Моя Германия

Глава 1

Нестройной цепью семья Наумовых приближалась к ещё не заработавшим фонтанам. Отец визжащего на весь парк семейства в растрёпанной и расстёгнутой до пупа светлой рубахе, на фоне которой сияла смуглая кожа вдавленной от тяжести выпитого за многие годы алкоголя груди, нёс перед собой, как символ личной культуры, недопитую ещё банку дешёвого пива. Его брат, который был вызван им из Казахстана в гости, чтобы тот мог лично убедиться в существовании рая на земле, гражданином которого уже являлся Герр Наумов, делал попытки тоже расслабить руки, в которых держал такую же драгоценную, но уже тёплую жидкость, стараясь быть похожим на беззаботных при поглощении спиртного немцев, которые вокруг лепетали, как и казахи в Казахстане, на непонятном для него языке. Брату новоявленного бюргера Наумова явно ещё не хватало тренировки, поэтому он и не мог идти так легко, развязанно жестикулируя банкой и разбрызгивая пиво вокруг себя, а следовательно он то отставал, то догонял культурного брата, который пытался объяснить ему, чем является для всех их семьи социальное пособие и каким прилежным получателем этого пособия является он – глава многодетной семьи:

-...Ты, Вася, наверное, думаешь, что это халява, да? Не-е-ет, брат, халява – это у них, у немцев и кто ещё работает, а мне – труд тяжелый. Я, Вася, не для того детей столько рожал, чтобы без воспитания их оставить, я дома нужен.

Брат Наумова неуклюже наступил сзади на ногу Наумовой тёще и этим грациозным движением стащил с её оттёкшей ноги тапок. Тёща, злобно проворчав: «Алкаши», стала искать скамейку, чтобы сидя дотянуться до ноги и натянуть тапок обратно.

Наумов проводил захромавшую тёщу презрительным взглядом и обратился к жене:

-Дуры вы, коровы колхозные, что эта старая, что ты – легенцы натянули, а к ним блузки для вечерних платьев. Вам, с вашими ляжками дома сидеть, в туалете наглухо закрыться, а не людей пугать.

Жена Наумова, лет на десять младшая его, но весом заменяющая трёх Наумовых, и в это самое время пытавшаяся что-то сделать в носу, покрылась краской:

-Больше пива не пей, - и, немного подумав, добавила: - И водки тоже.

-Я тебя не спросил. – Это Наумов выкрикнул и, довольный произведённым эффектом – люди вокруг стали на них с испугом поглядывать, продолжил:

-Сейчас вот мы, с Васей посым, и я его угощу ещё.

Вася, услышав от брата свои мысли, поддержал его:

-Я давно хочу, Паша, но вот, где? Люди кругом, может за башню пойдём?

Вокруг и вправду собирались люди, и все они, как и Наумовы, пришли посмотреть на разноцветные фонтаны, которые брызгаются под музыку. Большой парк огромного города, казалось, для брата Наумова имел сейчас только одну стенку – телебашневскую, стоящую неподалёку.

-Зачем тебе идти куда-то? Вот, пойдём за те кусты. – Наумов показал на ухоженную зелень невдалеке, рядом с которой ещё никого не было, не считая бегающих с мячом чьих-то ребятишек.

-Паша, отсюда всё видно. – Жена Наумова попыталась отговорить мужа, кидая вокруг себя испуганные взгляды, словно боясь, что бы их никто не услышал.

Но у Наумова, как и в желудке, так и в голове уже оканчательно смешалось пиво с выпитой дома водкой и отразилось в нём химической реакцией, следствием которой являлись действия вседозволенности.

-Здесь всё можно, за всё заплачено, свобода совести!

Наумов царским жестом кинул пустую банку на тратуар, она загремела и дети Наумова, обрадованные гремящей игрушкой, весело стали её гонять среди ног шарахающихся от них прохожих. Брат Наумова, желая тоже напитать свою совесть свободой, с рёвом бросил свою банку с недопитым пивом в пруд с молчащими ещё фонтанами:

-Да, пойдём посым, брат!

Только сейчас брат Наумова, когда в нём созрело чувство удовлетворения от выпитого так, что пива стало не жалко, да и всего самого себя, только сейчас он осознал вкус свободы германской жизни, и ему это захотелось как-то выразить, хотя бы на цветущих разными красками кустах. Он схватил брата в объятья и поцеловал во влажные губы:

-Я люблю тебя, Паша..., и Германию тоже!

И так, не отпуская друг друга из рук, они пошли к кустам. Жену Наумова начало бросать то в жар, то в холод, она взяла из коляски на руки годовалого ребёнка и пошла было за ними, но крики других её детей остановили её и заставили вернуться назад к коляске – это старший сын, отправленный за жаренной картошкой уже вернулся и вся визжащая орава Наумовских отпрысков, дружно за неё дралась. Пока Фрау Наумова к ним подбежала, безжалостно расталкивая всё сгущающихся и сгущающихся у пруда людей, её дети успели вымазать друг друга и окружающих их людей кетчупом и майонезом. Тёща Наумова пострадала больше всех, так как старалась быть в делёжке стеной, заслоняя собою одно Наумовское чадо от другого, а её было, то есть тёщи, много. Замечая на себе всё больше и больше пятен, она соответственно этому, кричала:

-Скотины вы, а не дети! Перестаньте вам, говорю! Все в отца-придурка пошли!

Подбежавшая на шум Фрау Наумова навести порядка тоже не смогла, пока не кончилась картошка и старший сын не прилипил картонную тарелочку остатками пасты к мусорному бачку.

Пока мать советовала дочке в какой детдом сдать её детей и у какого психиатра лечиться её мужу, подошли знатоки свободной совести, освободившие свои мучевые пузыри и поэтому достаточно счастливые и умиротворённые:

-Что это вы так измазались, мама? Померс грызли? – Съехидничал Наумов и довольный видом надувшейся тёщи, облокотился на жену, что у него означало чуть ли не верх нежных чувств. Ему хотелось показать брату открытость в личных отношениях, как это принято у европейских людей. Но, Наумову этого показалось мало и, чтобы не остаться на задворках сексуальной революции, он полез жене под блузку. Жена, растаявшая от такого внимания, но стыдясь, стала убирать задирающую блузку руку. Наумову это не понравилось, и он грубо оттолкнул жену от себя:

-Ты что брезгуешь мною?

-Что ты Паша, но не при людях ведь.

-А я, что, не человек? Посмотри какой я гладенький, чистенький.

Наумов и вправду был умывшийся (в парк ведь шёл) и не с такой многодневной щетиной.

-Паша, не надо так кричать. - Жена Наумова приблизилась к нему, чтобы хоть какую-то часть людей закрыть от мужа.

Наумов схватил всей пятернёй её за лицо, сжав пальцами её щёки, губы и нос.

-Ты думаешь, что ты у нас немка, то и в Германию, как домой приехала? Да? А Германия моя, поняла? Для меня она.

Люди, находящиеся рядом, и возмущённые поведением пьяного, недовольно стали выкрикивать что-то на противном, страшном и непонятном для Наумова языке. Он отпустил жену и из подлобья посмотрел по сторонам. Наумов не знал, что и как ответить этим людям и как поступить дальше, но тут неожиданно загремела музыка какого-то великого композитора и все, в том числе и сам Наумов, непроизвольно обратились всем вниманием на пруд, над которым поднимались, под такт музыке, разноцветные фонтаны.

Весь парк утих, наслаждаясь завораживающими действиями светящейся воды и богатого звука. Брат Наумова, не видавший ничего подобного в жизни, с открытым ртом пошёл пробираться как можно ближе к берегу. Жена Наумова взяла мужа за руку и прижалась к нему плечом. Сам Наумов, вспоминая как когда-то слышал эту композицию ещё в молодости по сельскому радио, сухо сказал ей:

-Дома получишь...