мы сели за одну парту, играли на уроках в «точки» и «танчики», а остальные в их присутствии меня не трогали.

Но поскольку дружба с одноклассницами казалась невозможной (слабаков не любят), а во дворе гулять не давала обязанность сидеть с братом, моей главной отдушиной стала… аэробика по телеку. Спустя годы я прочёл, что на этих пластичных девушек в купальниках подобным образом реагировала половина мужского населения страны. В СССР эротики не было, и аэробика заменяла её. А в моём случае она ещё и неразрывно переплелась с воспоминаниями о той самой гибкой учительнице танцев из детства… Не в любовь, так в фетиш. Следующий уровень!

Но здесь важны не издевательства и не болезни. Самое страшное — с детства быть обреченным на выживание без чьей-либо поддержки. Но я сумел превратить свой страх и стыд в союзников: моим интуиции и чувству опасности со временем просто небыло равных.

Но зла на Юру не держу. Кто знает, может он по-своему хотел коллективу добра, и просто инстинктивно пытался избавить стаю от слабого звена, которое тянуло всех назад.

5. Компенсации, хобби, страхи и мечты

1987

Мама выбила нам квартиру на улице Туполева.

Да, в СССР квартиры не покупали — их именно «выбивали», если речь шла о государственном жилье. И пусть поначалу это была коммуналка, но у нас появилась своя отдельная комната! А личное пространство лично у меня образовалось спустя год, когда мама сумела расширить наши владения до трёх комнат.

После очередного обострения астмы мама забрала меня из Охматдета и отвезла к народному травнику Никону Кузьминскому (вечная память этому замечательному врачу!). Его курс буквально спас меня: приступы, возникающие раньше на ровном месте, постепенно прекратились.

Вместе с выздоровлением появилось время наедине с собой, что дало мощный толчок к творчеству. Я начал собирать коллекцию сборных моделей самолётов и всерьез увлекся настольными стратегическими играми.

Настоящих варгеймов по интересующим меня темам в свободной продаже тогда не существовало, поэтому я начал создавать их сам. А чтобы конструировать игры про войну, требовалось огромное количество информации. Я стал регулярно прогуливать уроки — по фиктивным справкам, которые мне давали без проблем зная моё прошлое. Ехал в центральную библиотеку и там запоем изучал статьи о боевой технике, тактике и истории операций Второй мировой.

Меня можно было среди ночи разбудить и спросить о соотношении сил на любом участке фронта, о количестве и типах техники, об их ТТХ. Я перерисовывал оперативные карты под кальку, садился над ними с линейкой и циркулем, обкладывался томами военных энциклопедий и… уходил в прошлое за повышением самооценки!

Во мне бурлило столько энергии и азарта, что, казалось, по плечу любая задача. Я переформировывал соединения без стеснения. Передать артиллерийский полк от одной дивизии другой? Сформировать сводную боевую группу из самых обстрелянных частей, пока основные силы находятся на ротации? Без проблем!

Если бы наука достоверно доказала существование реинкарнации, я бы с уверенностью заявил, что в прошлой жизни уже штабил по-крупному.

Побеждать в реальной жизни я тогда не умел. Но на карте — мог разгромить любого противника.

1987-89

Несмотря на любовь к разбору исторических сражений, о том, чтобы связать жизнь с армией, у меня и мыслей не было. В своём увлечении я чувствовал себя скорее киногероем или пришельцем из будущего. Но в реальной жизни такие, как я, не побеждают — уж не знаю, кто мне это внушил, но для меня это было несомненно. Перед суровой армейской действительностью я испытывал животный ужас. Я был искренне убежден, что коллектив меня категорически не примет, а регулярных затрещин не избежать. Так было в любом коллективе до этого — где гарантия, что дальше будет иначе?

Своих я боялся куда больше, чем абстрактных врагов. Враг — что? Ну, убьёт или покалечит. Какой с мёртвого или калеки спрос? Зато приятным бонусом идут память и уважение потомков: погиб за правое дело!

А вот «свои» — предадут в самый неподходящий момент. Тут в комплекте неизбежно идет осознание собственной глупости: вовремя не разобрался с крысами. Ошибиться можно — пока об этом никто не знает: по-быстрому исправил косяк, и дело с концом. Но вот когда о твоём промахе узнают окружающие — сам факт фейла мгновенно лишает тебя любого авторитета, независимо от того, удастся ли всё починить. А если командир на войне потерял авторитет (простым солдатом я себя, разумеется, не видел), то вскоре он потеряет и жизнь. И скорей всего — абсолютно бесславно и бестолково.

Поэтому я представлял, что обязательно стану… машинистом. И знаете, стать машинистом — великолепная детская мечта. Потому что она решает сразу несколько проблем.

Машинист:

один

имеет ответственность

обладает управлением

движется по определенному пути

не должен нравиться коллективу

не обязан конкурировать с соседним машинистом

видит результат своей работы

видит красивое за окном

ему все равно, кто перед ним, пессимист, оптимист или реалист — он видит только трех дебилов на путях.

И главное: он не просит разрешения у поезда ехать.

Вот именно поэтому и стоит быть машинистом. Чтобы уверенно управлять поездом и находиться вне всей этой людской суеты, в которую я играть совершенно не умел. Я любил мечтать о том, как веду тяжелые составы через живописные пейзажи, а меня непременно сопровождает та самая светлая, тихая грусть…

Но потом выяснилось, что астматиков в железнодорожный не берут. И мне сразу стало абсолютно всё равно, как дальше учиться и куда вообще поступать. Тогда я впервые на ощутил «будущее в тумане».

В конце 80-х в пионерском лагере я познакомился со своим единственным близким другом детства — Лёней. Оказалось, он точно так же обожает самолётики, клеит танки из бумаги, любит настольные стратегии и размышляет об истории войн. Мы понимали друг друга с полуслова.

При этом Лёня отлично умел договариваться с окружающими: не помню, чтобы его хоть кто-то задирал, да и в драках я его ни разу не видел. Рядом с ним я словно пропадал с чужих радаров: на меня просто переставали обращать внимание любители самоутвердиться за чужой счёт. Мне именно это и было нужно.

Мы проводили часы напролет, изобретая сложнейшие правила для наших настолок, а потом тестировали их на младших. Мой брат, соседка Надя, Лёнина сестра Тая, соседский малыш Алёша — мы потрясающе проводили время!

Так что, не подзатыльниками едиными.

1989-91

Первый велосипед. Его мне купила бабушка в Ирпене, а дядя Толя помог собрать и настроить. На его личности хочу остановиться особо.

Дядя Толя занимал хорошую должность в БТИ. Мог бы злоупотреблять положением и жить как король, но жил честно и очень скромно. Человек он был строгий, но справедливый. Бесконечно любил тетю Иру и детей — моих двоюродных брата и сестру, Алёшу и Оксану. Не знаю, любила ли его Ира, но Толя пил. Много. При этом всегда был рад искренне помочь любому. Его единственной страстью была рыбалка, а единственный конфликт с дедушкой Юрой, который я помню, произошел из-за того, что, по мнению Толи, деда Юру родные не уважали и попросту использовали.

Когда я приезжал в Ирпень, меня старательно ограждали от общения с Толей — под предлогом, что он вечно пьян. Узнать его ближе мне так и не дали, о чём я искренне жалею. С другой стороны, мужик он был жесткий, и я сам не проявлял настойчивости.

Толя умер в девяностых. Его сыну Алексею сказали, что отказало сердце. Мне же говорили, что сердечный приступ действительно был, но умер Толя от несовместимых лекарств: ему что-то дали то ли врачи, то ли Ира, а потом бригада скорой вколола несовместимый препарат. Но Алексей этого не знал.

Но Толя для меня оставался молчаливым и загадочным человеком. И я бесконечно благодарен ему за тот первый велосипед! Кататься я научился мгновенно. Мы с бабушкой вышли на пойму в Ирпене, но долго бегать за мной ей не пришлось — велик «зашёл» с первой попытки. Не помню, чтобы я хоть раз упал, пока учился.

Вскоре я уже тайком гонял на велосипеде из киевских Нивок, где жил с мамой, прямо в Ирпень — к подруге Лене. Путь пролегал через лес, а на багажнике, на мягкой подушечке, смиренно восседал брат — его банально не с кем было оставить дома. Не думаю, что он был в восторге от этой идеи: тридцать километров в оба конца на багажнике взрослого дорожного велика — тот ещё «кайф».

Когда мама узнала, где я пропадал, пока она была на работе, я получил от души. С тех пор пришлось либо сидеть с братом дома, либо гулять строго под боком.

Дружба с Леной постепенно переросла в любовь. С трогательными стихами, длинными письмами и пылкими признаниями. С первым игнором и первым жёстким отшивом. Правда, не лично, а через родственников.

Я приехал, как обычно, к тёте Ире и зашел к Лене. Но во дворе вместо неё меня встретила её бабушка: — Нечего сюда ходить! У нас девушка на выданье, а ты в женихи не годишься — вы бедные.

Хоть бы сама Лена вышла да в лицо это сказала! Хотя бы попрощались…

Упрашивать, цепляться и за что-то там «бороться» я бы всё равно не стал: определенную неполноценность за собой я чувствовал уже тогда. Но оставался принцип! А для него так важно завершить отношения лицом к лицу. Впервые в жизни от меня оторвали что-то действительно важное, не дав попрощаться и отпустить.

Впрочем, для меня любовь изначально была скорее бегством от собственной ущербности. Меня ведь воспитывали женщины, не озвучив фундаментального мужского принципа: женщина любит того мужчину, у которого всё в порядке с его предназначением. А это понятие куда шире, чем просто бизнес или работа, хотя включает и их. Мне следовало поступить по-мужски: вызвать Лену на последний прямой разговор.

Но я снова таки не знал, что так можно было!

Бабушка учила меня приспосабливаться и смиренно принимать всё, что происходит: «Не твоё — отпусти. Если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло».

А мама скорее всего посоветовала бы ничего не выяснять. Бросили — значит бросили. Нет — так нет. Она предпочитала носить обиду всю жизнь, гордо превозмогая последствия, но никогда не опускалась до разборок. Как с отцом.

С тех пор я Лену близко не видел, хотя мы и переписываемся последние несколько лет. Она счастлива в браке. Но для меня она — не просто «неудачная детская любовь». Она гораздо важнее. Лишь она способна по-настоящему оценить весь пройденный путь.

Я не достиг высот, но куда важнее другое: на этом пути я не спился, не скололся и не скурвился. По мне видно, куда я пришёл. Но только в её зеркале может отразиться ответ на вопрос «откуда». Она — бесценный свидетель начальной точки отсчёта меня самого. Часть того далекого мира, где все ещё живы, а я хотя бы изредка был любимым ребёнком. И пока этого ребёнка помнят — он существует…

И раз всё сложилось именно так — может, так и надо было? Может, главная задача заключалась не в борьбе за чувства, а в их осмыслении?

Но вернёмся в начало девяностых.

Ощущение, что я всё делаю как-то не так, не покидало. И я решил кардинально изменить подход к следующим девушкам. Больше никаких любовных писем с признаниями в стихах я никому не писал. И данное себе слово сдержал. Это казалось логичным: зачем писать, если это не работает?

Письма тем, кого любил, я позже всё же писал, но уже не любовные, а заботливо-назидательные. Стихи тоже сочинял, но в них больше никогда не было слов любви. Это осталось только для Лены. Потому что только она писала подобные письма мне. «С огнём в душе я погибаю…» — пусть это было по-детски и наивно, но ничего подобного мне больше не говорил никто. Ни в каком виде. Никогда.

Я допускал, что ещё буду любить. Но считал правильным выработать особый подход для каждой женщины. Если бы я тогда знал, что мои отношения с противоположным полом уже давно предопределены природой и травмой, я бы не тратил время на поиски, а всерьёз занялся бы собой. Но в моей юношеской голове «быть любимым» означало «быть принятым». Получить желанный пропуск в мир «полноценных» людей.

Впрочем, было ещё кое-что, что принесла в мою жизнь Лена. Хоть «Битлы» с её подачи мне не «зашли», но именно она приобщила меня к музыке. От Франка Дюваля до транс-прогрессива — все эти годы музыка оставалась рядом со мной в самые тёмные времена. Если бы не она, моя психика просто не удержалась бы на плаву.

На фоне этого эпического провала я начал писать фантастику в стол. Только катастрофа вселенского масштаба могла стать достойной декорацией для несчастной любви моего героя. Лишь безбрежные размеры пустого, мертвого космоса могли передать глубину его одиночества. И даже путешествия во времени если и способны помочь счастью, то лишь ненадолго — судьба всё равно возьмёт своё. Не знаю, где я этого набрался, но, как выяснилось, можно стать верным адептом «культа жертвы», даже не читая классиков.

Примерно в это же время летом мы с бабушкой ездили в круизы на теплоходах «Октава» и «Белинский», а также на базу отдыха — стоячий пароход «Радищев» под Остром. Это были ведомственные базы завода «Генератор».

Там гремели дискотеки и гуляли девчонки, но общение с ними я выстраивал весьма своеобразно. Едва мне кто-то нравился, я тут же представлял, как потом приходят друзья-бандиты (почему-то обязательно с кастетами, битами и ножами) и устраивают мне страшную месть.

Чтобы избежать такой перспективы, я ограничил свое общение образом загадочного интеллектуала и гаданием на картах. Эдакий пароходный цыган: «Туда-сюда хожу, всю правду расскажу!».

Во-первых, за такой формат их ухажеры мне люлей не наваляют. А я интуитивно считывал человека и с помощью карт импровизировал, умело задевая самые насущные вопросы (естественно, про любовь — про неё все слушать любят). Во-вторых: желания — ничто, имидж — всё! И схема сработала: меня уважали.

Особенно запомнилась Таня по прозвищу «Щука» — с подтянутым телом балерины (в общем, всё, как я люблю). Как выяснилось позже, девочка была непростая — жила возле метро «Крещатик» в элитном совминовском доме с четырёхметровыми потолками. Но… лучше остаться в её памяти загадочным гадальщиком, чем избитым неудачником. Чем не лайфхак?

Из тех круизов я вынес еще и знакомство с Сашей, сыном бабушкиной сотрудницы. Он страстно увлекался музыкой, и дома у него была настоящая студия. Мама как раз купила бобинный магнитофон, и первые записи я ездил делать к нему. Вскоре мы общаться перестали, но записи остались. Под эту музыку я вспоминал, мечтал и писал свои первые рассказы. Среди тех записей был и Франк Дюваль, которому ещё предстоит сыграть роль в моей жизни.

Ключевое здесь — не разрыв с Леной. А то, что с самой юности я смиренно принял свою «неполноценность» как неминуемую судьбу: беден, слаб, не достоин. Все мои хобби и мечты были лишь попыткой выжить, но никак не победить. Потому я и превратил свое одиночество в искусство.

6. По пути наименьшего сопротивления

1990 — 1991.

После 9-го класса я поступаю в Киевский техникум электронных приборов. Просто потому, что туда был меньше конкурс. Если железнодорожный невозможен — я решил идти по пути наименьшего сопротивления. Саму электронику я искренне ненавидел. Зато у меня появилось отличное отдушина-хобби: я начал посещать клуб стендового моделизма, где мы не только собирали модели техники, но и на ходу придумывали про них настольные стратегические игры.

Лене моя коллекция самолётов была непонятна, да и игры она не любила — искренне не понимала, какой во всём этом смысл. (Знала бы она тогда, что её будущий муж — программист от Бога — окажется страстным любителем игр!).

Это непонимание я получил от неё в качестве «подарка» на свой первый и последний день рождения, который мы встречали вместе. Из-за болезненного расставания с Леной и тяжелейшего стресса мне пришлось взять академический отпуск на целый год. Учиться в таком состоянии я был просто не способен.

Этот случай наглядно продемонстрировал: моя стрессоустойчивость — ниже плинтуса. А значит, не стоит даже соваться в ситуации, где она хоть как-то требуется.

Вскоре окончательно прояснился вопрос с армией. Медкомиссия меня списала по статье 47Б. После осмотра доктор подошёл ко мне и тихо спросил: — Ты вообще служить-то хочешь?

— Конечно, нет! Я же больной, я там просто загнусь, и все затрещины будут мои. К тому же там не будет бабушки с мешком лекарств.

— Ну, нет так нет, — ответил этот золотой человек.

И это не стоило ни копейки.

Я не хотел служить, потому что твердо знал: «свои» в казарме добьют куда быстрее внешних врагов.

Примерно тогда же отец уезжает на ПМЖ в Америку. До этого мы общались с ним от силы пару раз, да и то случайно. Отцовскую квартиру на Вышгородской продают, но мне из этого имущества не достаётся ровным счётом ничего.

Мне даже не дали попрощаться с этим местом. А это было жизненно необходимо — пройти по знакомым комнатам в последний раз… Даже спустя столько лет я всё ещё прихожу туда во снах. И снова накатывает эта бесконечная, тихая, светлая грусть. Как же иногда хочется вернуться домой!

Но жизнь упорно учила меня не цепляться за то, что уходит. Хотя этот урок я усвоил далеко не сразу.

Позже я узнал, что бабушка с дедушкой снова живут на улице Ольжича, и стал ездить к ним. Это была та самая квартира, где я родился.

Там же мне удалось несколько раз перед отъездом пообщаться с отцом. Моими «достижениями» и слабым здоровьем он абсолютно не впечатлился, а мои наивные рассказы о прошлых «любовях» вызывали у него лишь откровенный смех. Реальной поддержки я от него не чувствовал никогда.

Типичный пример. В разговоре случайно всплывает, что я катастрофически избегаю любых конфликтов. Отец тут же выдаёт «гениальное» решение: — Берём тебя с мужиками в лес и лупим, пока драться не научишься!

Спасибо, папа. Ты очень добрый.

Именно тогда я окончательно понял: открываться можно далеко не всем — даже родному отцу. Если люди видят твою слабость, они обязательно засмеют и сожрут тебя с потрохами.

В этом же 1991 году происходит распад СССР. Почва под ногами мгновенно ушла. Я перестал видеть понятное будущее, которое должно было меня защищать. Наступила эпоха абсолютной неопределенности, к которой я оказался совершенно не готов.

Я никогда не принадлежал ни к каким «измам». В коммунизм в детстве вряд ли верил — скорее, в светлое космическое будущее всего человечества в целом и советского человека в частности.

Но клятву пионерскую перед лицом своих товарищей я давал честно. И это оказалась единственная клятва в моей жизни, которую я формально дал и нарушил. Ведь по идее, узнав, что моя страна в смертельной опасности, я должен был в девяносто первом уходить в леса, питаться мохом, перетаскивать танки на руках, но защитить Советский Союз любой ценой. Пионерам-героям ведь бывало и меньше шестнадцати!

Но всё решили за моей спиной. Шестнадцать лет моей жизни просто утилизировали, развалив СССР, и тем самым автоматически освободили от всех клятв.

Любил ли я СССР? А что, разве можно было не любить?

Тогда было просто не принято задавать лишние вопросы. Логика системы казалась простой и прозрачной: ты не высовываешься, остаёшься лояльным, а взамен тебе гарантируют работу, стабильно низкие цены, свой угол к пенсии и бесплатного врача. Меня этот расклад вполне устраивал, и ни о каких-то там «свободных рынках» я не мечтал.

Новых клятв я никому не давал — в армии ведь не служил. Поэтому формально я больше никому и ничем не обязан. За исключением тех редких случаев, когда пообещал что-то сам. Но вытянуть из меня обещание — задача почти невыполнимая. Я слишком ценю свободу маневра и придерживаюсь принципа: лучше сделать не обещав, чем обещав не сделать.

Из всего этого я вынес один главный урок: любая власть рано или поздно меняется. А жизнь у тебя — всего одна.

1992+

Когда я учился на втором курсе, наш техникум облюбовала группа из восьми парней спортивного телосложения. По пути домой они регулярно прижимали студентов: обыскивали сумки и забирали всё ценное — обычно в день выдачи стипендии.

Я знал об этом и привык бегать до метро «огородами», но один раз всё же попался. Шли с одногруппником, зацепили интересную тему, и я тупо потерял бдительность. Нас сцапали мгновенно и заволокли в ближайший подъезд. Я сразу понял, что шансов никаких: первым показал сумку, отдал все деньги и лишь попросил оставить пару копеек на метро. Меня не тронули.

А вот одногруппник дернулся — и ему прямо при мне наваляли. Жестко. Пока его избивали, главный спокойно порылся в его сумке и всё равно забрал деньги. И какой был смысл сопротивляться? Нам приказали молчать и вытолкали взашеи.

Его мама тут же подала заявление в милицию, а меня хотели привлечь как свидетеля. Но «ребята» сработали на опережение: пришли прямо в техникум, между парами схватили меня в коридоре, парочкой ударов под дых затащили меня, астматика, под лестницу, приставили ножичек к горлу и чеканно произнесли: — Явишься в суд — ты труп. И родных твоих тоже найдем.

Всем вокруг, естественно, было абсолютно пофиг. Так я усвоил ещё один важнейший урок: каждый здесь сам за себя.

В милиции я сразу заявил, что свидетелем по делу не буду. Одногруппник тут же обвинил меня в соучастии, раз я отказываюсь давать показания, но дело на меня открывать не стали. Следователь попался умный, вошёл в положение и емко резюмировал: «Парень просто хочет жить».

С тех пор я успешно избегал любых стрессовых ситуаций. Главное правило — никогда не «спать» на улице и избегать узких, непросматриваемых мест. А видишь чужую разборку — обойди по дуге. Кто бы кого там ни «разбирал», независимо от пола, возраста и криков, я не знаю предыстории. И будь я хоть десять раз амбалом, ввязавшись, легко могу оказаться не на той стороне.

Бесцельно слоняющихся в поисках жертвы хищников всегда видно метров за пятьдесят — можно успеть сигануть в любую подворотню. Но в тот раз я поперся прямо по «Бродвею»! Сам себя потом костерил, на чем свет стоит: я что, Шварценеггер? А стал бы сопротивляться — получил бы всё то же самое плюс больничку. А за какие шиши потом лечиться? Мама одна, помочь некому.

Дешевле отдать деньги, чем годами ходить и нервно оборачиваться. Всё равно ведь достанут. А если еще и «счетчик» включат — можно сразу вешаться. Бывают противники, которых невозможно победить, потому что и сила, и связи на их стороне. Нужно чётко понимать: потянешь ты эскалацию конфликта или нет. Это и называется, как я понял гораздо позже, «обеспеченной политикой».

Жить нужно строго по средствам. А не вляпываться, как дурак, в надежде, что всё сложится красивой картинкой из кино. По факту — кто за меня впишется? Кому я нужен? А раз за меня некому встать — значит, и я никому ничего не должен. Простите, ничего личного. Это стало моим следующим фундаментальным правилом.

Но скопившийся адреналин требовал утилизации. И я начал играть в большой теннис, а заодно записался в клуб исторического… фехтования.

В обычные спортивные секции меня не брали принципиально. Один тренер по самбо ещё в восемьдесят шестом (кстати, мамин знакомый — мог бы и по блату закрыть глаза) ровно дважды бросил меня как мешок на маты и вынес вердикт: — Он не боец, толку не будет.

А вот на «историчке» не дерутся насмерть. Там ставят красивые постановочные бои. Настоящий театр! Короче, гениальный лайфхак.

Великим меченосцем я так и не стал. Наш Командор честно говорил, что у меня «медленные ноги». Но я всё равно верил, что каким-то волшебным образом мне удастся преобразиться. Как в сказке. Нужно просто немного подождать — и придет моё время. Ох уж эта наивная надежда на «авось», а главное — на халяву…

Но почему я вообще считал себя достойным этой халявы?

Я искренне полагал, что уже достаточно страдал и был лишен множества вещей, которые у других есть от рождения (сила, деньги, здоровье, девушки, квартиры, машины и природная «альфовость»). И теперь всё это мне просто обязано компенсироваться чем-то свыше. А раз так — напрягаться вообще не надо, всё равно их не догнать. Главное — дождаться «своего поезда».

Мне всегда казалось, что окружающим всё даётся легко и гладко, а трудности, боль и сопли достались исключительно мне. За это я себя тихо ненавидел и снова уповал на слепую удачу.

Но едем дальше.

В клубе фехтования я задружился с Сашей и Борей. Саша станет моим самым близким другом на долгие двадцать лет, но не сразу. Поначалу я больше дружил с другими двумя, Квинским и Феонором.

Самое яркое воспоминание того периода: как-то напившись на мой день рождения, эти два красавца устроили показательный бой на стальных мечах прямо во дворе. После этого соседские ребята создали мне кучу неудобных ситуаций, а от дворовых девчонок приходилось прятать глаза. Понятное дело: все вокруг тут же захотели меряться со мной тем, чего у меня в помине не было — богатырским здоровьем.

В это же время в моей жизни появляется друг отца — тоже Саша. Отец перед отъездом в Штаты попросил его «рихтануть» мне спину и как бы в шутку приказал присмотреть за моим здоровьем. Саша воспринял эту просьбу максимально всерьёз. Не общаясь лично с моей мамой, он фактически заменил мне отца. Поздновато, конечно.

Саша взял меня под опеку, став настоящим ангелом-хранителем. Его мудрые советы спасали меня десятки раз, когда мои амбиции Дарта Вейдера сокрушительно разбивались о реальные возможности Лорда Шлема.

Я был бездарным учеником, но Саша вытаскивал меня из саморефлексии лучше любого дипломированного психолога — с помощью искрометного юмора и совершенно неожиданных точек зрения. А рефлексировал «ветеран ирпенской кампании» (как я себя называл) часто и с наслаждением мазохиста. Ещё бы! У меня ведь появилось священное сокровенное Страдание. Которое, между прочим, всё отлично оправдывает! Я ведь теперь — заслуженная жертва любовного фронта. А жертве можно всё, потому что она всегда права.

Но Саша изо всех сил оберегал меня от потакания собственным слабостям. Приезжая к нему поправить позвоночник, я попутно надолго поправлял душевное состояние. Страдать дальше становилось просто смешно. Образ отвергнутого героя со «светлой грустью» и «одинокой слезой» мгновенно испарялся. Я становился чем-то текучим, свободным, не имеющим имени и эмоций, но обладающим абсолютным контролем. Я обожал это состояние. Но, как в том анекдоте, был нюанс: сам войти в него я не умел, да и удерживать долго не мог.

С годами Саша всё меньше влиял на мое настроение. После моих сорока лет мы почти перестали видеться. Может, потому, что мне было стыдно за свою нереализованность. А может, неразделенные «любови» наконец стали глубоко побоку и попросту прекратились — ведь именно из-за них мою психику раньше так немилосердно шатало. Одно из двух: либо доктор стал не нужен, либо пациент стабилизировался.

Ещё одной моей странностью оставалась вера в «добро по телевизору».

Я любил боевики. Смотря их, я полностью отождествлял себя с главными героями. Я на физическом уровне ощущал их боевой дух и в эти минуты готов был встать с ними плечом к плечу, чтобы драться до конца. Даже если герой по сюжету терпел поражение, я проживал эту боль вместе с ним — и чувствовал невероятный прилив силы, когда он в итоге побеждал. В этот миг я сам становился бесстрашным победителем. Мощь вселенной текла по моим венам… Но почему-то всё с той же одинокой слезой на щеке и ноткой детской печали.

Я проживал с любимыми персонажами параллельную жизнь, фантазировал для них продолжения. Но мой герой в этих фантазиях никогда не обнимал женщину в финале. Он побеждал, вызывал немой восторг окружающих, свято чтил память погибших товарищей и… уходил в закат. Желая доказать миру, что есть что-то куда высшее, чем вся эта суета.

В реальной жизни в борьбу, геройство и жесткую конкуренцию я играть не умел. И в знак протеста против плохого старта — искренне не хотел уметь.

Потому что всё это — игра по правилам «всех». А где были эти «все», когда меня лупили в школьных коридорах? Ржали в сторонке?

Вот теперь и я хочу отойти в сторонку. Идите к чёрту со своими правилами! Я спрячусь от вас так, что хрен кто достанет.

Но дело не в физической слабости, а в осознании: этот мир создан не для меня. Я — не боец и не герой, и я полностью принял этот факт. Обретя свой истинный покой в творчестве, а не в борьбе.

7. Неординарно наступить на горло своей песне

1994.

Весна. Крестьянин, торжествуя, ведет коня за кончик…

Моя любовь к Наташе из Могилёва-Подольского началась с банального знакомства. Но не моего. А маминого. Мама тогда работала в филиале овощного магазина на Лукьяновке и познакомилась с двумя приезжими женщинами — Людой и Раей. Они торговали черешней, и мама по-дружески забирала их ночевать к нам на Нивки. Они быстро сдружились, и Люда пригласила меня в гости к себе в Могилёв-Подольский.

Ничто не предвещало бури. Но я уже на этапе сборов ощущал себя накануне грандиозного перелома. Когда я садился в поезд под напутствия мамы и брата, внутри росло четкое предчувствие: сейчас должно произойти что-то судьбоносное, и прежним я оттуда уже не вернусь.

Едва я переступил порог их частного дома и ко мне вышла дочь Люды, Наташа, я мгновенно понял: время траура по Ирпеню официально окончено. Мне одновременно захотелось смеяться и плакать без видимой причины. На миг даже подкосились ноги. Я влюбился сразу, окончательно и бесповоротно.

Внутри зажегся какой-то невидимый факел. Я отродясь не подтягивался больше пяти раз. Но, выйдя на следующее утро во двор, поймал себя на страстном желании сделать зарядку — и с ходу подтянулся двадцать раз! Вот оно, долгожданное преображение! Неужели из больного астматика наконец-то рождается тот самый герой из детских фантазий, который непременно утрёт нос всем обидчикам?

Но высшие силы любят анекдоты.

Наташа оказалась главной любимицей и первой красавицей всего городка. За ней выстраивались в очередь абсолютно все: от местных авторитетов до вполне приличных парней. Какие там двадцать подтягиваний? Не смешите мои капцы (тапочки)!

Здешние мужики были настоящими детьми природы. Частный сектор, физический труд на земле от зари до зари. Все как один отслужили в армии и буквально руками перетаскивали танки! Им и сорок раз подтянуться на одной руке — не вопрос. И никакой астмы в детстве у них, естественно, не водилось. А Наташа принципиально не уважала «домашних мальчиков» — тех, кто не прошел армейскую школу.

Но… она была разведена и без детей. И хотя я тогда оставался парнем робким и мягким, до статуса «аленя» меня ещё не опустили. Наташе её гиперактивные кавалеры искренне надоели… А я, чтобы не ударить в грязь лицом, мгновенно и технично занял стратегическую позицию «лучшего друга». Не таких посылали! Дисциплина прежде всего: сказал «друг» — значит, друг.

В результате я получил эксклюзив на всё её свободное время. Все её истории, тайные мечты, совместные ночи… Правда, ночи не любви и страсти, а бесконечных задушевных разговоров. И у нас была одна любимая музыка на двоих — Франк Дюваль.

Парни Могилёва-Подольского завидовали мне чертовски. Но, к моему удивлению, я быстро оказался в самом центре их компании. Никто из них не пел, а я под их гитарные аккорды выдавал и аутентичного Цоя, и «Наутилус». С ними я ездил на пьянки и местные дискотеки, где неожиданно для самого себя зажигал по полной.

Оказалось, я еще и танцую! На танцполе ко мне неоднократно подходили незнакомые девушки из других компаний. Как-то в перерыве я подошёл во дворе к колонке обмыться, снял рубашку и обливаюсь холодной водой. Подходит одна — очень даже симпатичная — и выдаёт: «Хорошо двигаешься!», после чего начинает расстёгивать собственную блузку! Я ей сходу: «Стоп, я не по этим делам!..». Она расстроилась. Но потом ещё несколько лет через Наташу передавала мне приветы в Киев. Видимо, всё правильно поняла. Я даже имени её не запомнил, но этим ребятам — огромное спасибо! Приняли, не обидели, дали раскрыться. Век помнить буду. Хотя боялся я их до чертиков, но вёл себя с точностью до наоборот — по принципу «стреляй в грудь коммуниста, мне всё равно». Потому что рядом была та, ради которой в моменте и сдохнуть было не жалко. Но я не задавал себе тогда главный вопрос: А потяну ли такой уровень постоянно?

Но я так и не признался Наташе в чувствах. Её постоянная игра в «жарко-холодно» и отрезвляющая фраза: «Даже не вздумай в меня влюбляться!» — быстро вернули меня на землю.

Позже она приезжала в Киев в гости. Снова повторилось то самое дежавю с полным непониманием моих хобби. Единственным тактильным контактом оставался массаж — мы просто обменивались опытом. Я опять отрабатывал привычную роль «друга-жилетки», когда любят не меня. Я был снова в шаге от признания, но решил не записывать на её счёт ещё одного отвергнутого поклонника. Историю о том, как глубоко она презирает тех, кто за ней бегает, я принял к сведению.

Через полтора месяца я приехал в Могилёв ещё раз — на этот раз со мной отправились мама и брат. Все вокруг ждали от меня каких-то «решений». Но я все для себя уже решил, и приехал просто погостить. Всю обратную дорогу из Могилёва я пел на весь плацкартный вагон самые грустные песни, которые знал. И люди в вагоне мне подпевали…

Но ничего! Погрустил, поплакал ночью в подушку, от души побил кулаками заборы в кровь — и смирился.

А в любви я ей признался намного позже. Когда она уже вышла замуж, а я сам женился — по залёту. Удовольствие я получал уже от самого осознания того, что я теперь перестрадал такими страданиями, что дальше просто некуда. Рядом с лычкой «ветерана ирпенской кампании» на моей груди теперь гордо красовался невидимый «Орден Могилёв-Подольского страдальца I степени».

Я написал два, как мне тогда казалось, последних стихотворения в жизни. Одно — про любовь сбитого лётчика к хозяйке, спасшей его от фашистов:

На той земле сказать «люблю»

Ему мешал злой рок…

А второе — о том, как меч чести и достоинства окончательно выпал из ослабевших рук:

Никто его не подберет — Он вышел

Из бурной моды нынешней теперь.

Остались лишь дома без крыши,

Разбитый город мрака и потерь…

Слово «люблю» в моих стихах с тех пор не фигурировало вообще — даже при обращении к третьим лицам.

Мне было удобно оставаться в положении гордого страдальца, лишь бы не принимать никаких реальных решений. Да и откуда у меня могла взяться уверенность в их правильности? К тому же я прекрасно понимал, что элементарно «не тяну» те ожидания, которые неизбежно наложат на меня эти отношения.

Но эти страдания давали столько значимости — что полностью окупились! Главное не рассказывать о них при друге отца Саше. Поднимет на смех.

1995.

Первый сексуальный опыт с женщиной на 18 лет старше, которая работала со мной на телефонном узле завода Торгмаш. Люда меня тупо пожалела за сопли. Я явно переигрывал, рассказывая свои печальные истории. Но она была таким внимательным слушателем, что можно было и ещё приукрасить!

Нельзя манипулировать жалостью и ситуация эта для мужчины — унизительна. Но я радостно схавал предложенный бонус в виде секса из жалости. Так в жизнь вошла практика любить одних, а спать с другими.

Примерно в это же время первое психологическое волонтерство. Не решив свои проблемы, пошел решать чужие. А вдруг поможет? (Ну гениально, не правда ли?)

Я нашел по объявлению девушку 16 лет, нуждающуюся в моральной поддержке, Олю. Объявление дала ее мама Светлана в газете Авизо. И девушка оказалась не простая. На ее счету был прыжок из окна по причине неразделенной любви, травма позвоночника, полностью уничтоженная самооценка и как следствие, учёт у психиатров. Которые ей прописали антидепрессанты и… общение. А общаться девушка не хотела, потому что считала себя недостойной. Ведь удержать любимого не смогла. Чтобы не забыть это, она никогда не снимала коричневое платье. Это, по её словам, должно было постоянно напоминать ей о том, какая она… нехороший человек на букву г.

Задача, поставленная её мамой, была на первый взгляд простой: Девушку надо было разговорить, и вывести на прогулку. Да так, чтобы она сама этого захотела. На «разговорить» ушло 2 вечера, я узнал её историю после того, как рассказал свою. Моя вышла более драматичной, она увидела во мне своего (страдал, значит понимает), и глядя на мою энергию и позитивчик, ведь после Могилёва я стал действовать от противного, чем больше страха — тем больше активности, поняла, что жизнь не кончается на этом. Чтобы убедить ее выйти в люди, ушло ещё несколько дней. И вот, она уже улыбается, и хочет проводить меня на остановку!

А я не ищу лёгких путей. Коричневое платье не будет гулять в мою смену!

Шутки о спасении моего престижа вызвали смех. И тогда я совершаю самый нестандартный поступок в своей жизни. Я делаю перед ней стойку на голове! Первый раз в жизни. И получилось же! Видя её недоумение, говорю: — Моя стойка на голове в контексте нашего разговора так же неуместна, как и твоё коричневое платье в твоей жизни. Она вышла в другую комнату, и вернулась в другом платье! Взяла меня за руку, и провела на остановку.

Эта была победа!

Мама Светлана была счастлива.

Больше встречаться не было необходимости.

Но когда мне трудно, и я себя спрашиваю, есть ли мне за что собой гордится, я вспоминаю коричневое платье. Было ощущение, что я все-таки победил нечто, находящиеся за пределами понимания.

Но это теоретически. Практически же… ©

Я прекрасно понимаю теперь, что моя помощь этой семье была желанием самоутвердиться самым экзотическим способом из возможных. И свою проблему не решил, и Оля потом за мной спустя неско лет бегала, найдя меня на Ольжича, после того как я туда с Нивок переехал. Пришлось звонить Светлане, чтоб забирала дочь. Но горд я был от того, что имел в активе уже ДВЕ душещипательные драмы. А Оля это так, ради благого дела. Да и как мир узнает о моих «подвигах», если некому о них рассказывать?

Актеру нужен зритель!

А чтоб рассказать — повод нужен.

Поучить кого-то жить — чем не повод?

Но я не верил в свою ценность «по умолчанию». Наташа не выбрала, Люда пожалела, Оля ждала спасения. Страдания безопасны — оно оправдывают, но не дают будущего. Ошибкой было оценивать себя через других и избегать равного общения. А дружба — оказалась просто безопаснее любви.

8. Памяти дедушки и не только

1996

Умер дедушка — Юрий Михайлович.

Это был мудрый, добрейший человек, глубоко ценивший семью, настоящую дружбу, герой войны, искренне любивший свою страну. Родом он был из Варваровки Карловского района. До войны работал кузнецом в Николаеве: ковал детали для боевых кораблей, якоря и буфера для паровозов.

В молодости дед всерьёз увлекался борьбой и тренировался под началом Ивана Поддубного. Дедушка обладал феноменальной физической силой, и когда нужно было завалить быка, вали его. Кувалдой он принципиально не пользовался — хватало одного точного удара кулаком по голове, чтобы животное потеряло сознание.

И именно поэтому дедушка был невероятно добрым. Сильные могут позволить себе быть добрыми.

В войну дедушка был водителем в колонне снабжения. Позже рассказывал, как они на спор с командиром танка выясняли, что быстрее на трассе — дедушкина «полуторка» или легендарная «тридцатьчетверка».

Потом были котлы, окружения, когда драться приходилось уже в рукопашную. Однажды в лесу на него, отлучившегося по нужде, наскочил немец — дедушка убил его кулаком, и каска не спасла. Об этом случае бабушке позже рассказали сослуживцы: сам он рассказывать о войне категорически не любил.

Потом дед служил зампотехом при танковой части. После тяжелого ранения вернулся в автоколонну и до самого конца войны возил генерала. У него было множество орденов и медалей. Правда, значительная часть наград сгорела в штабной палатке от залетного снаряда, и по орденским книжкам восстановить удалось далеко не всё. Но дед из-за этого абсолютно не переживал. А свои награды надевал лишь раз в году — на свой самый любимый праздник, День Победы.

После войны, когда семья уже переехала из Москвы в Киев, дедушка почти сорок лет проработал в автосервисе на Подоле, на углу улицы Юрковской и Константиновской. У него был свой «Москвич-401», который полностью затопило во время Куреневской трагедии 1961 года (старый дом нашей семьи стоял на месте нынешней 118-й школы и его снесло). Но дед буквально откопал машину из грязи, перебрал по винтику, своими руками модернизировал ходовую и поставил более мощный двигатель от 407-й модели. Эта машинка верой и правдой служила семье до 1992 года, пока её не продали кому-то из знакомых в Ирпене. Говорят, она на ходу и по сей день.

Дедушка был человеком совершенно неконфликтным — казалось, ему всё божья роса. Но драться на улице ему всё же пришлось. Последний раз он применил свою недюжинную силу уже в конце восьмидесятых.

Когда дед возвращался из магазина домой, к нему пристали два отморозка, у одного из которых был нож. Стали требовать деньги. Дедушка просто молча взял обоих за шеи и с такой силой стукнул головами друг об друга, что обоих грабителей увезли в больницу с черепно-мозговыми. Дедушку, конечно, забрали в милицию, но, взяв показания, сразу же отпустили.

Дед никогда не делил людей по национальностям или статусу и никого не осуждал. Я помню, как он просто сидел на лавочке в парке на Куреневке с газеткой в руках. А рядом бегал маленький я, которому было с ним бесконечно хорошо и спокойно. В парке на Дорогожичах у нас тоже было свое тайное место — мы называли его «верболоз». Рядом с дедушкой вообще не хотелось суетиться.

— Дедушка, ну расскажи про войну!..

Но дед переводил тему.

Мы вместе клеили танки из бумаги, мастерили человечков из желудей, читали книги по истории и сравнивали их с тем, что помнил сам дед.

Однажды мы нашли брошенную тележку на подшипниках — на таких в конце восьмидесятых было дико модно скатываться с асфальтовых горок. Чтобы не нервировать бабушку, мы надёжно припрятали тележку в палисаднике напротив дома (позже его снесут под гаражи). Я весь вечер мечтал, как завтра скачусь на ней с самого верха! Но утром тележки на месте не оказалось… Дедушка сказал мне тогда всего пару слов — и желание плакать мгновенно отпало. Хотя очередная детская мечта сокрушительно разбилась.

Дед никогда ничем не болел. Точнее, я не помню его жалующимся на здоровье, ходящим по поликлиникам или обсуждающим болячки со стариками на скамейке. По рассказам бабушки, у врача он в последний раз был ещё в пятидесятых, когда после войны обострились проблемы с варикозом на ногах — там оставались три боевых осколка. Врач тогда строго сказал: — Если прямо сейчас не бросите курить — отрежем ногу. Сначала одну, потом вторую.

А дедушка до этого дня смолил как паровоз. Но он просто вышел из кабинета, зажал в кулаке пачку сигарет, выбросил её в ближайшую урну — и больше не выкурил ни единой сигареты до самой смерти! Никто и никогда не слышал, чтобы он жаловался на тягу, зависимость, или как-то страдал. Бабушка по этому поводу любила повторять: «Захочешь — на гору вскочишь. Не захочешь — с горы не спихнёшь».

Последний раз врача дедушке вызвали только перед самой смертью, когда он слег и полгода уже не вставал. Врач, осмотрев его, лишь сочувственно качала головой и говорила бабушке: — Бедная вы, бедная! У него такое здоровое сердце…

Дедушка умер вскоре после своего самого любимого праздника — Дня Победы. Вечная ему память.

Спи спокойно, дедуля. Ты был для меня островом уверенности, надежности и тишины в этом бесконечном хаосе.

Также нельзя не упомянуть одного очень известного человека, которая была частой и желанной гостьей нашей семьи в доме тёти Иры в Ирпене. Она была дедушке Юре двоюродной тетей. В нашей семье её ласково и просто называли «тётя Дуся».

После 2010 года о ней почти перестали вспоминать в семейных разговорах бабушка и тётя Ира, поскольку тётя Дуся умерла. Лично я с ней знаком не был. И лишь спустя много лет я с изумлением узнал, кто на самом деле скрывался под этим скромным домашним именем…

Спите спокойно, Евдокия Николаевна. Жаль, мне не довелось запомнить вас лично. Спасибо за всё, что вы сделали для страны. И простите, что мы подвели эту страну, оказавшись не достойными вашей памяти.

Дед Юрий — это сила и доброта. Тётя Дуся — легенда в роду. Вы навсегда остались для меня недосягаемым идеалом. Вы четко знали, за что сражались и ради чего жили. У меня же тогда не было достойной цели.

И я окончательно принял свою «негероичность», похоронив свои амбиции в светлой памяти.

9. Не так страшен страх, как брак по залёту

1997

Мама решилась на переезд в область, меняя наши три комнаты в коммуналке на частный дом. Я же остался в Киеве — с согласия бабушки вернулся в квартиру на улице Ольжича (бывшей Демьяна Бедного). Позже мама с братом неоднократно обвиняли меня в том, что им самим в частном доме тяжело, а я их бросил и сбежал в столицу.

Ну прямо как папа!

Без моего согласия они бы не переехали — это было невозможно по закону. А дать это согласие меня вынудил целый ряд железобетонных обстоятельств:

Иллюзия выживания: Мама верила, что «на земле» в смутные девяностые выжить проще. А отказывать маме в нашей семье было не принято.

Авторитет возраста: В свои двадцать три года я банально не мог считать себя умнее и опытнее матери, особенно по части жилья.

Прямая угроза жизни: Сосед по коммуналке — убийца, хранивший в своей комнате расчленённый труп, — пообещал убить маму, когда выйдет из тюрьмы. А всё из-за того, что она вызвала санстанцию на жуткую вонь, те приехали с милицией, и скрывать следы «убийства по неосторожности» у соседа не вышло.

Финансовый тупик: С работой было тяжело, а долги за квартплату копились как снежный ком.

Перспектива сноса: По далёким планам реконструкции района наш дом подлежал сносу, и равноценную квартиру для отселения нам бы точно не дали.

Планы на эмиграцию: Отец собирался через год забирать меня в Америку на ПМЖ, поэтому связывать свою жизнь с деревенским бытом я не то что не планировал, а и физически не смог бы.

Романтический флёр: Лена и Наташа тоже жили в частных домах. Эти ассоциации настраивали меня на поэтический лад и не позволяли вовремя осознать простую истину: в частном секторе апельсины сами на голову не падают. Там у тебя нет выходных и права на свободное творчество. Частный дом это «галера» — вёсла в зубы и вперёд!

Так что никакой вины за собой я не чувствую. Это был классический выбор без выбора, и другое решение я тогда принять просто не мог.

В процессе поездок и просмотра вариантов обмена я познакомился по дороге из Яготина с Алёной. Мы встречались, расставались, и так несколько раз. Я всё ещё мысленно любил Наташу, а Алёна любила какого-то пожарного.

Во время очередного «перерыва» с Алёной, и уже после переезда мамы из Киева, я поехал проведать маму и в электричке познакомился с Ирой. Девочка была из того же городка, но жила в квартире с необычной пятиугольной комнатой. Мы сдружились, стали гулять по вечерам. Она познакомила меня со своими подругами, и в их компании за мной быстро закрепилось прозвище «мальчик на BMW».

Эта старушка 316-й модели досталась нам вместе с домом. Я как раз заканчивал автошколу, и мне нужна была практика. Я приезжал побыть с братом, пока мама на работах, и заодно покрутить руль.

С Ирой у нас ничего серьезного так и не вышло — я сознательно не хотел заходить слишком далеко. Но определённую долю романтики в мою жизнь она принесла, и я искренне благодарен ей за эти несколько теплых месяцев весны и лета.

А потом мамин друг разбил эту BMW. Он утверждал, что случайно. Мама говорила — назло, чтобы она не досталась мне. Но эта машина, приняв удар на себя, спасла им жизни. С тех пор люблю BMW. BMW спасает.

Больше мы с Ирой не виделись. Но всякий раз, когда я проходил по дороге от вокзала к маме мимо её дома возле ДК, мне хотелось снова пройтись с ней по улицам городка, который так и не стал для меня родным. Просто чтобы вспомнить, какими наивными мы были когда-то. Брат знал там половину населения, а у меня в этом городке друзей так и не появилось.

Ира очень хотела замуж.

А мне был нужен просто друг.

1998

В Америку уехать так и не удалось — поздно собрали документы. Под правительственную программу я уже не попадал, а брать все расходы на себя отец категорически не собирался.

Ну что ж, раз я остался здесь — весь такой несчастный и отвергнутый — секса-то всё равно хочется. А вот уверенности в себе — абсолютный ноль. Но тут стоит пояснить, какого именно рода была эта неуверенность. Я прекрасно понимал, что без женского внимания и физической близости не останусь. Но глубоко сомневался, что смогу удержать женщину рядом, если искренне её полюблю.

Вот и женился по залёту на той самой Алёне. Она горела страстным желанием родить до двадцати семи лет по медицинским показаниям и прямо предложила: — Помоги мне забеременеть, я к тебе никаких претензий иметь не буду.

Спустя семь месяцев после свадьбы мы расстались. У меня с самого начала были огромные сомнения в том, что это вообще мой ребёнок — сроки категорически не совпадали. Всю медицинскую информацию, как и точную дату плановой госпитализации, Алёна скрывала от меня как заправский разведчик.

А ровно через год после того, как я официально записал ребёнка на себя, Алёна подала на алименты. Железная выдержка! Специально выждала время, чтобы я не мог оспорить отцовство. Хотя до этого уверяла, что это «их» ребёнок и они прекрасно воспитают его сами.

Затем, когда начались перебои с работой, скопилась задолженность по алиментам. В 2019 году Алёна технично использовала это как главный довод в суде, чтобы лишить меня родительских прав. Вторым аргументом стало то, что я отказался давать письменное согласие на оформление ипотеки ее новой семьей. Но дав такое согласие, я становлюсь поручителем по их кредиту. Мне это, естественно, и триста лет не сдалось — мы ведь с ребенком ни разу не виделись с самого его рождения.

Мальчик ни в чём не нуждался. По словам самой Алёны, с одной стороны у него был её новый официальный муж, а с другой — всё тот же бывший любовник-пожарный, который вхож в их дом как свой человек. По моим подсчетам, именно он и являлся реальным отцом.

Интересно, что ребёнок даже давал письменные показания в суде, что «такой отец ему не нужен». Ну естественно: алименты-то всем нужны, а зачем потом на старости лет содержать чужого деда? Но зла на Алёну я не держу — обманутым дураком в этой истории добровольно оказался я сам.

Алименты я выплачивал без какого-либо энтузиазма. Я её не любил никогда. Так уж сложилось, что я ни разу не был близок с теми женщинами, которых любил. В какой-то момент я просто отчаялся — и решился на этот странный брак.

Даже когда я встречался с Алёной, в моей голове не было никого, кроме Наташи из Могилев-Подольского. С мыслями о Наташе я ложился с Алёной в постель. Разумеется, и секс был так себе. При этом я ещё и требовал от неё каких-то искренних чувств, а потом искренне обижался на их отсутствие! Просто смешно. Мы никогда не были даже друзьями.

Странно, но она до сих пор помнит дни рождения моих родственников, хотя я, если честно, не помню и не хочу помнить даже ее собственный. Настоящей семьей (с общими интересами, взглядами на мир, едиными целями, мечтами и душевными порывами) мы не были ни секунды. Именно поэтому у меня так и не появилось никакой родительской тяги к этому ребёнку. Я оставался мужем исключительно на бумаге.

И я чувствовал бы себя куда спокойнее, если бы она вообще отказалась от моей фамилии. Но даже будучи абсолютно счастлива в новом браке, она сохранила ее. Наверное как трофей.

Но проблемой этого периода был не брак и не развод. А моя неспособность сказать «нет».

Я покорно поддался уговорам мамы, манипуляциям Алёны, давящим обстоятельствам — просто потому, что абсолютно не видел что будет правильным для меня. Моим привычным путём стала покупка сиюминутного покоя ценой угодливости.

10. Не богат. Но свободен, уважаем и незаменим

1999 - 2001

Я работал на «дядю», но всем сердцем жаждал независимости.

Поскольку бывшей жене таки удался план с алиментами по истечении срока давности оспаривания отцовства, мне остро требовалось оптимизировать расходы. Если уж придётся всю активную жизнь отстегивать деньги де-факто чужому ребёнку, то хотя бы дядину руку из своего кармана хотелось вытащить.

Нужно было своё дело. Я жил от зарплаты до зарплаты и стартовым капиталом, которым можно было безболезненно рискнуть, не располагал. К тому же жизненных историй вокруг хватало, чтобы чётко сформировать критерии дела:

Компактность и мобильность: Бизнес должен быть без привязки к физической торговой точке, куда в любой момент могут прийти неприятные люди. Он должен сворачиваться и разворачиваться по щелчку, помещаясь максимум в двух чемоданах.

Малозаметность: Лучше, если никто со стороны не верит, что это вообще способно давать значимый доход. Это идеально защищает от поборов и подстав.

Автономность и долговечность: Я должен тянуть всё сам без надрыва и иметь возможность заниматься этим хоть до самой старости.

Почему сформировалась именно такая позиция? Это вопрос привычек, внутренней готовности и принципа.

Я рассчитывал жить в стабильном СССР и к жизни без социальных гарантий совершенно не готовился. Перемены мне были не нужны. Можно ведь было, не особо напрягаясь, иметь соцпакет, а в перспективе, как молодой специалист, получить бесплатную квартиру.

Родину не выбирают. Но чтобы научиться в ней выживать, пришлось вырабатывать определённые привычки. О том, что такое «нейронные связи», я узнал значительно позже. Но на их создание ушли шестнадцать самых продуктивных первых лет жизни, когда учиться не просто ничто не мешает, а заставляют. И вот ты живешь, ничто не предвещает беды — и вдруг деятели из партии, которой тебя учили доверять с пелёнок, собираются в Беловежской пуще и одним росчерком пера обесценивают шестнадцать лет твоей жизни. Ядрён батон! А ведь жизнь только начала налаживаться!

Поступая в техникум, я готовился жить в одной стране, а окончил его — уже в совершенно другой. Время ушло, цены на образование стали неподъёмными. Да и куда поступать? Мир стремительно менялся, и черт его знает, что будет в тренде завтра. Но просто «выживать» я не подписывался — мне хотелось жить. И если не получалось богато, то хотя бы с удовольствием, занимаясь любимым делом.

Стендовые модели я собирал уже давно. Спрос на них был в клубе стендового моделизма, который я посещал много лет. Там я и нашёл первых заказчиков-коллекционеров. Что касается настольных игр — их я давно придумывал «в стол». И тут меня озарило: ну их же кто-то производит!

Я не стал спамить во все компании подряд. Я выбрал ту, чья игра мне понравилась по соотношению цены и качества компонентов. Руководствовался не академическими знаниями (их тогда и взять-то было негде), а чутьем автора и игрока. Написал развернутую рецензию на геймплей.

Компания оказалась из России.

Переезжать я не собирался, официальное трудоустройство не рассматривал — моей целью было просто сделать понравившуюся игру интереснее. И каково же было моё удивление, когда через несколько дней меня со всеми наработками вызвали в Москву! Поехал я туда скорее по приколу, ради новых впечатлений.

Мои черновики внимательно изучили, задали несколько наводящих вопросов по другим сеттингам и заказали сразу несколько игр, предложив… удалёнку!

Так я стал геймдизайнером. Разумеется, не зная тогда этого модного слова. Шеф Александр называл меня скромнее — игротехником.

По отдельности макеты и игры меня пока прокормить не могли, но вместе получался неплохой доход. И я решил рискнуть.

Моя основная работа тогда была непыльной: сидеть за столом в офисе и продавать по телефону пылесосы со стиральными машинами, а потом с экспедитором в качестве грузчика развозить их. Но хотелось ещё больше свободы.

В 2001 году я ушел из компании по продаже офисной техники, где был материально ответственным лицом перед «дядей», и стал работать исключительно на себя. Одно дело, когда ты рискуешь лишь стоимостью одного заказа при пересылке (что за месяц легко перекрывается), и совсем другое — когда при заключении договора тебя могут подставить собственные же коллеги на огромные суммы, как это уже было в истории с продуктовой фирмой в 1998 году, когда мне пришлось не только выплатить стоимость продукта, но и отдать за долги только что купленный первый в своей жизни компьютер. Хоть это была чистая подстава с договором, за спиной нашего шефа, Владимира Борисовича, стояли бандиты. И он недвусмысленно дал понять, что со мной будет, если я не заплачу по тому подставному договору.

В общем, наступать на те же грабли ещё раз желания не было.

Отсутствие выноса мозга начальством и экономия времени на проезд дали мощный толчок творчеству. Моё становление как игротехника и макетчика было стремительным — я попал в самую струю.

Родные меня абсолютно не понимали и не поддерживали: они искренне дрожали за мою будущую пенсию. Но что-то подсказывало мне, что рассчитывать на подачки тех, кто утилизировал шестнадцать лет моей жизни, просто смешно.

Несомненным плюсом ниши было отсутствие прямой конкуренции. Отсутствие стресса делало меня в разы эффективнее. С конкурентами я практически не пересекался, поэтому часто продавал свой труд дешевле, чем он стоил на самом деле — расценки просто негде было посмотреть, а интернет тогда не был для меня доступен.

Сама работа приносила огромную радость. На жизнь хватало, и ладно. Лишь когда переставало хватать, я поднимал цены. Машина мне была не нужна: в Киеве всегда хватало велосипеда. «Четыре колеса возят тело, а два колеса возят душу», — любил говорить я.

Я жил в бабушкиной квартире на Ольжича, где когда-то родился. Тот факт, что с мамой мы общались редко, спас массу моих нервных клеток. Претензии, обиды и бесконечные требования мало кому добавят здоровья.

Я полностью сконцентрировался на сотворении новой, свободной жизни, и это давало ни с чем не сравнимое ощущение защищенности. В повседневном общении мне всегда было стыдно, когда люди находили мои слабые стороны. А в своём бумажном игрострое и макетах я был практически незаменим — и при этом малозаметен.

Я сам выбирал заказы, сам планировал график. Дедлайны? Не, не слышал! Стрессы? Да ну их! Только чистый кайф. Я сам назначал цены и сроки. По играм мне просто ставили задачу: тема, референсы и дата сдачи. А всё остальное — чистое творчество.

В свободное время я организовал молодежную группу по психологии.

У ребят из клуба исторического фехтования научился ведению словесных ролевых игр.

У братьев Сергея и Андрея из клуба моделизма (которые позже разрабатывали знаменитые «Казаки») перенял тонкости балансировки.

У меня была куча идей, энергии и хватало общения. Если то, что интересно мне, откликается в ком-то ещё, моя работоспособность возрастает в разы. И наоборот: попадая в среду равнодушных или враждебных людей, моя эффективность стремилась к нулю, каким бы профи я ни был. Саша, друг отца, объяснял это просто: — У тебя мало энергии.

Иными словами, моя сила была не в том, что я делаю, а в том, чего я не делаю.

Я не тот, кто превозмогает. Я тот, кто обходит. Если избежать неудобных позиций и избавиться от всего лишнего — даже в моём случае можно достичь результатов.

Из вопросов к жизни оставался только один: почему моя любовь всегда оказывается без взаимности?

Впрочем, приходилось извлекать пользу из любой ситуации. Я не умышленно знакомился с теми, с кем заведомо ничего не выйдет, чтобы пополнить коллекцию неудач. Личный комфорт и семейный уют всегда были для меня дороже любых авантюр. Но — не сейчас. Где-то в перспективе. Когда-нибудь…

Не могу сказать, что женщины меня избегали. Некоторые даже бегали за мной.

В то время я встречался с Еленой Х. Познакомился я с ней ещё когда работал на «дядю», и она застала мой переход к свободной жизни.

А само знакомство произошло в тот же день, что и с Алёной (бывшей женой). Я просто спускался в метро с Киевского вокзала и увидел, как девчонка со сказочной фигурой и потрясающими ножками тащила огромную сумку с продуктами, в которую могла бы поместиться сама. В тот момент я искренне пожалел, что перед этим два часа болтал в электричке с Алёной.

Я предложил помощь и проводил её до дома возле отеля «Голосеевский». Мы разговорились. Я, наученный опытом, сразу напрягся: «Шо, опять Лена?!» К тому же в 1997-м ей ещё не исполнилось восемнадцати. Я поднял ей сумку на второй этаж, отказался зайти, записал телефон (понимая, что звонить не буду) и забыл о ней почти на три года.

И вот спустя год после развода я снова вспомнил про Лену Х.

Заявился в гости с тортом и честно сказал: — Ты тогда была малолеткой, потом я женился по залёту, развёлся… Но твои лодыжки и подъём стопы меня покорили.

Мы стали встречаться. Был ремонт в её квартире, общие велосипеды, ночные прогулки под луной, пляжи и даже далёкие велопоездки по трассе к моей маме в область. А когда Лена сломала ногу, она три недели жила у меня из-за конфликта со своей матерью, и за ней ухаживала даже моя бабушка.

Но потом Лена заявила, что «теряет со мной время» и хочет замуж. Это была первая манипуляция с ее стороны. На что я ответил: — Так не теряй. Будь здорова.

Мы расстались.

Она ушла в какую-то секту, потом стала встречаться со странным парнем. Позже, когда я вёл клуб психологии любви и встречался с Оксаной О. (которая была штучкой яркой и роковой), Лена Х. снова пришла ко мне в гости. В чёрном, в косынке, словно монашка. Начала что-то говорить про Бога, но мы быстро переключились на то, как она разработала ногу после перелома…

Вскоре её «ряса» оказалась на стуле, а мы — в постели. Уходя, она попрощалась навсегда и призналась: — Лишь с тобой я чувствовала себя настоящей женщиной.

Спасибо тебе, Лена. Этого мне больше никто не говорил. И хотя в любви ты мне так и не призналась, за эстетику — тоже огромное спасибо. Ты умела делать это красиво.

Почему я на ней не женился?

Ещё чуть-чуть — и женился бы! Если бы она не начала давить «потерей времени». Я испугался еще одних алиментов. И принцип после Алёны был превыше всего: на шантаж мой ответ — «нет». И точка.

Больше я её не видел. Позже узнал, что она всё же вышла за того парня. Что ж, каждый сам кузнец своего счастья.

Другой подруге, Тане О. (артистке театра и психологу по образованию), при расставании я подарил игрушку для взрослых. По ее просьбе. На память.

Парадокс: те, в кого влюблялся я, бежали от меня как чёрт от ладана. Вот и приходилось выбирать из тех, кто проявлял инициативу сам. В монастырь-то я не собирался! Но это одиночество придавало сил и спортивного азарта реализоваться в любимом деле. В своём окружении я был первым, кто устроился работать удаленно.

Шли годы.

Заказчики макетов прислушивались к моему мнению, в каком порядке собирать коллекции. По играм не было ни единой рекламации. Шеф всегда советуется со мной, какую новую игру взять в разработку. Я реально решал задачи, был автором и исполнителем, а главное — получал позитивную обратную связь! Что укрепляло мою уверенность в себе.

А когда мы стали готовить базу клиентов для киевского филиала, где я должен был стать креативным директором, я впервые почувствовал возможность в перспективе купить своё жильё. Я ездил в командировки, искал партнеров по торговле настолками, жил в движении. Это давало ни с чем не сравнимое удовольствие с лёгким налётом той самой светлой грусти из детства.

Иногда по ночам в поезде я вспоминал девчонок, не ответивших на мои чувства: Вы меня не любили. Но я добился главной цели — свободы. И она стала моей наградой за то, что я не смог разделить её ни с одной из вас.

Я был оптимистом в океане общения, с кучей идей и проектов. Меня уважали.

Я обрёл свободу, и мой выбор — творчество и одиночество.

11. Найти, потерять и не потеряться

2002

Клуб психологии любви постепенно обрастал завсегдатаями и новыми темами для обсуждений. Он требовал всё больше времени, особенно после того, как один из организаторов, Вадим, вышел из проекта, пошутив: — Когда у вас начнётся «практика» — зовите, а пустые разговоры меня не интересуют.

Но моей целью были вовсе не оргии, а понимание глубоких процессов вокруг самих отношений. Выслушав десятки историй самых разных людей, к концу лета я сформулировал главный вывод: не надо искать отношения — они сами тебя найдут.

Поэтому я решил уйти по-тихому, передав дела дипломированному психологу Н. С. Эту уважаемую женщину с многолетним стажем я выбрал в качестве наставника. К нам приходили разные люди, и она взяла на себя сложные случаи, которые мы с Таней О. не могли решать.

Ничего личного между мной и Н. С. не было — слишком большая разница в возрасте (и это говорю я, которого однажды не испугал разрыв и в восемнадцать лет!). Она была веселым, мудрым и невероятно интересным собеседником.

А наше знакомство вообще было достойно анекдота. Когда я ещё работал «на дядю», то привёз в её службу копировальный аппарат. На смене была Наташа, моя ровесница, и она оставила свой телефон. Когда я позже перезвонил, трубку взяла её наставница Н. С. — голоса у них были похожи. И я вдохновенно охмурял Н. С. минут тридцать, пока они на том конце провода тихонько хохотали!

Однако мы прониклись уважением друг к другу. Потом я звонил уже лично ей. Ей было искренне любопытно: как я могу столько знать об отношениях, но оставаться абсолютно один? Как могу носить в себе огромную кучу комплексов, которые сломали бы любого, философски их осознавать, ничего не менять — и при этом нравиться женщинам, пусть и «не тем»? А мне были интересны случаи из её практики. Я искал в них ответ на вопрос: почему мне лишь раз в жизни признались в любви, да и то — по приколу?

Н. С. настойчиво звала меня поступить на психологический. Но я категорически не хотел брать на себя тонны чужих проблем. Меня устраивала моя жизнь. Психология для меня — хобби и инструмент выживания, а не профессия.

Н. С. как-то сказала, что моя женщина должна меня «остановить», а её напарница Наташа на это не способна (к слову, я пару раз был у Наташи дома, но искры так и не проскочило). Мы дружили с Н. С. несколько лет, анализировали мои истории, и в итоге я пригласил её в наш клуб как специалиста для «тяжёлых случаев», когда люди приходят не просто понять что они не одни и поговорить, а требуют реальной помощи или замышляют причинить себе вред.

Но вернёмся к моему плану «свалить по-тихому» — исключительно чтобы не слушать скорбное: «На кого ж ты нас покидаешь!» Наш завсегдатай Максим потом ещё долго звонил мне, передавал благодарности от всей группы и сожаления.

Мы с Татьяной О. провели очередную встречу, которая лично для меня должна была стать последней. Об этом никто, кроме меня, не знал. В следующее воскресенье Н. С. должна была вести группу и объявить, что я «выполнил свою задачу и пошёл своим путём».

Но именно в этот день, на моей якобы «финальной» встрече, на горизонте второй раз появилась Марина. Она очень хотела отношений, но попалась на классической ошибке. Перефразируя известный афоризм про утку: «Если кто-то выглядит как лидер, говорит как лидер и держится как лидер — он и по жизни лидер».

Людям свойственно обманываться. Но счастье — в неведении. И она поймала меня за ногу — в прямом и переносном смысле.

Марина помогла мне сварить для всей компании глинтвейн, и в благодарность я предложил прогуляться пешком. Мы пошли с Нивок (где проходила встреча на квартире у знакомого) на Дорогожичи, через парк детской железной дороги, где я планировал пересадить её на 550-й автобус до Троещины. Но гуляли мы так долго и задорно, что в итоге поехали на Троещину вместе — между нами вспыхнула симпатия.

И в тот же вечер Марина прямо предложила встречаться. Чтобы женщина сама предложила мне отношения — такого в моей жизни ещё не было! Это абсолютно подкупило. Ведь все отношения что начинал я ничем хорошим для меня не закончились. Теперь — инициатор она. А вдруг получится?

Так моя последняя встреча в клубе стала первой страницей нового этапа. Вскоре мы стали жить вместе. Вместе разрабатывали игры, катались на велосипедах. Прожили мы вместе пять лет. Первую половину — в полном взаимопонимании и с общими интересами. Вот только физическая близость постепенно сошла на нет, уступив место взаимным упрекам и недовольству.

2006

Мама оформила на меня завещание на свою четверть дома. Но подлинные мотивы, цену и значение этого шага я понял гораздо позже.

2007

Осенью 2007 года мы с Мариной окончательно расстались. Общие интересы, с которых всё так красиво начиналось, и которые я считал гарантией от разрыва, нас не спасли. И это, и то, что отношения были больше нужны ей, чего она не скрывала, перевесило другое обстоятельство. Марина запала на меня как на общественного деятеля и харизматичного лидера. А я со временем превратился в обычного «домашнего мальчика», который тихо строит макеты под заказ и разрабатывает настолки. Марина на это не подписывалась. И в итоге пошла налево.

Впрочем, надо отдать ей должное: для своего горячего темперамента (со слов тёщи) она долго хранила мне верность, хотя секс у нас был далеко не огонь. Попытки спровоцировать меня на измену она, правда, делала — однажды вышел весьма забавный случай.

Наш общий друг Женя пришёл к нам поиграть на компьютере в «Блицкриг». Марина предложила мне сбегать за пивом (а это минимум 40 минут ходу). Едва я вышел, она по-быстрому прыгнула в ванну, а оттуда — прямо к нему на колени! На что Жека абсолютно невозмутимо выдал: — Да иди ты в баню, тут фашисты наступают!

Жека рассказал мне эту историю лет через десять. И был дико удивлен, что мне тоже было чем ему симметрично ответить!

Ещё на второй год нашей жизни с Мариной к нам регулярно стала заглядывать его тогдашняя жена Алёна Р., прозрачно намекая на свой романтический интерес ко мне. Приходила она именно тогда, когда Марины гарантированно не было дома. Но все её заигрывания я проигнорировал. Девчонка была красивой, сочной — не спорю! Будь я свободен, и не будь Жека моим другом — я бы своего точно не упустил. Но порядок есть порядок. Возможно, они с Мариной даже сговорились, чтобы потом обвинить меня в измене и с позором выставить. Но если такой план и был — он провалился.

Точно так же Марина несколько раз посылала меня за какой-то ерундой к нашей общей подруге Катерине Д. Сложена та была как спортивная гимнастка — абсолютно в моём вкусе! У нее как назло то спина заболит, то ещё что-то… Но я держался железобетонно: делаю ей массаж (по методике Саши, друга отца) — и строго домой! Облом!

Даже после нашего разрыва Марина попыталась затащить в постель моего близкого друга Сашу из клуба фехтования, когда тот из чистого сочувствия пришёл навестить её после нашего расставания. Но Саня проявил мужскую солидарность, прочёл ей короткую нотацию и указал направление движения.

К тому же тема ребёнка стала для Марины навязчивой идеей. А вторые алименты в мои планы не входили. Я всё больше убеждался, что истинное счастье не в женщине рядом, а в абсолютной свободе — вообще и от алиментов в частности.

Тогда я ещё не понимал, что такой свободы, какая была у меня после расставания с Мариной, в моей жизни больше не будет уже никогда.

Занимайся чем хочешь. Езди куда угодно по всему СНГ. Говори на любом языке, и никто не объявит тебя шпионом. Работай с кем угодно. Не нужно колоть непроверенную дрянь, носить маски, прятаться от бомб и избегать насильственной мобилизации. Золотое было время! А я был вечно всем недоволен и постоянно чего-то боялся. Просто смешно! Знать бы тогда, как меня прижмут обстоятельства годы спустя — я бы радовался каждой секунде того времени.

Окончательно расставшись с Мариной, я решил завязать с любовными поисками. Вернулся в бабушкину квартиру на Ольжича. От всех этих стрессов у меня скакнуло давление, да так, что скорые не помогали. И я решил: «клин клином», и пошел на цигун.

Благодаря тренировкам у ныне покойного Владимира Алексеевича Дягилева силы постепенно возвращались. В определённых кругах этого замечательного Мастера знали не только как специалиста по восточному оздоровлению, но и как серьезного знатока боевых искусств. В восьмидесятых он выступал консультантом при разработке системы ножевого боя для спецназа. К слову, второй мамин муж Саша П. с улицы Блюхера как раз входил в ту экспериментальную группу спецназа! Вот насколько тесен мир.

Я никому не рассказывал, что занимаюсь у Дягилева. Когда в парке любопытные прохожие спрашивали, чем это я занимаюсь, я отвечал: — Да так, гимнастика для суставов, группа здоровья… И вообще, отстаньте, я самый больной человек в мире! Что? Растяжку не так делаю? Да я вообще ходить не должен, идите к лешему!

Моей единственной целью было избавиться от гипертонии. В себя как в бойца я не верил ни на грош, но от самих упражнений получал огромный кайф, хотя в силу природной «деревянности» не мог делать их классически правильно.

Но несмотря на это, я задержался в группе Дягилева надолго. Эти тренировки стали великолепным способом не только сублимировать нерастраченные чувства, но и прикоснуться к чему-то большему, чем собственное «я». После смерти Учителя в 2017 году меня не покидает чувство, что я его подвел. Вспоминая наши долгие беседы у него на даче в Осокорках, я понимаю: он верил в меня значительно больше, чем я сам когда-либо в себя верил.

И вот я снова пришёл в себя и был готов общаться с миром. Собрать новый клуб? На этот раз я пытался искать единомышленников на сайтах знакомств, а не через газетные объявления, как раньше.

Но это оказалась не та целевая аудитория.

26 ноября 2007 года я окончательно решил завязать с сайтом знакомств и поисками участников для психологической группы. Меня доконала очередная знакомая, Софья, которая изо всех сил набивалась в отношения. И вот буквально за несколько минут до удаления анкеты мне совершенно случайно написала Таня Б.

Она изменила всё.

Таня Б. стала моей последней любовью — в том самом глубоком, всеобъемлющем и всепоглощающем смысле этого слова. Она захватила всё моё существо до состояния полного самоотречения. Фактом своего появления Таня Б. буквально обнулила воспоминания обо всех, кто был до неё. Привычка к Марине тоже быстро улетучилась. Я больше не собирался тихо страдать, а перешёл к чрезмерно активным действиям по «спасению» Тани от всех угроз, которые, как мне казалось, обязательно обрушатся на неё, если она не будет со мной.

Раньше, знакомясь с женщинами, я терзался сомнениями: тот ли это человек, стоит ли пробовать? Ни разу в жизни у меня не было такой кристальной ясности и абсолютной уверенности. Я верил на грани фанатизма: потерять её невозможно. В мой мир Таня Б. пришла навсегда — это воспринималось как свершившийся факт.

Внешне она была совершенна: бывшая акробатка до кончиков пальцев. Но это было не просто «всё, как я люблю», а нечто парализующее. Насыщенность этого образа была таковой, что обычное физическое влечение просто отключалось, а вместо него включалось чистое боготворение. В отличие от Лены Х., это не стало поводом для откровенных разговоров или быстрой близости.

Фетиш уровня «Богиня» был лишь приятным бонусом, который я при первой встрече глубокой осенью даже не сразу разглядел. В ней было что-то гораздо большее — в манере говорить, мыслить и даже дышать. Настоящая магия. Она затмила всё, не оставив плотским утехам ни единого шанса.

Мне было 32 года, и эта любовь превратилась в мой личный крестовый поход. Тогда я написал на листе бумаги и приклеил на стену над рабочим столом:

«…Ведь я уже отдан силе, что правит моей судьбой. Я не держусь за свои комплексы и прошлое — поэтому меня нельзя за них зацепить и сбить с пути. У меня нет ожиданий — поэтому я вижу суть и принимаю её как данность. Я ничего не боюсь, ведь самое страшное со мной уже произошло — я родился. И поэтому должен умереть. Я принимаю свои решения перед лицом своей неминуемой смерти. И у меня есть право выбора, личная сила и намерение…»

Я не мог позволить себе быть осенним листом, отданным на волю ветра. Не было времени на пустые переживания и смакование собственных слабостей — только на путь сердца, на полную открытость и искренность. Ведь умереть можно в любой момент. И самое страшное — уходя, осознавать, что ты не был безупречен в своём последнем чувстве.

Вы не подумайте, что моей жизни в то время что-то угрожало, вовсе нет. Дело в понимании. Встретив Таню Б. я наконец по настоящему осознал, что у меня нет времени на ерунду, которой я занимался всю жизнь.

Чувство действительно было невероятным. Эмоциональная близость поражала. Наши словесные пикировки напоминали чемпионат мира по шахматам, где каждая фраза, взгляд или жест становились взвешенным ходом.

Знай я тогда, что она так держится со всеми, было бы легче. Но даже её простое телефонное «Привет … !» стоило дорогого.

С тех пор я много лет называл уменьшительно-ласкательно всех приятных мне женщин — просто чтобы вернуть то ощущение.

Но была одна ключевая проблема: я умел терять любимых, умел смиряться с поражением, но абсолютно не знал, как их завоевывать и быть счастливым! У меня всё получалось только тогда, когда я интуитивно считал женщину ниже себя — по интеллекту, способностям или жизненному опыту.

А Таня Б. была РАВНОЙ.

Мне было банально стыдно заводить с ней разговор о своих фетишах. Опыта отношений по любви, да ещё с равным по развитию партнёром, у меня не было. Опыта борьбы с более успешными конкурентами — тем более. Я уже молчу про бывших мужей. Хотя меня в то время ещё пыталась шантажом вернуть Марина: «Или возвращайся, и всё будет по-другому — даже секс, как ты любишь. Или я уйду к другому. Он пьёт, но ты же пойми, часики тикают…»

В общем, с Таней я начал совершать ошибки, как неопытный юнец. Где нужно было проявить выдержку и подождать — я летел сломя голову. Где надо было сказать — молчал. Где промолчать — болтал без умолку.

Зачем я спешил? Потому что с Таней Б. я впервые остро ощутил, насколько быстротечна жизнь и как мало у нас времени, чтобы дать любимому человеку всё. Мы не молодеем. Никто не знает, сколько нам отпущено. И пока моё будущее не стало прошлым, пока я активен, могу дарить радость и не напрягать болячками, мне хотелось использовать каждую секунду. Чтобы взлететь обоим — так высоко, чтобы уже никогда не упасть.

Я нашёл то, что казалось невозможным потерять! Мне хотелось излучать силу, чтобы согреть её. Нужно было просто быть рядом в нужные для неё моменты. Но я эгоистично хотел, чтобы и она была рядом в нужные для меня моменты — а моя жизнь с момента встречи превратилась в один сплошной такой момент. И я требовал определенности там, где стоило просто замереть и подождать.

Так вместо шанса на любовь всей жизни от Тани Б. у меня осталась одна-единственная фраза: — Тебя в моей жизни стало слишком много…

Я любил её так, будто спасал весь мир. А спасать нужно было себя от самого себя.

Но отсутствие опыта не оправдывает ошибок. Я понял, что такого чувства в моей жизни больше не будет. Да и какой дурак станет верить чувствам после такого фиаско? С тех пор меня больше не было «слишком много» ни для кого.

И всё же я продолжал двигаться дальше. Писал философские статьи, как сумасшедший гонял на тренировки, знакомился с людьми и сублимировал нерастраченное тепло.

Желание отдать чувства, предназначавшиеся Тане Б., было настолько сильным, что я вцепился в первую попавшуюся возможность и начал её «осчастливливать». Так в мою жизнь вошла бизнес-вумен Ярослава. Ей, как в известном фильме, нужно было выйти замуж и родить ребенка — строго по бизнес-плану и в установленный срок. Мы были квиты: у неё — план, у меня — сублимация. Каждый из нас не любил партнёра, просто забирал из отношений то, что ему требовалось.

Однако прагматичная философия Яси меня откровенно бесила. Она верила, что всё в этом мире измеряется деньгами, а высокий статус оправдывает любое поведение. На мои философские аргументы она лишь парировала: — Если ты такой умный, то почему такой бедный? (По сравнению с ней).

Но как ни парадоксально, именно она познакомила меня с творчеством авторов, определивших мою судьбу.

Пытаясь найти причины своего поражения с Таней Б., я увлекся этологией — наукой об инстинктах поведения. Книга Олега Новосёлова «Женщина. Учебник для мужчин» на тот момент дала мне «исчерпывающее» объяснение не только этой драме, но и вообще всем моим прошлым неудачам. Однако это знание не стало для меня силой — напротив, оно окончательно добило остатки надежды. Автор весьма аргументированно подводил к суровому выводу: «Нормальный мужчина всегда выбирает качественных женщин. Но качественные женщины достаются только альфа-самцам. Альфами не становятся, ими рождаются. А ты — не альфа, вот почему».

И я принял эту теорию на знамя. Но не как повод для обиды на женщин, а как наглядную демонстрацию того, чему именно я проиграл — Эволюции. А проиграть законам природы не стыдно. Это стало финальной точкой моего поиска. Но вместо женщины я нашел «истину» про самого себя. Она оказалась страшной, но ставила необходимую точку в метаниях. И показывала: нужно использовать то, что само идет в руки, а не гоняться за призраками.

Тем не менее, 2008 год стал для меня самым успешным в финансовом плане. Такого дохода у меня не было ни до, ни после. На меня начали работать подрядчики, я разработал свои лучшие настольные игры, купил велосипед, который стоил как автомобили некоторых моих знакомых (этот вел со мной до сих пор). Я стал частым гостем в ресторанах, потому что обязан был соответствовать уровню Яси.

В том же году я в последний раз побывал в Могилёв-Подольском, куда рванул после очередного скандала с Ясей, чтобы снять стресс. Меня искренне поразило, что от моей прежней любви к Наташе не осталось и следа.

Это навело на странные мысли: а когда я был настоящим? Когда любил её в 1994-м — или сейчас?

Когда я предал себя?

И будет ли то же самое с памятью о Тане Б.?

Я поднялся на холм, откуда открывался вид на Молдавию, и выполнил комплекс «24 формы». Так я поставил точку в той древней истории — пусть с огромным опозданием, но забрав назад всю энергию, которую рассеял в том пространстве четырнадцать лет назад. И эта энергия частично заполнила пустоту, оставленную Таней Б.

Тогда же в мою жизнь вошли замечательные друзья — Наташа В. и Максим Г., торговавшие велосипедами в магазине «Зенит-Спорт». Я помогал им с товаром по дружески, и они доверили мне магазин на две недели, пока сами уехали в Крым снимать клип Анна-Мария «Это не финал».

И это действительно был не финал.

Подготовка к открытию филиала компании входила в завершающую фазу. Я набрал невиданную для себя физическую форму, хотя с детства считался абсолютным бездарем в физкультуре, а в боевых искусствах — тем более. Это стало возможным благодаря отрешенности, пришедшей после потери Тани Б. Я переставал бояться боли и пропущенных ударов. Я искал этой боли. Я её жаждал. И я её заслуживал: каждый пропущенный удар карал меня за собственную неполноценность и совершенную ошибку. И никакая физическая боль не могла утолить вину перед самим собой.

«Пусть сердце моё — как цветок без кожи. Но это всего лишь тело, мой Боже…» — написал я тогда на стене.

Оставалось только держать строй.

Кто знает, каких высот мы могли бы достичь с Таней Б., если даже одни воспоминания о ней давали такой мощный импульс! Но мне одному всё это было просто не нужно.

После очередного скандала с Ясей я потерял бдительность и упал с велосипеда прямо во дворе, сломав плечо. Темп жизни мгновенно сбился, заказы по макетам были упущены. Я потерял полгода, пока рука немного не восстановилась и я снова смог держать аэрограф. Открытие филиала тоже отложили.

2009

Весной, после пятой попытки разбежаться (четыре раза Яся уговаривала меня вернуться), мы расстались окончательно. Расставаться было жаль — как с убыточным бизнесом, в который вложено слишком много.

Яся быстро переключилась на моего друга детства Лёню, который как раз искал «девушку с квартирой». Мой замысел «красивого и воспитательного ухода» провалился.

Тактически Яся выигрывала благодаря упрямству. Из-за жестких требований родственников в детстве она боялась не оправдать ожиданий и потратила все силы на то, чтобы состояться. Но её жизненный опыт и статус были единственной опорой. Принять чужую точку зрения для неё означало отречься от самой себя.

Само существование рядом человека с иным мнением воспринималось ей в штыки. Все силы она тратила на то, чтобы доказать мне мою несостоятельность — просто потому, что я имел наглость иметь собственное мнение при сравнительно более скромном бюджете.

Какие выводы я сделал из этой истории?

Нельзя сходиться с людьми в состоянии аффекта и из сублимации.У каждого своя правда.Количество подаренных чувств не превратит Ясю в Таню Б.Покупка двух одинаковых велосипедов — лишь иллюзия единства.Если любишь безответно — не заводи другие отношения, даже если на тебя вешаются.Мне было искренне жаль Лёню. Я никогда раньше не терял друзей детства и не знал, как вести себя в таких ситуациях. Но точно знал одно: Наша дружба закончена.

Но жизнь преподала урок и ему. Если бы он не поспешил, мы с Ясей всё равно расстались бы, а через полгода я познакомил бы его с совершенно другой дамой — при особняке, роскошной машине и прочих достоинствах, о которых Яся могла только мечтать.

В итоге мы с Лёней перестали общаться. Он так и не заработал как хвастался 2 миллиона долларов за 8 месяцев, профукал с Ясей её деньги, она потеряла квартиру, он получил вторые алименты и они с треском расстались.

А как я отреагировал на потерю единственного друга детства? Сменил имидж: купил длинное приталенное черное пальто и элегантные чёрные берцы в стиле «Матрицы».

Как же мне хотелось вернуться в ту пятницу, 28 ноября, к универмагу в Дарнице — именно в этом длинном пальто и темных очках, а не встречаться с Таней Б. впервые в клеёнчатой курточке с рыжей «собакой» на шее!

И я возвращался.

Каждый год 28 ноября я старался приходить на то самое место. Выпить кофе, пройти по ночному парку Победы с красно-чёрной розой в руке. Мысленно рассказать ей, чего я добился за это время, что потерял, куда иду и во что верю. Главное — смотреть строго перед собой, чтобы не разрушить иллюзию её присутствия, практически ощущая шорох её длинной шубы рядом. Мы выглядели бы невероятно красивой парой — как Нео и Тринити, пришедшие положить конец Матрице…

Таня Б. давно жила своей жизнью. Я же, смотря какой-нибудь фильм, часто ловил себя на мысли: «Вот бы обсудить это с Таней». Делая новую игру, представлял: «Понравится ли она её сыну?» Катаясь на велосипеде, хотел видеть её рядом. Она была со мной, что бы ни делало моё тело.

По настоянию Владимира Алексеевича я занялся упражнениями с шестом, что полностью восстановило моё плечо. А по собственной инициативе начал осваивать тайцзи с мечом. Процесс был болезненным, но физическая боль отлично отвлекала от тоски по утраченной любви и разрушенной дружбе.

На пике усталости, стоя в любимом парке у любимого дерева, я ощущал одинокую слезу на щеке. Ту самую лёгкую грусть. И вселенную на кончике меча.

Я находился на пике как геймдизайнер и макетчик, работая с удвоенной силой. Теперь мне нужно было соответствовать уровню даже перед своей «внутренней Ясей», а она была безжалостным критиком. Хотелось таких достижений, чтобы все Яси утерлись. Но главное — чтобы быть достойным памяти о Тане Б.

В мою жизнь входили новые люди: Ольга Я. из Одессы, Лена К., Диана М., Наташа Л…

Но гештальт по Тане нужно было закрывать.

Осенью 2009 года судьба свела меня с Таней Ш. Она обладала потрясающей спортивной растяжкой, ездила на премиальном кроссовере, жила в четырехэтажном особняке под Киевом и страстно жаждала внимания. Ей нужно было поднять самооценку после тяжелого развода. А мне — отдать кому-то ту нежность, которой была достойна Таня Б.

Мы дали друг другу всё, что смогли, и расстались, когда наше время вышло — с глубоким уважением и достоинством, оставшись добрыми друзьями. (См «Здравствуй, дорогой бывший друг»).

Ведь главная проблема была не в потере этих женщин. Главный ужас порождался безысходностью: Я не «альфа». А поэтому не могу быть достойным своей мечты.

12. А. — значит Ангел

2010

Запомнился пиком деловых инициатив в компании по производству настольно-печатных игр в России. А также моим визитом в одну известную IT компанию по производству компьютерных игр в Минске. Основной целью которого была возможность создания бумажной игры по мотивам компьютерной для взаимной раскрутки обоих продуктов. Я считал, что совместный проект принесет пользу обеим компаниям.

Учитывая, как меня принимали, то если бы захотел — меня бы взяли в отдел на минималку с переездом. А потом доучил бы что надо, и был бы в команде геймдизайнеров ведущей компании. Но только альтернативно одаренный чел на моем месте, уже занимаясь двойным любимым делом, имея дома больше денег и перспективу открытия настольной фирмы в Киеве, где я знаю почти все, переехал бы в Минск в абсолютно новую для себя сферу с риском все потерять и там не сработаться.

Был у меня стереотип: у кого трояк по математике — в IT делать нечего. А там — дедлайны и конкуренция. Какой я работник в условиях стресса — уже известно. А для трезвой оценки рисков и поддержки рядом не было никого, ради кого стоило бы рискнуть. К тому же, я не мог подставить своего шефа тем, что уйду от него в момент переговоров, когда он мне доверие оказал. А решать надо было быстро. Тот визит — был первый и последний шанс войти в IT без напряга. Но это был выбор без выбора.

Но и личная жизнь не стояла на месте. Летом я познакомился в сети с Наташей К. Она оказалась интересным собеседником, любила дружить, играла с детьми и гостями в настолки, была разведена и хотела верить в большую и светлую любовь. Я ощущал свое интеллектуальное превосходство над ней, но чисто физически меня к ней тянуло так, что не было никакой возможности разобрать, были ли там другие чувства. К тому же, она была неуловимо похожа на Таню Б.

Таня Б. и Наташа К., как оказалось позже, были ровесницами. Занимались в юности акробатикой, и даже учились в одной школе в параллельных классах.

Но чувствовал я себя с ними совершенно по-разному.

С Таней Б. хотелось быть лучшей версией самого себя. При чем это совершенно не требовалось. Даже когда больно, плохо и депресняк, в её присутствии включались совсем другие процессы. Последнюю улыбку, последнее теплое слово — хотелось подарить Тане Б. Это никак не было связано с надеждой на секс или отношения. Они между нами остаются невозможны даже на дату написания этого текста. Это не требовало каких-либо усилий с моей стороны, это просто включалось. Как свет.

С Наташей К. — мне казалось, что нужно постоянно казаться лучше, чем я есть. Держать планку. Соответствовать. Я чувствовал себя комфортно, только имея преимущество. Но поскольку деньгами и квартирами был не богат, приходилось выруливать за счет нестандартного поведения, перспектив, в которые на момент знакомства еще верил, интеллекта, и знания психологии.

Постоянно подчёркивая свою востребованность у других, Наташа К. выставляла завышенные требования к отношениям. Настолько, что в её присутствии я начинал оправдываться за свои недостатки! Сдавая самого себя в разговорах, за которые мне было потом тупо стыдно. После каждого из которых хотелось оправдываться еще больше!

Напряжение накапливалась, как снежный ком. А со временем, поскольку я из-за накопленного стресса стал менее внимательным, она стала переигрывать меня и на интеллектуальном поле. Что сделало наше общение для меня невозможным. Поскольку я утратил все свои преимущества. Чтобы оставаться значимым для Наташи К., нужно было радикально менять свою жизнь. Чтобы не заниматься мазохизмом, ведь менять я ничего не собирался, я отдалился от этого зеркала, коим было наше общение. В этой партии больше не было сильных ходов. Любой ход приводил к ослаблению моей позиции. Т.е. показывал настоящего меня всё больше, который был ни разу не рыцарем и ни разу не альфой. А с Наташей К. позиционирование — это всё. Она играет по правилам мира. А мир таких как я ест на завтрак и не давится.

И я решил не воевать за проигранные позиции.

Не каждый может стать победителем. Но остаться непобежденным — гораздо проще, нужно просто не лезть туда, где «не тянешь». В таких ситуациях нужно действовать как в казино, хороший игрок всегда знает, когда нужно встать из-за стола.

Если переспать с симпатичной женщиной — она всегда будет меня сравнивать с другими. И я стану «одним из многих». В то, что я смогу стать лучшим — не верю, потому что всегда есть кто-то сильнее и лучше. И этот кто-то всегда появляется в самый неподходящий момент, потому что вселенная особенно любит анекдоты, когда я начинаю влюбляться.

А если не переспать — я останусь, возможно единственным, кто не переспал, хотя мог бы. Так больше шансов запомнится. Почему это так важно? Каждый оставляет след в истории, как может. Пока меня помнят — я существую.

Окно возможностей для развития интимных отношений было в первые полгода нашего знакомства с Наташей К. Тот мудрый рыцарь — философ в чёрном плаще с грустинкой в глазах, коим я себя изобразил, похоже, вызвал симпатию. И она была не против.

Но лечь в постель мешал принцип!

Мне не нужна женщина, которая вместо того, чтобы стараться быть нужной мне, постоянно доказывает, как она нужна другим мужчинам! И чтоб не слушать о вожделенных альфачах из Турции, я превентивно перевёл ее в статус друга. И единственная моя сила была в том, чтобы встать и уйти, когда у нее заблестят глаза.

Некоторые женщины создают себе скандальную репутацию, чтобы любой ценой продолжать оставаться в центре внимания. Но так уж и любой? Вернее, представляют ли себе они последствия своих действий, цену этого пиара?

Я представитель «старой школы», в которой ХОРОШИЙ ТОВАР В РЕКЛАМЕ НЕ НУЖДАЕТСЯ. Поэтому для меня более чем странно, когда хорошему товару некий безумный маркетолог делает рекламу грязным антипиаром. Маркетолог поступает верно только в одном случае, если пытается продать этот товар не мне. Т.е., у него задача изменить целевую аудиторию товара, в надежде успеть за более респектабельными игроками рынка. И теперь он смотрит как на говно на всех, кто не готов вынуть из кармана указанную им цену по первому требованию. Даже если цена невероятно завышена.

Когда я работал менеджером по продажам, нас учили обращаться с КАЖДЫМ, даже случайным посетителем компании как с потенциальным клиентом. Создавая ему обстановку уважения и комфорта. Пусть он сейчас не имеет средств оплачивать наши услуги, или купить наш товар. Но покинув наш офис, он как минимум расскажет о нас своим богатым друзьям. Как максимум — разбогатеет сам, и придёт потом именно к нам. Так поступают в компаниях, работающих на перспективу. Никто не знает, как изменится ситуация завтра. Бывает, люди теряют свои состояния за один день. Но деньги ведь не растворяются в воздухе. Покидая один карман, они переходят в другой.

Чтобы доказать Наташе К., что я тоже кому-то нужен, я демонстративно познакомился с А.

В одну попытку.

За 24 часа.

Но у А. обнаружилось совершенно удивительное свойство, так мне тогда необходимое: в ее присутствии я напрочь забывал о своем животном начале!

И бонус: с А. я переставал думать о Тане Б.!

А. прекрасно своим присутствием справлялась с этой зияющей пустотой.

Она никогда не говорила, что любит меня.

Но стала обо мне заботится.

Помножила на ноль все мои предыдущие страдания, что… были для меня источником сил…

Такой ценой А. меня стабилизировала. «Остановила», как когда-то сказала Н. С. Вот только превозмогать и доказывать стало больше

нечего,

не для чего,

и некому.

А. никогда не говорила, что отсутствие животной страсти ее беспокоит. Поначалу это было непривычно и некомфортно. Местами посещали мысли о Наташе К. Но в долгосрочной перспективе, когда я из-за многолетнего накопленного стресса на время утратил желание заниматься сексом (не физическую возможность, а желание. Это называется психологической импотенцией), на наши отношения с А. это… Тадаммм… никак не повлияло!

Но будь моим партнёром Наташа К., — летел бы я дальше, чем видел, как раз по причине отсутствия секса. Ведь мне было прямо заявлено: секс и здоровье — это синонимы. Если его нет с мужем — он будет на стороне. Если его недостаточно с мужем — он будет на стороне. А для меня это неприемлемо. Дело не в морали. А в гордости. Никогда не буду вторым. И даже первым, если знаю, что есть второй. Только единственным. Не потому, что звучит красиво. Просто не умею я в конкуренцию, не обучен.

А. я не изменял физически никогда. И это окупилось. Оказалось, что А. — самый верный и не требовательный человек из всех кого я знал. Вот только увидеть я это смог далеко не сразу.

Итак, память больше не давала сил. А новые знакомства с приходом А. стали бессмысленны.

Почему?

Самый страстный секс на пике физической формы — у меня уже был (Таня Ш.).

Самая яркая любовь, как я ее понимал — тоже (Таня Б.).

Зачем портить впечатления?

К тому же, причина, из-за которой секс не стал отношениями, а любовь была в одни ворота — никуда не делась.

Я оставался прежним.

Тогда я стал жить по инерции. Но расслабляться было нельзя!

Поэтому майдан 2013 стал для моей жизни столь разрушительным.

Самое страшное — не импотенция, а страх быть вторым. Я выбрал А. как убежище, жертвуя страстью. Так я стал ценить покой и уважение больше, чем любовь, страсть, секс или успех.

13. Кому - майдан, а кому - вынужденная самоизоляция

13. Кому — майдан, а кому — вынужденная самоизоляция

Итак, мальчики и девочки, 2013-14

Майдан.

Вот уж точно: количество свободы в мире — величина постоянная. И если её становится больше у кого-то одного, значит, у другого её ровно на столько же убывает. Кто ездил в Европу — до 20 года еще погуляет. А я свою свободу к тому моменту уже потерял, ведь мои ключевые друзья, партнёры и коллеги находились в Москве и в Крыму.

Самолёт моей жизни сорвался в крутое пике. Хронический стресс только усиливался с каждым днём. Пошли тяжелые конфликты с друзьями и родственниками. Проекты по настольным играм окончательно навернулись. Фирму в Киеве уже никто и никогда не откроет.

Попытки найти компанию по изданию игр в Украине успехом не увенчались из-за специфических особенностей рынка: штатный разработчик, который следит за мировыми трендами и «пожарно» закрывает пробоины в линейке продуктов, им оказался просто не нужен. Печатать проверенный лицензионный западный продукт оказалось выгоднее.

Перспективу Европы или США я даже не рассматривал — геймдизайнер должен зажигать людей своими идеями, а для этого его английский обязан быть безупречным. Я к такому не готовился. К тому же до последнего теплилась надежда на собственный проект, что я делал параллельно с заказными настолками — я всё ещё пытался как-то рулить своей жизнью.

Тогда я окончательно осознал необходимость перехода в IT.

Прошёл несколько собеседований на позицию геймдизайнера, но драгоценный момент был упущен. Требования к кандидатам взлетели до небес, а возраст под сорок лет явно не прибавлял конкурентоспособности.

Декабрь 2015

Мой вынужденный переезд из бабушкиной квартиры в Киеве в мамин дом в области спровоцировал телефонный звонок отца (с которым мы иногда общались исключительно из-за бабушки). Его волновал вопрос: почему так быстро заканчиваются деньги, которые он высылает бабуле?

Я сказал ему чистую правду: бабушка относит в местную церковь очень солидные суммы и даже официально получила «Диплом активного жертвователя на постройку храма».

Не признаться было нельзя: иначе отец подумал бы, что это я сижу на шее у престарелой бабушки и проедаю его переводы, после чего просто перестал бы ей помогать. Я-то себя обеспечивал, но помогать бабуле финансово в тот момент уже не мог — заказов по макетам становилось всё меньше, ведь почти все мои заказчики остались в России.

Тётя Ира тогда прямым текстом заявила мне, что на Ольжича меня вообще никто не звал. Но пообещала: бабушку из квартиры забирать не будут, если я добровольно перееду к маме. И я смогу спокойно приезжать и навещать её.

Мне пришлось съехать. Однако двоюродная сестра уже на следующий день сменила в квартире замки, и я даже не смог толком попрощаться с ещё одним важным для меня местом. Ведь по нашей договорённости, когда я уезжал, бабушка должна была оставаться дома, и я уже спланировал, когда приеду её проведать. Но её тут же забрали в Ирпень к тёте — в комнату покойного дяди Толи.

Квартиру на Ольжича родственники сначала сдавали, а в 2022 году сквозь зубы признались, что продали. Зачем было это скрывать? Мне всё равно по закону там ничего не причиталось.

Друзей в городке, куда я переехал, у меня не было, а тем более — единомышленников. Так началась моя длительная вынужденная самоизоляция. Для знакомых, кто остался в Киеве, я оказался фактически потерян — слишком далеко.

Ира С. к тому моменту уже вышла замуж за россиянина, уехала в Москву, а затем вместе с ним отправилась куда-то за границу. Так что друзей, с кем можно было бы просто сесть и вспомнить былое за чаркой, вокруг больше не осталось.

С переездом ушла в прошлое и возможность полноценно делать комплексы с шестом и мечом. В любимом парке на Дорогожичах на мои практики никто не обращал внимания: там хватало и густой растительности, и всевозможных любителей — цигунистов, йогов, толкинистов, среди которых можно было легко затеряться. А в мамином огороде этим заниматься было просто негде — кругом одни грядки. Да и соседи поймут неправильно: у частного сектора своя, особенная психология. Ездить в лес за 5 км на велике? Но кого я там встречу?

На местном стадионе удавалось делать только стандартный комплекс ОФП, и никаких цигунов. Народ в маленьких городках задаёт слишком много вопросов. Любой нестандарт в поведении местная публика воспринимает как личный вызов и тут же пытается на практике доказать, что бокс лучше. А я занимался боевыми искусствами всегда ради психотерапии и медитации, а не для того, чтобы кому-то что-то доказывать.

К тому же каждый мой выезд на стадион превратился в тяжелую беседу с мамой на тему бесконечного ремонта и огорода. В частном доме «лопатотерапия» и вечная стройка — единственное времяпрепровождение. Потому что работа не заканчивается никогда. В воздухе висело молчаливое осуждение: мол, нечестно, что мама целыми днями вкалывает на огороде до седьмого пота, пока я тут палочкой часок в своё удовольствие машу. Да и брат, когда жил здесь, при всей своей спортивности походами на стадион себя не баловал.

Иногда я всё-таки вырывался на стадион. Но в целом… прощай, любимая зарядка, излишество большого города. Мне будет тебя очень не хватать.

2016

2016 год стал окончательным концом команды, работавшей над моим проектом. И маркером предательства второго моего лучшего друга — Саши из клуба исторического фехтования, с которым мы вместе создавали это дело.

Он нашел удобный повод уйти в самый трудный, критический для меня момент. Именно тогда, когда никаких иных перспектив и надежд больше не оставалось, а впереди ждала лишь унылая работа на дядю до скончания века.

Я катастрофически терял свободу. А что для человека моего склада может быть хуже потери свободы? Тем, кто её никогда не имел, этого не понять.

Я, видите ли, по его мнению, «начал ныть» и вести себя так, будто «мне все должны». Но кто вообще запомнит меня за моё молчание?

У Сани были такие же проблемы с женщинами. И когда я изучал Новосёлова, я поделился с ним этой теорией. Но на него она произвела обратный эффект: Мы почти ровесники, но он, не взирая на возраст, пошел в АТО добровольцем. А когда вернулся — напрочь забыл, сколько соплей я утирал ему из-за его бесконечных любовных драм — ещё до того, как он решил окончательно доказать себе, что он «альфа-самец». А когда искренняя поддержка и банальное человеческое плечо понадобились мне, он просто отрезал: «Ты не мужик и не гражданин».

Вот только сам поступил абсолютно не по-мужски — порвал отношения по переписке, а не лицом к лицу, с человеком, которого знал двадцать лет и которому когда-то клялся в вечной дружбе. Хотя я его об этих клятвах никогда не просил.

Он и из нашего общего проекта вышел молча, предварительно поудалял и заблокировал меня во всех социальных сетях. Не веришь больше в проект? Скажи честно: «Я хочу выйти». Но причём здесь дружба?

Так окончательно ушла в прошлое последняя возможность заниматься любимым делом в кругу единомышленников. Которые на поверку оказались ни разу не единомышленниками.

Говорят, Бог убирает из нашей жизни людей, потому что слышит их разговоры за нашей спиной. Возможно. Но мне от этой мудрости ничуть не легче, ведь когда тебе за сорок — друзья уже сами собой не «заводятся». А идти ради поиска новых боевых товарищей на войну, чтобы потом потерять их в бою — в чём смысл? Или себя там потерять.

Но мёртвому друзья уж точно не нужны.

2017

В 2017 году я выполнил свои последние заказы по макетам. В условиях обострения отношений с Россией найти новых клиентов мне так и не удалось — несмотря на совершенно новый сайт, который я разработал с учетом требований SEO. Вторая любимая работа — минус.

Тогда я окончил курсы тестирования ПО.

Но на работу меня всё равно не взяли — несмотря на то, что у меня было, без преувеличения, лучшее резюме на всем курсе. Им даже пришлось вернуть мне деньги за обучение по договору, поскольку я предоставил неопровержимые доказательства что их программа по трудоустройству не работает.

Зато моя племяша Алиса, случайно узнав от меня на семейной встрече, что тестирование — перспективная тема, через нужные связи быстро зашла на IT-фирму вообще без какой-либо подготовки. И вскоре она — начальник отдела тестирования. Ездит по заграницам и регулярно светит в соцсетях фотками в бикини. Что тут сказать… Молодец, Алиса!

Я же оказался в ситуации, когда вокруг не осталось ни друзей, ни видимых перспектив.

Оставалась единственная радость — А. жила в том же городке. Всё свободное время мы проводили вместе. И если бы не она — у меня к тому моменту окончательно поехала бы крыша. Но один человек, даже самый хороший, объективно не может заменить собой целый мир. И я всё ещё пытался заводить новых друзей.

Вот только из этих попыток выходило нечто совсем иное.

Перед Новым годом 2018 занесло меня в театр. Когда я увидел в либретто её имя — я даже не знал, как она выглядит. Сижу в зрительном зале — а в голове сам собой рождается готовый сюжет. Я много лет не писал рассказов, а тут вдруг — на тебе!

Но писать про балерину ничего не зная об их жизни казалось глупостью. И я решился написать этой женщине напрямую. Без каких-либо планов «присвоить». Просто из чистого творческого интереса.

Её звали К.

К. оказалась невероятно живым, глубоким и искренним собеседником. Она как раз разошлась с мужем-танцором, коротала одинокие вечера с бокалом вина и много размышляла о жизни. А тут я — словно чёрт из табакерки: — Привет, я рассказ пишу. Про балерин. Хочу узнать из первых уст про вашу реальную жизнь.

Я общался с ней легко — как с интересным, но временным попутчиком в ночном поезде. Но вдруг в процессе разговора она назвала своё второе имя, которое знали только самые близкие люди.

Оказалось, у нас много общего. Нас воспитали бабушки, мы были неизлечимыми идеалистами, и у обоих на тот момент не было настоящего друга. Она доверила мне массу интимных подробностей своей жизни. Мне еще никто и никогда так не доверял из всех, кого я знал.

Как именно начался тот разговор о фантазиях — я уже и не вспомню. К. фактически бросила мне вызов: — А эротическую сцену написать сможешь, «писатель»?

Я никогда раньше этим не занимался. Но подумал: а почему бы и нет? Это ведь не измена. Я же не испытываю при этом ничего физического. Я просто вложил в текст те мысли, которые обычно привык глубоко прятать. Мои руки были на клавиатуре, а не в штанах.

Но К. откликнулась на этот текст настолько ярко, что я был попросту потрясен. И не в плане своего эго, а в фундаментальном смысле:

разве оргазм по переписке вообще возможен?!

Она могла бы промолчать. Но искренне поблагодарила.

К. увидела во мне что-то такое, чего я сам о себе не знал. Она полностью доверилась. И нужно было забить на то, что ночные электрички уже не ходят, а просто лететь к ней.

Но я испугался, что эта встреча напрочь изменит меня. Разрушит мою хрупкую стабильность с А. Мой маленький, понятный, предсказуемый мир. А удержать К. я всё равно бы не смог — ведь мне в таком всегда не везло.

Мечта о балерине — это же из детства! А мечте нужно соответствовать. Быть в реальной жизни таким героем, каким ты всегда мечтал себя видеть. Я решил, что ей рядом нужен кто-то круче, чем я.

И отступил.

Но так до конца и не понял, чем же эта история могла бы стать на самом деле.

Может показаться, что я затронул в ней что-то очень глубокое, а потом бросил одну в уязвимом положении. Но я действительно не знал, что будет правильным — действие или бездействие. Она могла воспринимать происходящее гораздо проще, чем я. А я за свою жизнь уже слишком часто попадал впросак из-за желания ускорить события.

К тому же, как я мог к ней приехать, если у меня в тот момент не было денег даже на банальную бутылку коньяка? И что — я должен был ей в этом признаться?

Я предложил ей дружбу. И наша переписка со временем естественным образом сошла на нет.

Но если когда-нибудь у нас появится возможность просто выпить вместе по бокалу коньяка, посмеяться над этой странной историей — или, наоборот, молча отпустить её, — я был бы искренне рад. Без флирта, вирта, обид и ожиданий.

А серьёзно? Я бы ни за что не перевёл это знакомство в реал!

Безработный и балерина — непересекающиеся вселенные.

Кем должен быть мужчина, способный надолго заинтересовать балерину?

Олигарх.Великий спортсмен. (Интересно, кстати, почему Брюс Ли в своё время не выбрал балерину?)Киану Ривз.Илон Маск.Кто-то с харизмой на уровне мифа.Другого она просто не выберет. A если захочет кого-то соблазнить — соблазнит кого-то из «смежных» профессий: музыканта, дирижёра, хореографа, модельера или композитора. В самом крайнем случае — директора клининговой компании, которая натирает паркет в её театре.

Балерина — это бренд. Статус. Будь я сам балериной, я бы так и сказал: «Я слишком много в себя вложила, чтобы размениваться на тех, кто хочет примазаться к моей славе, даже не понимая, что такое 12 часов ежедневной пахоты на износ. Я их презираю. Мое время стоит дорого. Очень дорого».

Удержать рядом с собой балерину — это ведьмацкий контракт. А я — не ведьмак.

Самое страшное — это не потеря очередной работы. А полная утрата внутренней свободы. Я выживал, находя покой с А. И цеплялся за собственную значимость через воспоминания.

14. Памяти бабушки и "раб лампы"

2018

Умирает бабушка, Валентина Ивановна.

В Ирпене.

У двоюродного брата возникло подозрение, что она умерла от передозировки седативными препаратами. Если это правда, возникает странная тенденция: это уже четвертый человек в нашей семье, который уходит из жизни из-за медикаментов.

Я же убеждён, что бабушка умерла от тоски. Это чувство преследовало её всю жизнь…

…В 1930-е годы бабушка жила в Москве, в общежитии на Головановском переулке, 14. В школьные годы она дружила с парнем по имени Женя. Он увлекался электроникой и занимался в радиокружке. А она просто сидела рядом с ним на табуретке, пока он колдовал над проводами. И могла ни о чём не говорить — потому что для неё и так всё было предельно ясно.

Бабушка много рассказывала мне об этом, всегда подчёркивая: дедушка Юра был отличным мужем и прекрасным семьянином, но настоящая Любовь выглядит именно так. Их чувство с Женей было абсолютно взаимным. Они планировали пожениться, но началась война. Женя ушёл на фронт. В 1941 году его семья получила сразу две похоронки: «Убит и похоронен под Коростенем».

Через год бабушка вышла замуж за дедушку Юру. В 1943-м родилась тётя Ира.

А когда война закончилась — вдруг появился Женя! Живой. Оказалось, он попал в немецкий плен, а после освобождения — в советский фильтрационный лагерь. Иван Иванович, имея серьезные связи в партии, сумел его оттуда вытащить.

Женя пришёл к ней и сказал прямо: — Валя, я люблю только тебя. Разводись!

Но бабушка отказалась — чтобы не портить репутацию своего отца, партийного работника. Разводы в семьях советских госслужащих в те годы могли поставить крест на любой карьере.

Женя тогда женился на их общей подруге Рае и остался жить в Москве. А Иван Иванович вскоре получил новое партийное распределение — в Киев.

Семья переехала. Сначала им дали комнаты в бараках возле Кирилловской церкви. В 1961 году, во время Куренёвской трагедии, эти бараки полностью затопило. На их месте потом построили школу. После трагедии семье выделили трёхкомнатную «сталинку» на Вышгородской, которая числилась за дедом Иваном. А уже позже — двухкомнатную квартиру на улице Демьяна Бедного (Ольжича), числящуюся уже за бабушкой и дедом Юрой.

О профессиональной карьере и увлечениях бабушки могу сказать немного. В детстве она мечтала стать балериной, но не прошла по здоровью — подвёл вестибулярный аппарат. Сорок лет она проработала учительницей младших классов, а затем еще около десяти лет — в отделе кадров на заводе «Генератор».

Бабушка всю свою жизнь любила только Женю. Они продолжали дружить семьями, она регулярно ездила к ним в гости в Москву. Бабушка тосковала по Москве и по тем временам, когда они с Женей были молоды и рядом. Уже после смерти дедушки Юры умер и Женя. И бабушка, которая всегда выглядела значительно моложе своих лет, буквально за пару лет сдала и превратилась в глубокую старушку.

Когда родственники забирали её с Дорогожичей, она плакала и цеплялась за дверные перила — об этом мне потом рассказывала соседка. Зачем пересаживать старое дерево?

А когда я приезжал к тёте Ире в Ирпень проведать её, бабушка отводила меня в уголок и тихо шептала: — Забери меня отсюда, мне здесь очень плохо…

Но куда я мог её забрать? В мамином доме главными хозяевами были мама с братом. А мама всю жизнь считала бабулю виновной в их разводе с отцом.

Тётя Ира уверяла, что бабушке в Ирпене прекрасно, а её слова — это просто старческий маразм и капризы.

В общем, я не мог её забрать. Как всегда — выбор без выбора…

За два часа до похорон я приехал в Ирпень. И пошёл через пойму на опушку леса — туда, где мы в далеком детстве часто гуляли с бабушкой. Там я забрался на плоскую крышу старого ДОТа времён Второй мировой войны, включил музыку и выполнил комплекс «24 формы» тайцзи. Это — моя личная завершающая технология.

Уже на кладбище я положил в гроб два искусственных цветка — от себя и от А.

Так её и похоронили. Вечная память.

2019

Новая профессия, к которой я относился как к досадной необходимости; вечный ремонт дома, бесконечный огород и полное отсутствие какой-либо творческой жизни.

Удалось продвинуть одну настольную игру — маленькая победа? Возможно. Но сама эта игра была придумана ещё в лучшие времена.

Были, впрочем, и светлые моменты: на новую работу я регулярно ездил за двадцать километров на велосипеде. Там же я встретил свой последний (до написания этого текста) корпоративный Новый год. Он, с одной стороны, навевал тёплые воспоминания о моих прошлых шумных компаниях, а с другой — напоминал забытое ощущение «чужого среди своих». Настоящих единомышленников и друзей на этой работе у меня не было.

Меня зачислили в конструкторский отдел, где моим непосредственным куратором стала Ирина К. — что придавало будням некоторого романтизма.

Всерьёз перспективу новых отношений я не рассматривал, хотя, что греха таить, Ирина К. мне нравилась. Но она нравилась ещё одному сотруднику, который абсолютно идеально подпадал под классическое определение «альфа-самца».

Влезать в это соперничество означало подписаться на очередное эпическое позорище. Но от этого шага меня надёжно спасла верность А. Провал был бы обидным. Если бы на него не было абсолютно всё равно.

Хотя тот мужик относился ко мне как к пустому месту, я не стал ничего ему доказывать и продолжал жить так, будто ничего не происходит. Но даже в случае гипотетической победы над этим конкурентом я всё равно не смог бы воспользоваться её плодами.

Потому что менять что-либо в своей жизни я больше не собирался.

Я уже точно знал: вспышки страсти приходят и уходят, а более надёжного, верного и близкого партнёра, чем А., у меня никогда не будет. И я оказался тысячу раз прав, что не совершил очередную глупость. Это в будущем сберегло мне не только нервы.

В середине 2019 года Ира К. перешла на другую работу. И до самого моего увольнения в январе 2020-го главным моим другом на фирме оставался электрик Саша. А дворняга по кличке Чарли провожал меня на электричку, когда мне было откровенно лень крутить педали велосипеда.

С уходом Иры К. скрытый конфликт между мной и «альфа-самцом» исчерпался сам собой.

А в конце 2019 года я наконец полностью рассчитался с алиментами. Это был день, когда я впервые за долгие годы ощутил настоящую свободу.

Правда, эта свобода длилась всего четыре месяца — до ковида.

15. Ковидобесие, или изоляция продолжается

2020

Ковидоистерия сначала была воспринята мной за чистую монету, я поверил, что все мы скоро умрем, и первый месяц был шок.

Почему поверил?

А как не поверить, если моя личная ситуация с 2013 г развивалась от плохого к худшему?

И когда потеряны все перспективы к развитию и свобода, то следующим вполне логично могла стать и сама жизнь.

Потом начал разбираться.

Обычно при пандемии:

Каждый знает о заболевших и умерших в своем ближайшем окружении.

Все медучреждения переполнены.

Огромное количество умерших.

Политики и врачи делают всё, чтобы успокоить население.

Профильное научное сообщество ищет факты и в дискуссии с привлечением всех сторон вырабатывает меры противодействия.

В ситуации нет явных бенифициаров и выгодополучателей. Страдают абсолютно все.

Люди стремятся скорейшим образом завершить пандемию, руководствуясь ясными мерами и понятной стратегией.

Люди испытывают естественный страх смерти и добровольно принимают все меры для предотвращения заражения.

Политики ведут разъяснительную работу, чтобы избежать преувеличения угрозы и острого реагирования населения, не соответствующего ситуации.

Но что же я видел?

В моём окружении никто не умер, переболели все, но в разное время и легко. Лечились по старинке, как при гриппе и ОРВИ. И это работало!

Большинство узнают о заболевших и умерших через масс медиа, интернет или случайных знакомых.

Закрытие и "перепрофилирование" медучреждений, отказ в плановой мед. помощи, в результате многие больницы пусты, а наплыв пациентов в оставшиеся - спровоцирован паникой.

Общая смертность не превышает аналогичную за прошлые годы, и колеблется в рамках статистической погрешности.

Большинство политиков и врачей делали всё для распространения паники среди населения.

Мнение видных ученых с незапятнанной репутацией, отличное от общепринятой политической позиции, игнорировались. А эти ученые публично дискредитировались в СМИ.

Миллиардные прибыли в результате передела рынков и лоббизма.

Постоянно меняющиеся данные, подгоняемые под непонятные и нелогичные критерии, постоянное пролонгирование бессрочных противоречивых мер.

Люди которых я знал, не сколько боялись умереть физически, а больше боялись штрафов, социального давления, полицейского насилия и угрозы социальной смерти.

Некоторые люди явно получали выгоду от пандемии, а также компании, чьи акции возросли из-за повышенного спроса на определенные товары и услуги.

Появилась возможность манипулировать статистикой заболеваемости и смертности для создания иллюзии опасности и необходимости принятия экстремальных мер.

Многие стали скептически настроенными и теряли доверие к официальным источникам информации, а также к политикам и врачам.

Месяцы поиска информации и наблюдения за сокрытием информации, а также за политикой в отношении заболевания, привели к еще большему ужасу, и страху за нашу свободу. 20й год прошел в шараханьи от ковидных патрулей, чтобы мне, астматику, глотнуть свежего воздуха без намордника. Не то, чтобы их реально было много, но сама мысль, что они могут выскочить на каждом углу как черт из табакерки - радости жизни и спокойствия не добавляла. Так или иначе, я оплакивал нашу свободу и весь наш мир, каким я его помнил.

Летом мы с А. переехали в другой город. Мне это было жизненно необходимо.

2021

Жизнь превратилась для меня в ожидание неизбежной прививки, от которой я определённо умру, потому что мне прививок вообще нельзя с детства, а власти поступят, как с масками, не проработав противопоказания и медотводы, обяжут абсолютно всех.

Нашел работу нелюбимую, но поближе. Вообще, если честно, задолбался уже их менять. Покажите мне еще кого-нибудь под полтос, кто за 5 лет сменил 6 специальностей, 2 из которых связаны с компьютером, а значит, требуют изучения определенного софта на таком уровне, чтобы вообще взяли! В плюс себе могу записать обучаемость выше среднего. Но в минус - тот факт, что оставил любимое дело.

Начал учить программирование. Появились планы вернуться в игровую. Но...

16. Вам онкологию или войну? Заверните обе!

2022

К началу войны я подошел с абсолютно истощенной нервной системой. Это стало результатом как ковидной политики с её угнетающей неопределенностью, так и накопленным за долгие годы грузом предыдущих неудач.

24 февраля все ковидные ограничения в один миг были забыты и стали игнорироваться подавляющим большинством.

А что, так можно было?..

Вакцины больше никто не требует, без маски можно ходить свободно. И это не вызвало никакого всплеска заболеваемости.

Я ожидал, что наше освобождение от этого сумасшествия произойдет вследствие показательных судебных процессов над организаторами ковидного террора по всему миру. Но взамен над головой летали ракеты, и я понял: жизнь на паузе — это очень надолго. Как бы нам тогда ни рассказывали из каждого утюга про «две-три недели».

Человек может выдержать любое «как», если понимает, «зачем».

Что лично мне могло дать участие в этой войне? Обнулило бы оно мои прошлые неудачи? Вернуло бы потерянных друзей, любимую работу, квартиру, разрушенные отношения? Излечило бы от глубокого неверия?

Я так и не смог найти для себя внятного ответа на этот главный вопрос: ЗАЧЕМ.

Понемногу привыкнув к постоянным воздушным тревогам, я решил хотя бы закончить курс по программированию. Но внезапная мамина болезнь в апреле 2022 года поломала все планы: железистая карцинома головки поджелудочной железы. Выходных у меня не стало на полгода вперед.

Маму прооперировали в середине лета. К осени она снова попыталась вернуться к активной жизни. Но ближе к зиме врачи диагностировали карциноматоз брюшины — следствие первичного заболевания. С скромными доходами нашей семьи это означало лишь одно: летальность сто процентов.

2023

С самореализацией наступил полный тупик. А ведь я всего за пять лет успел освоить шесть абсолютно новых профессий! И всё это — под полтинник, когда мозг работает уже далеко не так гибко, как в молодости. Неимоверно тяжело постоянно ощущать себя «зелёным новичком». В этом возрасте хочется пожинать заслуженные плоды своего опыта, а не начинать всё с нуля каждый раз.

С должности чертежника пришлось уйти — там работа для меня просто закончилась. В тестирование ПО так и не взяли. Пошёл оператором на станок с ЧПУ. Едва успел немного привыкнуть — пришлось уходить: ездить слишком далеко, да и таскать ДСП по три тонны в день было физически не под силу, а платили гроши.

Затем устроился поклейщиком поролона на производство мягкой мебели. Но не смог дышать химическим клеем — проявилась сильнейшая аллергия. Что интересно: на нитрорастворитель что использовался для макетов у меня аллергии никогда не было, а тут — проявилась.

Потом устроился помощником конструктора корпусной мебели. Снова другая программа, совершенно иная специфика. И только я начал хоть что-то понимать — началась война. Производство моментально свернули, всех новых сотрудников уволили в первую очередь.

После этого я работал веломехаником прямо под открытым небом. Это вообще насколько далеко от всего моего предыдущего опыта?

Ни о каком профессиональном росте речь уже не шла — это было какое-то бесконечное падение вниз. Начинал когда-то в чистом офисе, а закончил на улице, без крыши над головой.

Из дома мы с А. теперь выходили только по самой крайней необходимости. Хоть вся эта изоляция и задолбала ещё со времен ковида, деваться было некуда. Сам я не видел, но весь интернет буквально гудел: военкомы действуют с жестокостью, людей отлавливают прямо на улицах.

Очень страшно.

Из-за моего нежелания участвовать в этой войне мы с Сашей, давним другом отца, пошли абсолютно разными путями. Я его видел как человека «глубоко вне системы». И искренне считал, что с ним можно говорить предельно откровенно.

В 2017 году он перенёс тяжелейшую операцию на сердце, в ходе которой пережил две клинические смерти. После такого опыта с обычным человеком принято говорить только о чём-то лёгком и позитивном. Но для меня он никогда не был «обычным человеком». Он был для меня кем-то вроде мага и надежного спасательного круга. А в общении с магом нужно быть честным до конца — маг всё равно видит тебя насквозь.

Саша хотел, чтобы я пошёл на фронт добровольцем. Я честно ответил ему, что не обладаю ни соответствующими военными навыками, ни мотивацией. Меня лично русские никогда в жизни не притесняли и не унижали. Напротив: реализовать себя как игротехника и профессионального макетчика я в свое время смог именно в России. Я поделился с ним своими знаниями истории и опасениями относительно затяжного характера этой войны и её возможных результатов. У меня не было никаких оснований считать, что в этот раз всё сложится иначе. А вписываться в заведомо проигрышное мероприятие мне не хотелось.

Саша в ответ жестко пожелал мне скорее получить повестку и «увидеть всё своими глазами». А я решил применить весь свой жизненный опыт и знания, чтобы туда не попасть.

На том мы с ним и расстались.

Хотя мне следовало просто сказать: «Саша, я не выдерживаю эти нагрузки ни психологически, ни физически, и мне это вообще не нужно». И закрыть тему. А не нагружать его своими страхами. Век живи, век учись, а дураком помрешь.

Не знаю, почему дорогие и близкие люди часто относились ко мне так, будто я одновременно владел кольцом всевластия и перчаткой бесконечности — и мне достаточно просто явиться на поле боя и триумфально щелкнуть пальцами. Я не несу никакой ответственности за необеспеченную политику, которая и привела страну к катастрофе.

Мама тем временем медленно угасала.

Я приезжал к ней несколько раз, но меня даже не уведомили о подготовке и месте будущих похорон. Она с братом решала эти вопросы без моего участия. Мама мечтала, чтобы её тело кремировали, а прах развеяли над Днепром. Но позже посчитали: кремация — это слишком дорого, а хранить тело в очереди на кремацию — ещё дороже, ведь борьба с раком вытянула из семьи абсолютно все деньги.

На кладбище «Берковцы» в Киеве мама сама категорически не захотела: в той семейной могиле, помимо её мамы и отчима, покоятся бабушка и сестра, которые в своё время оставили маму без жилья. Она решила, что даже на том свете ей с ними будет неуютно.

В городке под Киевом, где она жила с 1998 года, лежать тоже не хотела — жить мы с братом там всё равно не планировали. Мне категорически не подходил климат в этом доме (снова обострилась аллергическая астма), а брат просто не мог приезжать часто. За могилой там некому было бы ухаживать. В итоге, как умрет, решили хоронить в селе, где живёт сваха брата. Меня просто поставили перед фактом.

21 марта Таня Б. неожиданно выехала в Нидерланды со всей своей семьёй. Совершенно внезапно. Мужу она оформила опекунство над своим отцом, себе — справку о том, что она тяжела больна и опекуном быть не может. Взяла отца, мужа, дочь, двух котов и двух собак, и они просто уехали на собственной машине. Даже её родной брат ничего не знал. В последний раз я видел её ещё до ковида. Мы хоть и переписываемся, но невероятно жаль, что не удалось попрощаться вживую.

В этот же самый день мама в последний раз пожелала мне спокойной ночи стикером в Вайбере.

23 и 28 марта я приезжал к маме в последний раз. Мы попрощались. Я попросил простить меня, если я сделал что-то не так. Сказал, что свято верю: всё, что она делала для нас с братом, было из самых лучших побуждений — независимо от итогового результата.

Мама к тому моменту могла только сидеть. Она покушала праздничной манной каши, мы обнялись. Она тихо положила мне голову на плечо и ничего не сказала…

Но я не стал устраивать сцен, что похороны уже спланировали без меня и поделился идеей: — Когда всё закончится, я поеду на Матвеевский залив, где ты в юности была мастером спорта, и помяну тебя именно там. Только не знаю: ехать мне туда с братом или самому?

(Матвеевский залив не имел никакого отношения к брату или его отцу — именно там когда-то мама познакомилась с моим отцом, которого, как она сама признавалась, очень любила).

Мама тихо ответила: — Решайте сами. Главное — не забывайте, что вы братья.

Но проблемой стала на сама война и не смерть мамы. Но сжигающее чувство полного бессилия, ненужности и отсутствия каких-либо смыслов. Я стремительно терял всё, что связывало с прошлым. И мне остаётся только жить дальше, изо всех сил цепляясь за воспоминания — и за А.

17. О мёртвых - либо хорошо, либо ничего, кроме правды

Апрель 2023

В ночь с 3 на 4 апреля, между 23 и 24 часами, мамы не стало.

Она до последнего дня брала в руки телефон, когда нужно было позвать брата. Но мне она не написала: «Приедь, я ухожу». Не попросила брата набрать мой номер. Не звала меня даже в бреду перед самой смертью.

Брат понял, что она уйдёт, ещё в обед, но не сообщил мне, пока она была жива — позвонил уже по факту. Я увидел непринятый звонок только утром.

Я тут же приехал попрощаться. В доме находились брат с женой, её мама и мой отчим со сводным братом. Ожидали водителя микроавтобуса, который 5 апреля должен был отвезти маму в ее последний далекий путь.

Привезли гроб. Мы с братом занесли его в дом, переложили маму, и я положил ей в изголовье любимые ромашки.

Отчим искренне расстроился, что я не еду на похороны в село. Но я не стал напоминать ему, как именно он «участвовал» в нашей с братом жизни. Не стал вспоминать разбитую машину, и все ее обиды, что она постоянно мне рассказывала, когда мы виделись.

Но брат пресек выпад в мою сторону: — Зарой топор войны. Он поступает так, как считает нужным.

Я тихо заметил, что между нами никогда и не было никакой войны. Но это был первый раз, когда брат открыто встал на мою защиту.

Пока жил с мамой в её последние месяцы, он построил на участке новый сарай и туалет. Брат делился планами, что ещё нужно доделать перед продажей дома. Я молча ждал привычных обвинений и призывов «впрягаться в огород», но брат вдруг тихо произнес: — Мама так и не посидела на новой лавочке, не сходила в новый туалет и не увидела сарайчик… Всё время лежала.

Когда брат с отчимом уехали за документами, я попросил остальных выйти, чтобы остаться с телом наедине. И впервые сказал маме то, что никогда не мог произнести при её жизни: — Я люблю тебя.

Раньше я боялся этой фразы. На неё тут же прилетел бы закономерный упрёк: «Где же твоя любовь, если ты не делал то или это?» Мама обладала свойством втягивать в свою орбиту. Но чем больше ей помогали — тем больше требовалось. И твоей собственной жизни больше не оставалось.

По дороге домой я слушал её любимую зарубежную эстраду 80-х.

Я не поехал на похороны в село по двум причинам. Первая — неизбежная ночевка в чужом частном доме гарантировала мне приступ аллергической астмы. И куда бы они девали меня посреди ночи в пятидесяти километрах от ближайшей больницы? Вторая — встретить военкомов означало получить билет в один конец.

Внутри меня боролись два чувства: облегчение от того, что мама больше не мучается, и глубокая грусть о том, чего между нами так и не случилось.

Мне всю жизнь не хватало её простого участия. Проживая у неё или приезжая в гости, я регулярно просил: — Оставь ты эти вилы и сапки! Давай проведаем твою единственную подругу Люду в Могилёв-Подольском. Скатаемся на пару дней, погуляем у реки, посидим и поговорим по душам…

Но в ответ всегда слышал одно и то же: — Нет, некогда! Работы непочатый край, а никто не помогает!

После развода с моим отцом мамина жизнь пошла не туда, утянув за собой и мою. В её жизни больше не было хороших сценариев. В этой драме не было виноватых, но все последствия свалились на нас с братом.

Мама всю жизнь кому-то что-то доказывала: превозмогала и демонстрировала, что способна справиться без мужчины (хотя муж последние 25 лет у неё формально был, но пальцем о палец не хотел для неё ударить). Брат вырос её единомышленником. На меня же была обида за то, что я хочу идти своим путем и чтобы меня принимали таким, какой я есть.

Мама накопила много обид на разных людей. И не известно, онкология — прямое следствие такого мировосприятия, или болезнь спровоцировал колоссальный стресс от начала войны.

Но как бы там ни было — мама ушла с «улыбкой Моны Лизы». Я никогда не видел её такой при жизни. Мне показалось, что смерть стала для неё окончательным избавлением — побегом из концлагеря, который она выстроила себе сама и где одновременно была и надзирателем, и заключённым.

Я верю, что в глубине души она была светлым человеком с правильными намерениями. Такой я её и запомню.

Но родительские программы, полученные по наследству, оказались разрушительными.

Откуда моё катастрофическое мышление и многолетние депрессии? Картина мира, где вокруг одни враги, искренне облегчает человеку уход: покинуть такой мир — это не трагедия, а эвакуация. Уйти из жизни гораздо сложнее, когда ты живешь в гармонии с близкими и нашел своего человека.

Я осознал этот страх и в себе. Возможно, моё подсознание рушило все отношения с женщинами, где возникала глубокая привязанность, именно для этого? Чтобы потом, как и маме, было проще уходить? Всё равно ведь умирать, а к хорошему быстро привыкаешь… A возможно, мама не подпускала меня к своей душе и отправляла «выносить мусор» только для того, чтобы мне потом не было больно её терять?

Её история завершилась. А поскольку моё поведение было контрзависимым, теперь начинается моя собственная. Появился шанс прожить именно свою жизнь — где меня не ставят перед фактом, где вся энергия принадлежит мне, и где ненужно бесконечно ждать очередного аврала.

Саша, друг отца, в своё время просто разорвал отношения с родителями ещё при их жизни. Я же попытался встать в эдакий «шпагат»: сохранить себя и одновременно остаться для всех хорошим. В итоге и маме не помог, и жизни, о которой мечтал, не получил.

Я искренне желаю ей светлого пути. Со звёзд мы пришли — на звёзды и вернёмся. Если Небесный Суд существует, пусть её судят по намерениям, а не по результатам. Я верю: намерения у неё всегда были светлыми.

Выходит, я почти и не жил своей жизнью. Хотел свободы и принятия, но унаследовал мамин страх привязанности.

18. Последняя мамина тайна

Прошёл месяц после смерти мамы. Разговаривая с братом, я как бы между прочим заметил, что пора бы уже начинать заниматься вопросами наследства — а то неизвестно, что ещё придумают власти. И вдруг абсолютно случайно выясняю: завещание на меня давно аннулировано. Мама переписала свою долю на брата.

В принципе, решение абсолютно верное и по отношению к брату полностью справедливое. Мы с ним обговаривали этот момент ещё за полгода до её смерти — он действительно возился с ней больше, чем физически мог я. Но весь фокус в том, что в тот самый момент, когда я на словах «отдавал» ему свою часть, она уже давно была… не моей.

Ещё в самом начале болезни, до первой операции, когда я каждые выходные ездил к ней под бомбежками на электричках, мама в один из дней просто сказала брату: — Я переписала на тебя завещание. Только пока ничего не говори.

В тот период все свободные деньги я до копейки переводил ей на карту. Первые полтора месяца я рисковал застрять в подбитой электричке, будучи сам абсолютно нездоров. Да, брат в итоге сделал больше, но я отдавал всё, что имел на тот момент, и мне не в чем себя упрекнуть. Зачем нужно было делать это в тайне? Почему не сказать прямо? Почему не принять это решение вместе?

Если бы всё решалось в её последние полгода — не возникло бы вопроса: кто ухаживает и платит, тот и получает. Но принятое в самом начале болезни, когда еще не было ясно, кто сколько сможет вложить, за моей спиной — это решение не поддавалось логике.

Почему перед смертью она ни разу обо мне не вспомнила? Почему не звала? Почему без меня планировали похороны? И почему они перевернули и убрали в мою комнату наш с А. портрет?..

Выходит, собственная мама меня просто списала? Как до этого списали друзья. Как списал отец.

По её мнению, я с детства должен был вырасти таким же эгоистом, как отец. A может, перед лицом неминуемой смерти она решила перестать врать себе и передала всё действительно любимому ребёнку?

Мне вдруг вспомнился наш разговор с бабушкой в конце 80-х, когда мы гуляли по парку на Вышгородской: — Ба, почему мама постоянно говорит, что ты на меня плохо влияешь и обижала её в молодости? А ты о ней никогда ничего не рассказываешь? — Я не хочу настраивать тебя против мамы, — ответила бабушка. — Но она — человек настроения. Тебе с ней будет очень трудно. Со временем ты сам всё поймёшь. Хоть мама тебя и родила, я отношусь к тебе как к сыну.

Когда в 2006 году мама оформляла первое завещание на меня, я жил с Мариной, мои дела с играми и макетами уверенно шли в гору. Брат же, по мнению мамы, был неудачно женат в первый раз, и у мамы с его женой был конфликт — настолько глубокий, что мама была вынуждена оставить им дом и уйти к отчиму в Киев.

Версия о том, что мама тогда просто «дружила» со мной против жены брата, чтобы той ничего не досталось, кажется единственно логичной. Мы были товарищами по несчастью: меня первая жена брата тоже ненавидела.

Началось это глупо: однажды они приехали ко мне в гости, и её интересовало, почему мы с Мариной не заводим детей. Я честно ответил: «Ещё не заработали на детей». У брата с деньгами тогда было ещё хуже, его жена приняла этот ответ на свой счёт, расплакалась в коридоре и с тех пор вбила себе в голову, что я категорически против их ребёнка. Хотя я говорил о себе, и о ней говорить не мог просто потому, что не знал о ее беременности.

Но вернёмся к маме. Проиграв когда-то борьбу за любимого сына, она рисковала потерять и дом в пользу нелюбимой невестки. Оставить свою долю мне было идеальным ходом, чтобы спасти хоть часть собственности.

Но когда брат развёлся с первой женой, их отношения с мамой резко потеплели, а ко мне стало появляться всё больше претензий. Последние лет пять меня не покидало стойкое ощущение, что теперь они с братом «дружат» уже против меня.

Главное для меня сейчас — вовсе не потеря наследства. Главное — горькое осознание того, что мама меня списала, приняв мое стремление просто жить своей жизнью за предательство. Но разве не так же поступил прадед Иван и прабабушка Миля, когда обвинили меня вором часов и убийцей цыпленка? Меня часто принимали не за того, кем я был на самом деле.

19. Жизнь, которой не было

Мама не умерла для меня.

Она просто закончилась.

Я думал, что это произошло, когда родился брат.

Но так ли это?

Чтобы ответить на этот вопрос, и не чувствовать себя окончательно брошенным всеми значимыми людьми, на 40й день после ее смерти я поехал с А. на Матвеевский залив, на базу Динамо. Туда, где мы какое-то время жили после маминого развода с отцом. Туда, где она была мастером спорта по академической гребле на рубеже 60х — 70х. Были на Трухановом острове, Крещатике и на Подоле, где мы с мамой бывали еще до рождения брата. Потому и его не приглашали. Он был рад, что мы это сделали. Потом были съедены все блюда, которыми мама меня угощала в детстве, кроме пражского торта и молочного коктейля: Сосиска с томатным соком, котлета по-киевски, пюре, вафельный тортик. Был выпит хороший кофе, от которого мама скорее всего не отказалась бы. Она же кофеман со стажем, просто экономила, покупая дешевый голубой 3 в 1.

Показал А. двухэтажный ангар, где на втором этаже мы с мамой жили с разрешения Гасана Шалимовича, который был тогда директором базы.

Прошли бетонкой, которой ходили с мамой зимой по темноте за продуктами через пешеходный мост в центр.

Вспомнил, как ездили на переправе до Речного вокзала.

Побывали возле эллингов базы, где академические лодки хранятся.

Ромашка была выпущена с причала, откуда, возможно, мама отплывала на тренировку. Причал принадлежал базе Спартак. Не знаю, был ли в то время у Динамо свой причал. Но другого причала для академистов я там не видел.

Когда мы с А. возвращались, подумалось: если бы мама сейчас была здесь, она махала бы мне вслед с лестницы на второй этаж, где мы жили. Я обернулся в сторону ржавой лестницы… И на миг почувствовал её присутствие. Это была та мама, для которой я был единственным и любимым ребенком. Она у меня действительно была. Там, на Матвеевском.

Поэтому я не приезжал туда при ее жизни. Я боялся этого места. Видел в нем только боль нашего одиночества. Но не видел другую сторону.

Тогда в моём сознании пронеслась жизнь, которой не было…

…В той жизни мама не разводилась с отцом, потому что она выбрала любовь, а не гордость. В ней мама и папа в 1985 м переехали в сталинку прадеда на Вышгородской, и мы живем там втроем. На матвеевском у нас домик, ведь маленькие деревянные домики для переночевать и хранения инвентаря давали многим спортсменам, особенно мастерам спорта. Мама и папа тренируются, они счастливы там. И я счастлив рядом с ними. Мне хорошо и уверенно, потому что нет ничего лучше, когда родители — единомышленники и заняты общим интересом. В той жизни я не болею, потому что занимаюсь с ними. Гребцом бы я не был, больше люблю ушу. Но гребля была бы прекрасным хобби, потому что люблю воду.

Если бы мама оставила спорт — то работала бы в вычислительном центре, где и работала, пока жила с отцом. Но в этой версии прошлого она не трусит на экзамене, потому что у неё есть поддержка отца. И получает ВО. Становится тем, из кого потом выросли современные айтишники.

Папа преподает физкультуру. Но, возможно, становится водителем дальнобойщиком. Связи прадеда Ивана в горсовете позволяют построить бизнес в 90х и получить «крышу» в коридорах власти.

Я не болею астмой, не комплексую в школе, потому что папа вовремя научил меня стоять за себя. И у меня было за что стоять!

В этой жизни я спокоен, потому что у меня самая крепкая семья. Мне хватило тепла и внимания самой лучшей на свете мамы, которая не принимает решения за меня, видит во мне личность, живет полной и интересной жизнью с папой.

А потом мы вместе уехали в Америку. Или не уехали. И мама была бы жива ещё. Другая жизнь дает другие плоды. Я знаю, папа хотел этого будущего! 6 раз забирал заявление о разводе. Но и мама не могла принять другое решение…

…Дальше я не вижу. Но имея поддержку рода, чувство дома, ощущение стабильности и собственного места, дало бы мне равновесие и крепкие нервы. С этим я стал бы гораздо более успешным.

Говорят, души перед рождением выбирают себе родителей. Если это так, моя душа сделала хороший выбор!

Но Бог дал человеку свободную волю. Которая превратила мою несостоявшуюся счастливую жизнь в то, что закончилось маминой смертью от рака в городке N, который она никогда не любила. Вот зачем я приезжал на Матвеевский. Собрать оставшееся там тепло, которого я боялся. И попрощаться со СВОЕЙ мамой.

Почему она не оставила меня у бабушки после развода? Это был выбор без выбора. У нее просто никого больше не осталось. Вот тогда она у меня и была. Мне хотелось прогуляться с ней за руку по тем местам. Но я даже не предлагал, это ж нужно бросить грядки на целый день, и ехать со мной в Киев.

Оставим риторический вопрос, как может человек без связи со своим родом стать успешным, и можно ли вообще от него в таком случае что-либо требовать. Но эволюции на это плевать, когда она подписывает приговор.

Я потерял много значимых людей. Они либо умерли, либо предпочли умереть для меня. Некоторые хотели бы исчезнуть из моей жизни, но видимо из жалости или убеждений не могут себе этого позволить. Но я отпускаю и вас. Живите с миром. Мне вы ничего не должны. Даже если мне казалось, что вы мне очень дороги. Будьте счастливы.

А я… нашел единственно верного человека, А. Там, где не надеялся найти.

И… решил не иметь детей.

Точнее, всю жизнь знал, что не должен их иметь.

Эта цепь непонимания, нестабильности, неустроенности, прочих трагических событий должна закончиться на мне. Пусть в этом виновны форс мажорные обстоятельства, но я не должен восстанавливать род.

Это не моя карма.

Я эту семью не разрушал.

Не у каждого в жизни размножаться — часть предназначения. Если хочется подарить любовь детям — не обязательно увеличивать их количество. Вокруг слишком много детей, которые в этом нуждаются.

Почему мое детство прошло под мирным небом, а детство моего ребенка должно пройти под бомбами?

Почему я жил свободно, ходил и ездил куда хочу, а мой ребенок должен жить в цифровом концлагере и быть обреченным на пожизненную роль рекрута? Он мне за это спасибо не скажет.

Жизненный опыт привел к решению не иметь детей. И я об этом ещё ни разу не пожалел.

Я всячески поддерживаю людей в любом их начинании. Просто не люблю отсутствие выбора. А если у них просто «так сложилось» — моей вины в этом нет.

Я стараюсь минимизировать кол-во тех, от кого по жизни завишу, кто может на меня влиять, и через кого мне могут навязывать свою волю другие. Для меня это — стратегия выживания.

Если Божий Суд существует — на него я не смогу взять с собой никого. И отвечать буду только за себя. Там пальчиком не покажешь, мол я белый и пушистый, а убивать, делать подлости и мстить меня заставили вот эти дяди, или обстоятельства. А если его не существует — каждый рождается и умирает один.

Все нужно делать добровольно, с правильными людьми, в нужном месте и в нужное время. Именно это характерно для ответственного человека. Потому что ответственность — это взяться за дело, гарантировать результат и получить его.

А если не контролируешь ситуацию — как можно что-то гарантировать?

В итоге я решил и проблему отношения к маме. Просто мама менялась. Мама, которая любила меня, но осталась не понятой и не оцененной мной на матвеевском заливе в начале 80х. У которой кроме меня никого не осталось. Но как я мог оценить масштаб её жертвы, если сам был в шоке от перемен и получил глубочайшую травму? Папа, оказывается, вражина. Бабушка плохая, из дома забрали, почти бомжи… Но к этой маме почему-то хочется вернуться, пожалеть, обнять, вспомнить.

Мама, которая была с переезда на Блюхера в 81 м и до 17 мая 2022. Которая хотела, чтобы я ее понял. Но которая все время что-то навязывала. От этой мамы почему-то хочется сбежать подальше.

И мама после 17 мая 22го до дня смерти. Которая отдалилась. Ведь устала ждать, когда же я пойду навстречу.

Моя мама просто исчезла много лет назад, послав сквозь время прощальный взмах руки с лестницы второго этажа домика на базе Динамо. Там, где она была счастливой, свободной, собой.

А я получил послание.

И закончил эту историю там, где мне досталось больше всего маминого времени и внимания, которого мне всю жизнь не хватало. Я просто хотел быть любимым ребенком. Чтобы потом передать эстафету любви своим детям. Но как я могу передать то, чего сам не получил?

Все мы смертны. Страшнее недолюбленность. И пусть обстостельства джержат меня в неволе, но я разрываю цепь страданий, и снова найду свободу.

Но не в детях.

20. Замыкая круг

Отец не захотел получить свои вещи обратно на память о своей матери (о бабушке). И я их отвез туда, куда и обещал. Привел в порядок бабушкину могилу. Шарф отцовский, который папа просто оставил в Киеве, а бабушка его хранила, я повязал на крест. Он теперь оберегает наших.

Подкова папина теперь хранит наш бывший дом на Вышгородской, я спрятал её в стене дома, под окнами нашей старой квартиры, что на 2 м этаже. Но для чего? В память о той жизни, которой у меня никогда не было.

Эту подкову прибил отец в квартире на Ольжича. Это был его символ удачи. И если бы не развод, она переехала бы на Вышгородскую, с остальными вещами, в этот самый дом, 5 лет спустя.

Я тогда ничего не мог сделать, чтобы это настало.

Но когда я вернул подкову максимально близко к месту, всего в нескольких метрах от квартиры, где могло пройти моё счастливое детство и юность в полной семье, и она, издав прощальный звенящий шорох, легла в трещину фундамента как ключ в замок, смутное желание поместить её туда, сменилось уверенностью.

Здесь — её место.

Я почувствовал не просто прилив сил. Ощущение еще одной прожитой жизни, полной любви. Чувство замкнутой цепи со слезами радости от ощущения, что сделал хоть малое из возможного ради того, чего я хотел.

Я не изменил прошлое, в котором мама выбрала развод.

Не изменил настоящее, где она в мучениях умерла от рака.

Но соединил реальность, несбывшееся прошлое, и настоящее — в одной точке. Где я могу от них оттолкнуться.

А что, если подкову найдут посторонние? Это уже не важно. Ведь действо свершилось. Нейроны сомкнулись. Это невозможно украсть. Да и найти подкову не просто. Но даже если найдут — подумают, что это арматура. Скорее всего, при косметическом ремонте её замажут. И она будет там столько, сколько будет стоять этот дом. Как и должно было быть.

Откуда я знаю?

Просто я верю в это.

Заключение

Последние 2 года жизнь на паузе, дальше чем 200 метров от дома не отхожу, и то оглядываюсь. Мечтаю наконец просто проехать на велике по местам, которые люблю. И обязательно сделаю это, когда будет возможно.

Я прошёл путь от слабого ребёнка до человека, закрывшего прошлое. Но ошибочно полагать, что я только терял.

Что же я приобрёл?

— Реализм. Способность видеть себя без иллюзий.

— Творчество. Оно стало моим собеседником, когда рядом никого не было.

— Честность. Не прячу ни страхов, ни слабостей.

— Гибкость. Менялся, когда это было необходимо.

— Интуиция. Заранее чувствую, откуда может «прилететь».

— Рефлексия. Всегда ищу смысл.

— Принципиальность. Не изменял своему выбору.

— Умение отпускать. Принял потери бизнеса, родных, друзей, любви.

— Благодарность. Я научился ценить то, что есть.

Мне было не дано стать для кого-то «каменной стеной». Но я стал водой, которая течет дальше. «Моя история» — не о победах, а о выживании через потери.

И если я не оправдал ваших надежд — мы все чему-то учимся от других. Я же — других примеров не знал.

И хотя я не получил практически ничего из того, о чем страстно мечтал — я получил абсолютно всё, что мне было нужно.

Моя проблема в том, что я выжил? Или в том, что в глубине души хотел быть героем? Это решать вам. Но что бы вы не решили — это для меня уже ничего не изменит.

Но чего хочу я?

Не забывать, что добра в людях и во мне самом больше, чем зла.

Не предавать свою мечту, если повезет снова ее обрести.

Понять, кто я без груза прошлого.

Найти рабочую замену катастрофическому мышлению.

Понять, в чем же моё Предназначение.

Снова обрести свободу и жить своей жизнью.

Потому что все эти любови, моркови, фетиши, страхи, в сравнении с потерей свободы — просто ничто.

21. Постскриптум. Незакрытый вопрос

Последние строки «Моей истории» были написаны в 2023 году, когда мне казалось, что я наконец поставил точку. Не счастливую — но честную. Я разобрал прошлое, попрощался с той жизнью, которой никогда не было, понял собственные ошибки, отпустил людей, которых больше не мог вернуть, и сформулировал то, чего хочу дальше: свободы и собственной жизни.

Но прошло ещё несколько лет.

И оказалось, что следующая глава так и не началась.

Война, поставившая мою жизнь на паузу, продолжается. У меня по-прежнему нет мотивации участвовать в этой войне. Я так и не нашёл ответа на вопрос «зачем». При этом я продолжаю делать игры на удаленке. Пишу романы. А ещё есть утренняя пробежка. Сто метров от дома. Вот и всё моё окно в мир.

В этой стране у меня нет будущего. В другую страну меня не выпустят до шестидесяти. Да и кому я там нужен? Последние годы своей активной жизни я вынужден проживать на стуле перед компьютером — с играми, текстами и искусственным интеллектом.

Для своих я чужой, потому что не хочу отказываться от собственного прошлого. Для других я перестал быть своим, потому что отказался выбирать сторону.

Война может продолжаться очень долго. Пока не затупятся каменные топоры.

А может закончится так же внезапно, как и ковид.

Поэтому я и не продолжаю «Мою историю». Это был рассказ о свободе. А большей свободы, чем та, что была у меня когда-то, возможно, действительно уже не будет.

Но есть ли у меня хоть какой-нибудь выбор?

Можно перестать «бегать», пойти добровольцем. И прожить «ярко, но не долго» остаток дней, хотя бы перемещаясь по территории. По здоровью я теперь «годен автоматически»: бывшая астма больше не делает меня «ограниченно годным». Наше ВЛК давно пора приравнять к сану святых, исцеляют моментально! Для человека без денег и связей это прямая дорога в штурмовики.

Формально выбор есть.

Но это невозможный выбор.

Потому что свобода — это не наличие более одного пункта в меню. Она предполагает возможность выбрать, не разрушая остаток моей жизни самим фактом выбора.

И здесь возникает незакрытый вопрос «Моей истории»:

Как жить дальше в ожидании момента, когда твой мир будет полностью уничтожен?

Но и это был неправильный вопрос.

Важнее найти, как сохранить право быть автором собственной жизни, когда пространство доступных тебе решений постоянно сужается.

Свобода как возможность распоряжаться своей жизнью для меня оказалась не абстрактной политической ценностью. А психологическим условием существования.

После 2023 года я выработал новую стратегию выживания, и максимально сократил количество людей, с кем контактирую и от которых завишу. А потом выяснилось, что от людей можно избавиться, а от реальности, что они создали — нет.

Я перестал вмешиваться в дела мира, это тоже стратегия выживания. Но тем самым я дал возможность кому-то другому за меня вмешиваться.

Я много раз ошибался, когда принимал текущее положение за окончательное. Только каждый раз после этого становилось хуже. В двадцать лет можно сказать: всё пропало — и начать сначала. В тридцать ещё можно потерять профессию, любовь, город, друзей и сказать себе: ладно, впереди еще полвека.

В 50+ всё иначе. И я вижу одно и то же:

Попытка восстановить нормальную жизнь — новый обвал — меньше ресурсов — меньше свободы — меньше вариантов — еще меньше возможностей для последующего восстановления.

И я поймал себя на мысли, что мне уже не нужно «пить кофе с балериной». Осталось одно желание: пусть меня наконец оставят в покое.

Чтобы выжить, я научился не верить в завтра. Катастрофическое мышление говорит: завтра будет плохо. Но я пришёл к другому: завтра вообще не существует, пока оно не наступило. Поэтому ничего не жду вообще.

Это прекрасная система выживания. Не строишь планы — их невозможно разрушить. Не надеешься. Не привязываешься. Не приобретаешь имущество. Не строишь карьеру. Не ждёшь свободы. Не надеешься дожить до конца бомбежки. Потому что не только «завтра» не существует, а и следующей секунды тоже.

Я уже начал привыкать к такой жизни. И если война продлится еще 10 лет — вполне возможно, я выживу.

Только для мирной жизни это очень плохая система. Потому что она требует вкладывать сегодня в то, что понадобится завтра. А меня жизнь учила другому: не вкладывайся. Завтра может отнять у тебя все. Или вовсе не наступить.

Поэтому новая формула звучит иначе: «На всё воля Создателя».

При этом я совершенно не религиозен. Для меня эта фраза не столько про Бога, сколько про границу человеческого контроля. Она означает: я отвечаю за то, что делаю, но не являюсь хозяином результата. И выходит, я уже все отдал Богу. А такую ли жизнь Он мне готовил — Он не скажет. Сколько бы я ни спрашивал.

Я всю жизнь хотел свободы. А теперь способом сохранить внутреннюю свободу стало не считать своим ничего. Но цена этой защиты — невозможность присвоить счастье. Потому что за каждой минутой радости маячит вопрос:

Надолго ли?В книге я искал ответ на вопрос, как жить. И в конце нашёл свободу как главный критерий. Но понимание механизма не гарантирует возможность его изменить.

Теперь я не спрашиваю «Когда я снова стану свободным?» Или «Будет ли у меня будущее?»

Я спрашиваю: «Что останется от человека, который научился выживать без надежды, потому, что именно ради выживания от нее и отказался?»

Но как действовать, если цена ошибки для меня настолько велика, что я не готов её принимать? Я не хочу участвовать в происходящем, потому что не хочу, чтобы другие распоряжались моей жизнью. Но вот парадокс: чем меньше ты участвуешь, тем больше пространства для распоряжения твоей жизнью остается у тех, кто остался участвовать!

Это, пожалуй, самое сильное возражение против «невидимости» — не моральное, а стратегическое. «Невидимость» может защищать здесь и сейчас. Но как способ сохранить влияние на то, какой будет мир «после», она не работает.

Поэтому я заменил эту формулу на: «Участвовать там, где участие увеличивает мою субъектность, и не участвовать там, где участие означает передачу субъектности другому».

Это сложнее. Можно не идти в окоп и при этом не исчезать из реальности. Можно писать, создавать продукт, разговаривать с людьми, фиксировать происходящее, строить горизонтальные связи, поддерживать семью, сохранять язык и память, заниматься интеллектуальной работой.

Это всё формы участия. Просто они не дают системе того ресурса, который она хочет получить. И здесь находится мой реальный «ход» в этом цугцванге:

Не позволить ни войне, ни государству определять набор доступных мне действий. Потому что если страх определяет маршрут, система уже получила очень много даже без моей мобилизации.

И вот это гораздо более опасная победа над человеком.