Москва. Миллениум.

Миллениум.

Июль 1999 года.

Лето выдалось на редкость солнечным. В Москве вот уже вторую неделю стояла тягучая июльская жара, которая не давала городу ни единого шанса, чтобы опомниться и перевести дух. Асфальт на Патриарших стал мягким, как свечной воск, и оставлял на подошвах кроссовок липкие черные следы. Воздух превратился в густой кисель и его стало невозможно вдохнуть полной грудью. Он застревал в горле и обжигал легкие, впитывая в себя запахи бензина, перегретого метро и жареных семечек с лотка у пруда. Деревья на бульваре обмякли и опустили чуть пожелтевшие листья, словно август на этот раз наступил на месяц раньше. С восходом солнца все замирало, и даже уличные коты старались двигаться как можно меньше, предпочитая отсыпаться в тени.

Тимофей вышел из подъезда своего дома на Малой Бронной. Он зажмурился от солнца и тут же пожалел, что надел черную футболку. Его коротко стриженные кучерявые волосы немного поредели на макушке, открывая чуть наметившуюся лысину, но широкая спортивная фигура и мощные плечи все еще притягивали взгляды проходящих мимо дам. Легкая щетина только усиливала его брутальную небрежность.

Москва уже вовсю гудела. Со стороны Благовещенского переулка доносился ритмичный стук отбойного молотка. В той стороне постоянно что-то перекладывали и переделывали. Где-то в соседнем дворе заводилась старая «Волга». Она чихала, кашляла и наконец взревела, выпустив клуб синеватых выхлопных газов, которые тут же растворились в горячем мареве.

В свои двадцать семь Тимофей был одним из самых востребованных клипмейкеров Москвы. Он снимал ролики для поп-звезд с нарощенными волосами, рэперов в широчайших штанах и до ужаса одинаковых девичьих групп. Он точно знал рецепт идеального кадра, состоявший в густом дыме сквозь софиты, мощном свете под сорок пять градусов, томном взгляде «звезды» в объектив и замедленной съемке на крупном плане. С таким визуальным соусом зритель охотно верил в любую любовь и драму. Тим давно заметил, что без съемок, конвертов с долларами и звонков «нужных людей» он теряет связь с реальностью и испытывает тревогу.

— Тимон, бросай курить! — донеслось откуда-то сзади.

Он обернулся. Блондинка на «Мерседесе» цвета мокрого асфальта высунулась из окна чуть ли не по пояс и махала ему рукой. Ее солнечные очки с зеркальными стеклами сверкали на солнце, на шее виднелась массивная золотая цепочка. Она улыбалась так, будто накануне они вместе пили текилу. А может, так и было на самом деле. Тимофей улыбнулся, помахал ей в ответ и свернул в сторону Патриарших, чтобы купить стаканчик холодного кваса.

Спустя пару минут он открыл дверь своего черного «Шевроле Блейзер», который он выгодно прикупил год назад у знакомого бизнесмена. Машина уже успела изрядно накалиться на утреннем солнце. Тимофей захлопнул дверь и жадно отхлебнул квас из пластикового стаканчика. Напиток оказался разбавленным и сильно отдавал дрожжами, но другого способа утолить жажду пока не предвиделось. Было невыносимо душно. Он запустил двигатель и нажал кнопку включения кондиционера. Раздался тихий гул и из вентиляции потянуло желанным холодком. Тимофей прикрыл глаза и вальяжно откинулся в огромном сиденье внедорожника.

Монтажная студия размещалась на Пресне в одном из бывших корпусов НИИ «Янтарь». Когда-то здесь считали траектории для баллистических ракет, а теперь дорогие монтажные аппараты линейки Avid и Sony громоздились на столах из серого пластика и помогали Тимофею зарабатывать внушительные суммы в наличных долларах. Здание насквозь пропахло хлоркой, старыми тряпками и дешевым освежителем, которым уборщица обильно поливала коридоры раз в неделю.

Тимофей любил эту монтажную. Здесь было тихо, прохладно и почти всегда малолюдно. Оконный кондиционер задумчиво гудел, успокаивая нервы, а толстые стены не пропускали ни шум улицы, ни отголоски внутренних разговоров.

Продюсер клипа, «авторитет» по кличке Рафик, дал Тимофею карт-бланш. Он сказал только: «Сделай так, чтоб моя Ленка была как Мадонна, только лучше. Вот чтобы мужики смотрели и сразу хотели. Понял?». Тимофей сразу понял.

Ленка оказалась высокой брюнеткой с нарощенными ресницами и голосом, который даже после тонны компрессии звучал плоско, как фанера. Правда фигура у нее была что надо, а взгляд — тяжелый и с хитрым прищуром, будто она непрерывно оценивала размер твоего кошелька. Такой типаж «поп-дивы» Тимофей умел подавать лучше всего.

Клип снимали четыре дня. Сначала на Патриарших, потом в стеклянной студии на Шаболовке и ночном клубе «Пилот». Финальные сцены отсняли в зеркальной комнате особняка Рафика на Рублевке. Свет поставили классический, Рембрандтовский, с теплой подсветкой волос и холодным фоном. Дым-машина почти всегда работала на полную. Ленка в латексном платье ходила по краю бассейна и смотрела в камеру, томно поправляя волосы. Сценарий клипа не отличался ни новизной, ни изяществом, но именно такое публика «хавала» с наибольшим удовольствием. Тимон понимал, что все эти клипы никому по-настоящему не нужны. Их смотрят, забывают и тут же заменяют новыми, точно такими же. И если завтра сам Тимофей исчезнет и клипы начнут снимать другие люди, то, вряд ли кто-то заметит разницу.

На втором часу монтажа он почувствовал что-то неладное. Тим перегонял отснятый материал с BetaCam через старый контроллер Sony. Это была сцена, в которой Ленка идет по Патриаршим, держа в руке черный зонтик, а за ее спиной поблескивает витрина «Продуктов» с банками «Спрайта». Сцена отличалась резкими контрастными тенями, придававшими Ленке едва уловимые орлиные черты.

На пленке, в отражении стекла витрины, виднелась серая муть. Тимофей сначала решил, что это брак обработки из-за старой кассеты и выпадения магнитного слоя. Он перемотал чуть назад и прогнал запись снова. Муть осталась на месте, мало того, она двигалась.

Он приблизил кадр и поставил на паузу.

— Вот черт, — пробормотал он, растирая переносицу. — Сам бы никогда не полез в этот материал, если бы Славка не слег с ангиной.

Муть медленно превратилась в фигуру. Серую, плоскую, словно вырезанную ножницами из газеты. Человек или то, что походило на человека, стоял за стеклом витрины, но лицо его было размыто, как на фотографии с выдержкой в секунду. Нет, даже хуже. Оно было недостроенным. Как трехмерная модель, на которую забыли добавить текстуры и настроить освещение.

— Что за хрень? — прошептал Тимофей.

Внутри что-то неприятно сжалось, а по спине, несмотря на жару в монтажной, пробежал липкий холодок. Он протер монитор, но это не помогло. Полез в настройки платформы, но никаких артефактов записи не обнаружилось — головки оказались чистыми, сигнал стабильным. Тогда он начал прокручивать сцену в замедленном режиме, кадр за кадром. На пятом круге фигура снова дернулась.

Это не был глитч или помеха. Серая тень повернула голову и посмотрела прямо в объектив через стекло витрины. У Тимофея похолодели пальцы.

Он вытащил из кармана джинсов свою «Nokia» и набрал номер ассистента. Славка, охрипший и заспанный, ответил только на пятый гудок.

— Слушай, — сказал Тимон, глядя на застывшее на экране серое пятно. — На кассетах какая-то муть. Полосы, артефакты. Дефект записи или головки чистить пора?

— А ты разве не отдал материал на оцифровку дяде Коле? — просипел Славка.

— Нет, сам решил сделать, потому что ты, блин, болеешь. — Тимофей раздраженно щелкнул зажигалкой. — Так что думаешь?

— Не знаю, Тим. — Славка закашлялся. — У дяди Коли оборудование новое, я бы туда отогнал на всякий случай. А сам не мучайся.

— Спасибо, утешил, — сказал Тимофей и сбросил звонок.

Он отмотал съемки на начало дня. Ленка на Патриарших и ее проход мимо клумбы. В стекле проезжающей мимо «Волги» он снова заметил серую фигуру. Она стояла на тротуаре и не двигалась, по-прежнему глядя в самый центр объектива.

Тимофей проверил другие сцены. В клубе «Пилот», в зеркальной стене за спиной Ленки, среди танцующих людей застыла плоская тень. В комнате на Рублевке, среди десятков отражений певички, в одном из самых дальних зеркал, там, где по сценарию вообще никого не было — снова угадывался серый силуэт. Тимофей потер глаза и выключил монитор. Тот издал щелчок, затем кинескопное потрескивание, после чего воздух наполнился запахом озона.

В монтажной стало тише. Был слышен только гул блоков питания и далекий звук чьих-то шагов в коридоре.

— Есть кто? — крикнул Тимофей в сторону чуть приоткрытой двери.

Шаги стихли. Он выглянул в коридор, но никого не увидел. Запах хлорки ударил в нос сильнее обычного и ему на секунду показалось, что стены стали ближе, а лампы дневного света загудели на другой ноте, почти угрожающе.

Тимофей вернулся к столу, достал пачку «Парламента» и закурил прямо в монтажной, наплевав на датчики дыма. Его руки едва уловимо дрожали.

Он пересмотрел все отснятые сцены подряд. С каждым новым просмотром серых теней становилось все больше. В начале съемочного дня их было две или три. В конце — уже десятки. Они толпились в отражениях витрин, в полированных боках машин, в черных стеклах офисных зданий. Они смотрели и не двигались, будто чего-то ждали. Одна из них, которую он рассмотрел в зеркальной комнате, имела знакомые очертания: широкие плечи и короткие волосы. Тимофей приблизил лицо. Серая текстура на миг стала четче и он увидел себя. Плоский, недостроенный, словно вырезанный из другой реальности. Его рот был приоткрыт, будто он хотел что-то сказать, но пленка не сохранила звуков.

К горлу подступила тошнота, а ладони стали влажными и противно липкими. Тимофей медленно отодвинулся от монитора. В коридоре снова раздались шаги, но на этот раз они приблизились и остановились прямо за дверью.

— Тимофей, — сказал плоский тихий голос.

Тимофей не обернулся. Он смотрел на застывший кадр, где серая тень с его лицом стояла среди зеркал и чего-то ждала. Дверь в монтажную медленно приоткрылась.

На пороге стоял курьер — пацан лет семнадцати в кепке «Adidas» и с фирменным желтым пакетом «Dimex» в руках.

— Тебе тут из «Видеофильма» расходники привезли, — сказал он, косясь на дым, который шлейфом тянулся из монтажной. — Ты это, дверь-то прикрой, а то пожарники сработают.

Тимофей взял пакет, расписался в накладной и молча захлопнул дверь перед самым носом курьера.

Он закрыл монтажную почти в час ночи. Захлопнул дверь, которая всегда сильно скрипела петлями и спустился по лестнице мимо центральной проходной. В коридорах бывшего НИИ было прохладно, хотя на улице все еще было за двадцать пять.

Он сел в «Блейзер» и закурил. Кондиционер гонял теплый воздух первые минуты три. Тимофей смотрел на здание: облезлый серый корпус, окна в три кирпича, табличка «НИИ „Янтарь“» с отвалившейся буквой «Я». Москва гордо стояла на пороге миллениума.

На следующий день он снова вернулся к материалу. Пересматривал сцены с Патриарших, где Ленка идет по бульвару. Серая муть в отражениях оставалась на месте.

Еще через день он купил квас на том же прилавке — другого ларька поблизости не было. Протянул пятерку продавщице и взял стакан. Напиток снова оказался до неприличия разбавленным. Он уже собрался уходить, но задел плечом стойку с жвачками. Она качнулась и Тимофей машинально придержал ее рукой. На секунду, может, на долю секунды, пластик под его ладонью стал слишком гладким. Как поверхность, у которой нет ни царапин, ни текстуры, ни цвета. Он убрал руку и посмотрел на ладонь. Прилавок снова был синим с белыми разводами и одинокой наклейкой «Турбо-жвачка».

— Ты чего, парень? — спросила продавщица.

— Да так, — сказал Тимофей. — Жарковато.

Он отошел и выбросил наполовину полный стаканчик в урну. Потом запрыгнул в машину и минуты три просто сидел, глядя на улицу через лобовое стекло.

Прошла неделя. Тимофей монтировал клип, переставлял сцены и корректировал свет. Ленка на экране томно поправляла волосы, а серые тени в отражениях все еще оставались на своих местах. Он почти привык к ним. Как привыкаешь к пятну на мониторе — вроде и мешает, но со временем уже не замечаешь.

В середине недели Тимофей отправился на Патриаршие, чтобы подснять недостающие переходы для клипа. Он припарковался на Малой Бронной и не спеша прошелся по бульвару. Те же скамейки и деревья, та же витрина «Продуктов» с банками «Спрайта». Он остановился возле нее и посмотрел на свое отражение, не заметив ничего необычного.

Следующие три дня он работал допоздна. В монтажной было тихо, гудели только вентиляторы блоков питания. Он монтировал склейку в сцене с клубом «Пилот», где Ленка танцует, а вокруг нее мельтешат разноцветные огни. На заднем плане, в отражении зеркальной стены, снова мелькнуло лицо.

Тимофей поставил на паузу. Отмотал пару кадров назад. Лицо принадлежало парню в кепке, судя по всему, обычный посетитель клуба, из массовки. Но Тимофей помнил, что в день съемок массовка стояла слева от камеры, а справа сцена оставалась совершенно пустой, таков был его замысел. Он лично строил этот кадр. Он пересмотрел сцену целиком. Парень в кепке появился в кадре на три секунды, прошел из левой части в правую и растворился в воздухе.

Он достал сигарету, закурил и вышел в коридор. Пройдясь до его конца, он заглянул в туалет. Ржавые трубы, запах хлорки, на стене надпись — «Здесь был Vovan-98».

Он вернулся в монтажную и присел за рабочий стол. На экране застыла с открытым ртом Ленка. Тимофей потянулся к мышке, чтобы отключить компьютер, но пальцы на секунду прошли сквозь нее. Мышка осталась на месте, а его пальцы оказались под ней, на столе. Он громко икнул и замер. Затем осторожно потрогал мышку, приподнял ее и положил обратно на стол. Тимон несколько раз моргнул, надеясь, что это ему показалось, но паника уже поднималась из груди к горлу, перекрывая дыхание. Он спешно собрал кассеты, сунул их в рюкзак и вышел из монтажной.

На улице было темно и жарко. Фонари горели через один. «Блейзер» одиноко стоял на небольшой парковке у самого входа в НИИ. Тимофей повернул ключ и мощный двигатель завелся с полоборота, довольно заурчав.

Проехав несколько кварталов он остановился на светофоре на Тверской. В соседней машине сидел мужчина в белой рубашке и смотрел прямо перед собой. Тимофей взглянул на него. Тот не моргал и сидел с открытыми глазами, пристально глядя в лобовое стекло, словно манекен. Светофор переключился на зеленый и Тимофей нажал на газ. «Волга» с немигающим водителем осталась позади.

Он проехал еще один квартал и вдруг поймал себя на мысли, что не понимает, куда едет. Руки уверенно лежали на руле, машина быстро двигалась в потоке, но в голове не было ни единой мысли. Он на секунду сбросил скорость и огляделся по сторонам, словно надеясь, что улицы подскажут ему маршрут.

На следующее утро он проснулся от того, что за окном кто-то истошно вопил. На Малой Бронной мужик в трениках ругался с бомжами, замахиваясь на них лопатой. Когда Тимофей вышел на кухню, то заметил на подоконнике дохлую муху. Он хотел смахнуть ее на пол, но палец прошел сквозь нее. Она оказалась плоской, будто нарисованной, серой и лишенной деталей. Он попытался сдуть ее, но она не упала на пол, а исчезла, рассыпавшись в воздухе. Тимон отшатнулся, вжавшись спиной в холодильник, и просидел так с минуту, не в силах отвести взгляд от пустого подоконника.

Он выпил стакан холодной воды, оделся и решил прогуляться до монтажной пешком. Сначала он шел по Малой Бронной, затем свернул на Патриаршие. Стояло жаркое воскресное утро и людей на улице почти не было.

Тимофей шел по Патриаршим и в какой-то момент заметил, что город вокруг него начинает понемногу расплываться. Объекты, на которые он не смотрел прямо, теряли свои детали и сильно упрощались. Он остановился посреди бульвара, повернулся спиной к «Продуктам» и сделал вид, что рассматривает клен на противоположной стороне улицы, а потом резко обернулся. Здание за его спиной превратилось в серую коробку без окон.

На фасаде не было видно ни кирпичиков, ни трещин, ни унылых блоков кондиционеров. Взгляду представала только безликая поверхность, словно кто-то в фотошопе замазал фасад инструментом «Заливка» и поленился добавить текстуру. Он попытался сфокусировать взгляд на поверхности здания и детали постепенно начали возвращаться. Сначала проступила дверь в магазин, потом детализированные окна и вывеска. Кирпичики проявлялись с едва слышным электрическим треском. Кондиционер на третьем этаже возник будто из воздуха, сопровождая свое появление тихим жужжанием.

— Твою мать, — выдохнул Тимофей.

Он перевел взгляд на витрину «Продуктов». Там, где секунду назад красовалась наклейка с красной «Coca-Cola», сейчас был белый прямоугольник без единой буквы. Тимофей уставился на него, не моргая. Прямоугольник дернулся, и сквозь помехи проступила знакомая красная волна. На долю секунды рекламный щит в десяти метрах от магазина, с изображенным на нем нахальным мужиком в пиджаке, превратился в точно такой же белый лист. А потом снова стал нормальной картинкой.

— Эй, парень, кваску? — окликнула его продавщица. Голос ее прозвучал так, будто аудиокассету слегка зажевало.

— Да отвалите вы со своими разбавленными помоями! — рявкнул Тимофей.

Он глядел на ее лицо. Пока он смотрел прямо — оно было вполне обычным, но стоило чуть повернуть голову, оставив продавщицу на периферии зрения, как ему тут же казалось, что у нее нет носа — только гладкое пятно там, где должна быть переносица.

Он резко повернул голову и снова посмотрел прямо на женщину. Ее нос снова был на месте, стали заметны веснушки и даже небольшая родинка над губой.

— Жарко, — сказал он и пошел прочь.

Тимофей свернул в Благовещенский переулок. «Волга», которая пыталась завестись в соседнем дворе, чихнула один раз, потом замолчала секунды на три, и вдруг резко издала привычный кашель и рев. Из открытого окна квартиры на третьем этаже играла музыка — «Кар-Мэн» пел «Чао, бамбино», но звуки трека выпадали целыми тактами, будто проигрыватель срезал дорожки.

Спустя пару минут он дошел до своего «Блейзера». Он забрался в салон, захлопнул дверь, но не стал заводить двигатель. Тим просто сидел и смотрел на Патриаршие через лобовое стекло.

Чуть придя в себя он достал пачку «Парламента» и прикурил от зажигалки «Zippo». Дым от сигареты, когда он его выдохнул, не рассеялся сразу, а повис в воздухе ровными квадратными кубиками. Каждую секунду кубиков становилось все больше пока в итоге они не превратились в обычный сигаретный дым.

— Ладно, — сказал Тимофей сам себе. — Разберемся.

Он запустил двигатель, нажал на педаль и его внедорожник с ревом устремился вперед.

Тимофей провел в монтажной еще несколько часов, механически склеивая проходы Ленки по зеркальному залу. Его пальцы двигались по контроллеру Sony с профессиональной точностью, но мысли были где-то далеко. Экран то и дело «полосил» и серые тени в углах кадра теперь казались ему более реальными, чем сама певица в латексе. В душном воздухе студии, перемешанном с запахом перегретого пластика и табака, отчетливо ощущался неизбежный финал чего-то важного.

Около трех часов дня, когда солнце за окном НИИ «Янтарь» превратило Москву в раскаленную асфальтовую сковородку, Тимофей решил прогуляться и перекусить. Коридор встретил его привычной прохладой и все тем же запахом хлорки.

На углу улицы он остановился у газетного киоска, зажатого между двумя пивными ларьками. Стеклянная витрина была заклеена пестрыми обложками: «Коммерсантъ», «Аргументы и факты», свежий «МК». Заголовки кричали: «Ельцин ищет выход из ситуации», «Олигархи делают ставку», «Проблема 2000: Миф или реальность?».

Рядом двое мужчин в мятых рубашках пили из банок теплую «Балтику-9».

— Говорят, осенью опять все обвалится, — хрипло произнес один, вытирая пот со лба. — Дефолта мало им было.

— Да хрен с ними, — отозвался второй, лениво глядя на проезжающий мимо черный «Бумер». — Жара эта кончится когда-нибудь? Дышать же нечем. Дожить бы до зимы, там хоть миллениум этот встретим, может, полегчает.

Тимофей смотрел на мужиков и видел, как края их фигур едва заметно дрожат в горячем воздухе, поднимавшимся от поверхности асфальта. Его осенило: ларьки с турецким шоколадом, рекламные щиты «Marlboro» с ковбоями, стихийные рынки у метро, где торгуют поддельными «Reebok» прямо с газет — все это больше походило на нелепые декорации сумасшедшей театральной постановки. Ему вдруг показалось, что город вокруг него будто размагничивается и теряет свою плотность.

Он зашел в небольшую пельменную по соседству, где над входом висел колокольчик, издававший неприятный звон. Внутри работал маленький телевизор «Samsung», подвешенный к стене на кронштейне. По новостям передавали очередной репортаж из Думы. Голос диктора периодически срывался в металлический скрежет помех.

— Вам как обычно? — спросила официантка в засаленном переднике.

— Просто кофе. И стакан воды, — ответил Тимофей.

Он заметил, как за ее спиной плакат с рекламой сигарет «L&M» на мгновение стал абсолютно серым, лишившись картинки.

— Смена эпох, — пробормотал он, переводя взгляд на экран.

— Да уж, — вздохнула официантка, ставя перед ним чашки.

Тимофей кивнул.

Он долго гулял по Москве, рассматривая здания, людей и проезжающие автомобили. Когда он подошел к Патриаршим, небо уже наливалось густым оранжевым цветом. Закат был похож на финальные титры из старого кино. Он казался слишком красивым, чтобы быть настоящим. Раздался знакомый нахальный гудок. Со стороны Ермолаевского выкатился «глазастый» Мерседес W210 цвета «мокрый асфальт». Блондинка за рулем притормозила у края тротуара. В ее огромных зеркальных очках отражалось закатное солнце.

— Тимон! — крикнула она, сверкнув золотой цепью на шее. — Чего такой хмурый? Поехали к Рафику на дачу, там сегодня все наши! Последнее лето века, дурачок, зажигай, пока можешь!

Она звонко смеялась, но Тимофей уже не смотрел на нее. За ее спиной, над крышами старых домов Малой Бронной, небо на мгновение разорвалось. На долю секунды вместо оранжевых облаков проступила плоская серая муть с его видеокассеты, словно обнажившая изнанку декораций. «Мерседес» на секунду стал прозрачным, и сквозь него Тимофей увидел облезлую стену дома.

— Нет, — тихо сказал он, зная, что она не услышит. — Я останусь здесь.

Блондинка пожала плечами, вжала газ в пол, и машина сорвалась с места, оставив в воздухе запах жженой резины.

Тимофей медленно прошел к своей любимой скамейке у самой воды. Он достал пачку «Парламента», выудил из нее последнюю сигарету и щелкнул «Zippo». Огонек вспыхнул ярко и дым на мгновение застыл в воздухе мелкими пикселями, прежде чем превратиться в серое облачко.

Жара начала понемногу отпускать. Вокруг шумели Патриаршие: кто-то громко смеялся в глубине бульвара, с характерным щелчком открывались жестяные банки пива, шины редких машин шуршали по мягкому асфальту. Звуки постепенно сливались в единый монотонный гул, как белый шум в конце видеокассеты, когда запись обрывается, и на экране остается только «снег». Тим машинально скользнул взглядом по темной глади воды и чуть наклонился вперед, пытаясь разглядеть свое отражение. Вода отражала небо, деревья и редкие огни фонарей, но его самого не было видно. Он замер, затаив дыхание. Затем медленно выпрямился и отвел взгляд в сторону, будто ничего не заметив.

Он закрыл глаза и подставил лицо последним лучам уходящей эпохи. Он чувствовал, как его мысли становятся менее резкими, теряя контрастность. Его жизнь, со всеми ее долларами в конвертах, клипами для Ленки и черным «Шевроле», плавно становилась частью истории.

Тимофей сделал глубокий вдох. Воздух пах остывающим камнем и близким дождем.

Космос.

Ноябрь 1994 года.

Москва погрузилась в промозглую ноябрьскую серость, которая вытравила из городского пейзажа все остальные цвета. Свинцовое небо тяжело нависло над столицей, то и дело осыпая ее снежной крупой, которая тут же таяла, превращаясь скользкую грязную кашу. Пронизывающий ветер гулял по широким аллеям ВДНХ, безжалостно срывая последние желтые листья с деревьев и швыряя их в лица редким прохожим. Парадный фасад великой страны теперь напоминал хаотичный пандемониум, перепрофилированный под нужды современного рынка.

Виктор плотнее запахнул потертый камуфляжный бушлат, оставшийся еще со времен работы в «ящике», и поднял воротник повыше. Он стоял у входа в павильон №32, более известный как «Космос», и отрешенно наблюдал за суетой. Ноябрьский холод пробирал до костей, и даже грубый шерстяной свитер под бушлатом не спасал.

Монументальная арка главного входа теперь была почти полностью скрыта за аляповатыми вывесками, наспех сбитыми из фанеры. Ларьки и палатки жались друг к другу, как паршивые овцы, предлагая покупателям все подряд: от пахнущих химией турецких кожаных курток, до ярких упаковок импортного шампуня «Vidal Sassoon» и жестяных банок с кофе «Pele». Прямо у подножия ракеты-носителя «Восток» дымилась самодельная жаровня. Запахи паленого жира и маринада вступали в союз с едва уловимым ароматом машинного масла.

Виктор тяжело вздохнул, выпустив клуб густого пара.

Еще пять лет назад он был выпускником МВТУ имени Баумана, инженером-конструктором первой категории, работал в закрытом КБ и рассчитывал тепловые нагрузки для носового обтекателя «Бурана». Он твердо верил в цифры, сопромат и триумф человеческого гения, прорывающегося сквозь тернии к звездам. Теперь его КБ почти закрыли, финансирование урезали до нуля, а уникальные станки и приборы вывезли в неизвестном направлении. В свои сорок два Виктор оказался никому не нужен.

Сюда его пристроил местный завхоз и мастер на все руки — дядя Коля, который был старым знакомым его бывшего начальника. Так инженер-конструктор начал подрабатывать охранником в ночную смену.

— Посидишь, Витя, — говорил дядя Коля, подмигивая красным глазом. — Работа не пыльная. Коробки с «Грюндиками» постережешь под куполом. Платят наличными долларами раз в неделю. А «Буран» твой... Он подождет. Куда он денется.

Виктор зябко поежился, развернулся и вошел внутрь павильона.

Огромный стеклянный купол теперь был затянут пылью, отчего внутри царил вечный полумрак. Среди макетов спутников, луноходов и космических станций развернулся гигантский вещевой базар. Все пространство было плотно заставлено торговыми местами, отгороженными друг от друга полиэтиленом и металлическими решетками. В воздухе царила смесь из запахов сырой шерсти, дешевого парфюма и неистребимого аромата разогретых в микроволновке хот-догов — нового символа московского общепита.

Виктор медленно пошел вдоль центрального прохода. Его шаги гулко отдавались под сводами, но этот звук моментально тонул в нагромождениях картонных коробок. На них пестрели логотипы: «Funai», «GoldStar», «Samsung». Коробки с бытовой техникой, уложенные штабелями прямо на бетонный пол, казались огромным инопланетным телом, захватившим всю территорию.

Виктор поднял голову. В полумраке под куполом все еще висели макеты первых спутников и космических станций. Теперь они смотрелись, как забытые декорации к давно закрытому спектаклю о лучшей жизни. На одном из них кто-то из торговцев даже умудрился закрепить вешалку с ярко-зеленой турецкой курткой.

Виктор дошел до своей «базы» — небольшого столика под лестницей, ведущей наверх. Дядя Коля, заходивший накануне проверить, как устроился «инженер», оставил ему обогреватель-рефлектор и притащил откуда-то видавший виды транзисторный приемник «Океан-214».

— Держи, Витек, — сказал Дядя Коля, ставя приемник на стол. — Аппарат зверь. Я его подшаманил слегка. В ночи скучно будет — песню какую-нибудь поймаешь. Он все берет.

Виктор включил рефлектор. Тот начал издавать тихое гудение и по ногам потянуло теплом. Он сел на скрипучий топчан, достал из рюкзака термос с крепким чаем и пачку «Космоса». Вкус сигарет давно испортился и курил он их скорее по привычке.

Компрессоры импортных холодильников иногда включались где-то в глубине павильона с характерным звуком, чуть нарушая тишину. Он щелкнул зажигалкой, затянулся и посмотрел на приемник. «Океан» тускло светил шкалой настройки. Виктор протянул руку и крутанул ручку диапазона КВ. Эфир был забит треском и обрывками чужих языков, пробивающихся сквозь помехи. Виктор прикрыл глаза, погружаясь в привычную ностальгию.

— Да, Николаич, — пробормотал он сам себе. — Вот тебе и космос. Запах жженых хот-догов и коробки с телевизорами.

Он снова затянулся и хотел выключить радио, но вдруг замер. Сквозь белый шум и статический треск в динамике «Океана» пробился звук. Это был ритмичный, пульсирующий сигнал.

Бип... Бип... Бип...

Звук был чистым, без единой помехи, словно передатчик находился совсем рядом. Виктор, чей слух был натренирован годами работы с телеметрией, моментально узнал этот ритм. Это был позывной Первого Искусственного Спутника Земли.

У Виктора похолодели пальцы и сигарета едва не выпала из руки. Спутник-1 перестал передавать сигналы тридцать семь лет назад, сгорев в плотных слоях атмосферы.

Он поставил жестяную кружку с недопитым чаем на облупившуюся поверхность стола. Его руки заметно дрожали. Он полез под стол и вытянул тяжелый, заляпанный каплями масляной краски осциллограф. Дядя Коля приволок его пару дней назад, буркнув что-то про «проверку фаз в щитовой», но Виктор знал, что этот прибор видел вещи посерьезнее короткого замыкания.

Он щелкнул тумблером питания. Экран прибора медленно ожил, наливаясь тусклым ядовито-зеленым свечением. Виктор огляделся по сторонам. Его взгляд зацепился за толстый коаксиальный кабель, который змеился по стене и уходил куда-то ввысь, к самому куполу и старым антенным фидерам. Он осторожно подсоединил щуп к оголенному контакту распределительной коробки с надписью «СВЯЗЬ».

Экран осциллографа взорвался хаосом. Зеленая линия бешено заплясала, выписывая фигуры Лиссажу, которые тут же рассыпались в мелкую дрожь. Виктор подкрутил ручку развертки. Пульсирующий сигнал «Спутника» теперь шел фоном, как метроном, но поверх него накладывался чудовищный информационный массив.

Из динамика «Океана», который теперь был связан с осциллографом невидимым индукционным полем, посыпались звуки. Они были отрывочными и скомпрессированными, словно их пытались пропихнуть через слишком узкое горлышко бутылки.

— ...крутите барабан! — прорезался сквозь треск бодрый, неестественно звонкий голос Якубовича. — Сектор «Приз» на барабане!

Виктор вздрогнул. «Поле чудес» выходило по пятницам, а сегодня был вторник. Звук был настолько четким, будто телевизор стоял у него за спиной.

— ...покупайте акции «МММ»! Завтра будет дороже, чем вчера! — пропел женский голос, переходя в металлический скрежет.

Синусоида на экране осциллографа вдруг стала плоской, превращаясь в прямоугольные ступеньки цифрового кода. Здание павильона «Космос» с его огромным металлическим каркасом и куполом превратилось в колоссальную параболическую антенну. Виктор снова приник к видоискателю прибора. В какой-то момент развертка синхронизировалась, и на мгновение вместо графиков Виктор увидел... изображение. Это была панорама Москвы, но не той, что лежала за стенами павильона. Город был заставлен лесом сверкающих стеклянных башен, залитых агрессивным неоновым светом. По улицам неслись тысячи машин, лишенных привычных острых форм, а над домами висели огромные светящиеся полотна, транслирующие бесконечный товарный ряд.

— ...чистота — чисто тайд! — прорычал динамик, и в ту же секунду в павильоне мигнул свет.

Внезапно сигнал стал громче. Тысячи голосов одновременно выкрикивали: «Почем пуховик?», «Сдачи не надо!», «Доллар по пять!», «Берем оптом!».

Станция «Мир», последнее достижение прошлой страны, висела в черной пустоте и работала гигантским зеркалом, от которого рикошетил шум московских рынков. Виктор почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Он крутанул ручку осциллографа до упора вправо, пытаясь «сбросить» наваждение.

— Хватит... — прошептал он. — Прекрати.

За его спиной раздалось едва слышное шуршание ботинок по бетонному полу. Виктор не обернулся. Он смотрел, как на экране осциллографа зеленая линия медленно превращается в идеально ровный прямоугольник.

— Витя, ты чего приборы мучаешь? — раздался тихий голос дяди Коли.

Виктор медленно повернул голову, дядя Коля стоял в тени под лестницей. Его лицо в свете зеленого экрана осциллографа сейчас казалось Виктору невероятно гладким. На щеках завхоза не было видно ни одной морщинки или прыщика.

— Виталич... — голос Виктора сорвался. — Она... она ловит что-то странное.

Дядя Коля подошел ближе и посмотрел на экран прибора, где странная серая муть поглощала остатки синусоиды.

— Это не помехи, Витя, — сказал он, и в его глазах на мгновение отразилась пустота. — Это обновление. Система перезагружается.

Виктор посмотрел на свои руки. В тусклом свете они казались ему полупрозрачными. Сквозь ладонь он отчетливо видел шкалу осциллографа.

— А мы? — спросил он.

Дядя Коля пожал плечами. Его движение оставило в воздухе едва заметный шлейф.

— Мы просто потихоньку растворимся в этом белом шуме. Где-то между рекламой и прогнозом погоды.

За окнами павильона раздался резкий звук — у шашлычника в жаровне лопнул перегретый камень. Виктор вздрогнул. Когда он снова посмотрел на осциллограф, экран уже был пуст. Тусклая зеленая точка в центре медленно погасла.

Дядя Коля тяжело вздохнул, присел на топчан рядом с осциллографом и попытался покрутить ручку развертки. Под лестницей было тихо, пахло старой пылью и хот-догами. Виктор взял пачку «Космоса», вытряхнул последнюю сигарету и попытался ее зажечь. Зажигалка дала искру, но огонек не загорелся. Вместо него в воздухе на секунду повисла маленькая серая искра, которая тут же исчезла.

Виктор вышел на улицу под низкое небо и замер, поймав взглядом яркую точку, уверенно скользящую между туч. Над хаосом рыночных ларьков и грязью ВДНХ бесшумно плыла станция «Мир».

Анкерный ход.

Апрель 1996 года.

Москва напоминала плохо просохший холст, на котором кто-то в спешке попытался закрасить старую масляную краску ярким дешевым акрилом. Талый снег перемешивался с пылью, образуя на обочинах серую субстанцию, напоминающую цемент. Воздух был пропитан запахом сырости и выхлопных газов от бесчисленных подержанных иномарок. Предвыборная лихорадка входила в завершающую фазу: лозунги «Голосуй или проиграешь» лепились на каждый столб, соседствуя с рекламой «гербалайфа» и концертов в ГЦКЗ «Россия». Город будто вибрировал от невидимого напряжения.

Михаил Степанович сидел в своей мастерской, располагавшейся в цоколе сталинского дома на «Соколе». Здесь, за толстыми стенами, время текло иначе. Пахло керосином, часовым маслом МБП-12 и едва уловимым ароматом старого табака, который въелся глубоко в обои за сорок лет его практики. Над рабочим столом горела лампа на пантографе, выхватывая из полумрака разложенные на замшевой салфетке пинцеты, отвертки и маленькие чашечки с часовыми деталями.

Обитая дерматином дверь открылась без стука. Висящий над ней колокольчик издал резкий надтреснутый звук. В мастерскую вошел высокий молодой человек. На нем не было привычной для этого района кожанки и спортивного костюма «Adidas». Он был одет в ослепительно белую накрахмаленную рубашку с высоким воротником и расстегнутый плащ песочного цвета. Его тяжелый взгляд выдавал в нем породу «новых хозяев» жизни, которые привыкли проламывать реальность плечом, не дожидаясь, пока им откроют.

— Шеф сказал — спешат, папаша, — произнес он басом. Голос парня был ровным и в нем слышался глубокий резонанс, будто он говорил в пустую цистерну. — Каждую минуту — на час вперед. Шеф жить не успевает, понимаешь? Сделай так, чтоб четко шли.

Браток положил на стол «Ролекс» в тяжелом корпусе из желтого золота. Браслет звякнул о металлическую подставку с почти колокольным звоном, от которого у Степановича стрельнуло в спине.

Он не спеша поправил на лбу часовую лупу. Его узловатые пальцы привычно взяли инструмент.

— Посмотрим, — негромко ответил он. — Золото — металл мягкий, капризный. Надо бы поаккуратнее.

Он осторожно вскрыл заднюю крышку. Старик ожидал увидеть там эталонный швейцарский калибр 3135 с безупречной отделкой, но то, что предстало перед его взором, заставило его на мгновение задержать дыхание.

Внутри корпуса отсутствовало привычное ритмичное колебание балансового колеса. Вместо него детали механизма вращались с такой чудовищной скоростью, что сливались в единое вибрирующее золотистое марево. Колеса ангренажа превратились в светящиеся дуги, а анкерная вилка издавала непрерывный свист, переходящий в гул. Казалось, что маленькая машинка внутри золотой оболочки пытается вырваться из 1996 года, выгрызая себе путь в пространстве и времени.

Михаил Степанович почувствовал как от часов исходит жар. Воздух над открытым механизмом мелко дрожал, искажая очертания его собственной руки.

— Странная вещь, — пробормотал он, прищурившись через лупу.

— Ты не философствуй, дед, а ремонтируй, — парень в плаще чуть наклонился вперед. — Шеф человек серьезный. У него дела, встречи. Понял меня?

Михаил Степанович посмотрел на секундную стрелку, которая теперь описывала полный круг за долю секунды, превратившись в призрачный нимб над циферблатом.

— Понял, — тихо сказал старик, беря самый тонкий пинцет. — Будем тормозить. Если, конечно, ваше время еще можно удержать. Здесь работы не на один час, — Михаил Степанович осторожно отложил пинцет, чувствуя, как кончики пальцев покалывает от статического электричества, исходящего от золотого корпуса. — Механизм перегрет. Нужно дать металлу остыть, а потом я попробую осадить пружину. Приходите через два дня. Раньше не выйдет.

Парень в плаще недовольно хмыкнул:

— Два дня, дед. И смотри, чтоб секунда в секунду. Шеф не любит ждать.

Когда за ним закрылась дверь, колокольчик еще долго дребезжал на одной высокой ноте, никак не желая успокаиваться. Михаил Степанович обессиленно опустился на табурет, глядя на «Ролекс», который продолжал тихо гудеть на замшевой салфетке, расплываясь в золотистое облако.

Апрельские сумерки начали медленно заполнять полуподвальное помещение, когда в дверь просунулась знакомая кепка.

— Здорово, Степаныч. Масленку твою принес, — дядя Коля вошел в мастерскую своей чуть шаркающей походкой. — Ты ее в прошлый раз у меня в гараже забыл.

Он аккуратно поставил жестяную емкость на край стола и тут же замер, завороженно глядя на сияющее марево внутри корпуса часов. Его лицо на мгновение осветилось ядовито-желтым светом, исходящим от бешено вращающихся шестеренок.

— О-о, — негромко хмыкнул дядя Коля, поправив козырек кепки. — Ты им не мешай, Степаныч, — он мягко положил руку на плечо друга. — Не пытайся их здесь удержать, только руки обожжешь. Просто смажь анкерный ход. Аккуратно только. Дай этой машинке соскользнуть в их сытое завтра. Нам же спокойнее будет, когда они там... «забронзовеют». Пусть проскакивают.

Он еще раз вздохнул, подошел к двери и уже на пороге добавил:

— Главное, чтобы они с собой лишнего не прихватили.

Дверь закрылась и на этот раз колокольчик промолчал. Михаил Степанович снова остался один. Он замер над «Ролексом». В золотом сиянии механизма ему чудились очертания высоких башен из стекла и бетона, которые жадно впитывали в себя секунды уходящего века.

Часовщик затаил дыхание и ввел кончик пинцета в самое сердце механизма. Одно неуловимое движение — и механизм ответил коротким звоном.

Когда через два дня браток буквально ввалился в дверной проем, принеся с собой запах свежего пороха, старик молча протянул ему часы. Стоило золотому браслету защелкнуться на запястье мужчины, как пространство в мастерской вздрогнуло и наполнилось стерильно-белым светом. Степаныч зажмурился, а когда открыл глаза — в комнате уже было пусто. На линолеуме сиротливо темнел грязный отпечаток подошвы, который испарялся на глазах.

Старик вышел на крыльцо и закурил, глядя на проспект. Со стороны центра доносился хищный гул далеких отбойных молотков. В витрине соседнего киоска лежала свежая газета. С ее передовицы на него смотрел уверенный в себе мужчина в безупречном костюме. В его холеном лице без труда угадывался постаревший «браток». Михаил Степанович поправил очки и медленно побрел вглубь двора.

Квантовый наблюдатель.

Ноябрь 1995 года.

Станция метро «Войковская» тонула в сизом мареве. Свет редких фонарей вяз в выхлопах старых автобусов и паровой дымке от прорвавшейся неподалеку теплотрассы. Небольшая квартирка в сталинке, доставшаяся Геннадию от бабушки, сейчас казалась ему склепом для прежних амбиций. Потолки высотой в три с лишним метра явно подчеркивали гулкую пустоту комнат, а лепнина осыпалась мелом на выцветший дубовый паркет, словно пепел.

Геннадий сидел на кухне, бездумно глядя на стол, покрытый липкой серой клеенкой. Рядом с пустой бутылкой кефира лежало несколько мятых купюр — остатки зарплаты ведущего научного сотрудника НИИ «Янтарь». После вечернего визита в соседний гастроном «миллионы» превратились в блок «L&M», палку «Докторской», две бутылки водки и стопку оплаченных квитанций.

— Ну вот и все, — пробормотал он себе под нос. — Критическая масса достигнута. Дальше остается только коллапсировать.

Он знал, что в физике коллапс — это не всегда конец, иногда это рождение чего-то нового через сжатие. Последние три года он тратил свои ночные смены на расчеты, которые коллеги называли «цифровой алхимией». Геннадий верил: если реальность рассыпается на глазах, то ее структура потеряла жесткость. А значит, в нее можно вмешаться.

По образованию он был физиком-ядерщиком. Как и многие люди от науки, Геннадий оказался совершенно беспомощен перед распадом окружающей действительности. Классическая физика, которой он посвятил почти двадцать лет своей жизни, больше не действовала. Она оказалась не в силах объяснить, почему при неизменных объемах работы количество денег в его кармане неутомимо стремилось к нулю.

Он встал и, отчаянно борясь с ноющим голодом в желудке и медленно раскачиваясь, прошел в комнату. Среди пыльных томов Ландау и Лифшица на письменном столе возвышалось его главное богатство — персональный компьютер. Это был старенький 486-й DX4, собранный по частям из списанного оборудования его НИИ. Огромный гудящий монитор занимал едва ли не половину стола, а его экран отбрасывал на стены бледное свечение. Системный блок без боковой крышки скалился сложными переплетениями шлейфов и соединителей.

Геннадий сел в старое кресло, которое жалобно скрипнуло и чуть покосилось. Он щелкнул кнопкой и монитор отозвался высоким, едва слышным писком. На черном фоне побежали строчки BIOS. Геннадий придвинул клавиатуру поближе и сосредоточенно наклонился вперед. Он давно решил, что если классический мир рухнул, значит, нужно было искать реальность в мире квантовом. Там, где ее создает сам наблюдатель, а не странные внешние силы и криминальные обстоятельства.

Введя пару команд в терминале, он открыл редактор кода. Его пальцы привычно пробегали по клавишам.

— Посмотрим, — прошептал он, — что тут за код.

Геннадий работал до исступления. Пальцы летали по клавишам, выстраивая концепцию, которую он мысленно назвал «вероятностным рычагом». Это не была физика в чистом виде, скорее отчаянная попытка взломать операционную систему мироздания. Он рассуждал: «Если реальность — это хаос, то в любом хаосе найдутся флуктуации, которыми можно управлять».

Геннадий писал программную оболочку для смещения вероятности происходящих событий. В его идеальном мире завтрашний день должен был не приносить очередную квитанцию за свет или новость о сокращении штатов, а конверт с хрустящими долларами, случайно возникший в его почтовом ящике. Достигнуть этого он планировал, разогнав старенький процессор до частоты, которая войдет в резонанс с квантовым полем и передаст в него закодированную команду.

Он нажал F9, в очередной раз запуская компиляцию. Системный блок тут же издал утробный рык и обдал Геннадия волной сухого жара. Воздух в комнате мгновенно наполнился озоном, словно перед грозой. Вентиляторы охлаждения выли на такой частоте, что пол завибрировал.

— Что за чертовщина... — буркнул Геннадий, прикрывая лицо рукой от жара.

Экран мелко дрожал в потоках горячего воздуха, словно мираж. Он снова нажал F9. Машина зарычала, засветилась индикаторами, и через три секунды на экране замигало приглашение DOS. Все как обычно. Геннадий вытер пот со лба, открыл исходники кода — и замер.

Внутри его аккуратной программы, между #include и float shift(void), кто-то вставил незнакомый код. Функции с именами FataMorgana и Redshift_Omega теснили его строки, как бродяг на вокзале.

— Я не писал этого, — вслух сказал Геннадий. — И компилятор бы не пропустил такое при сборке.

Он нажал Delete. Функция-захватчик мигнула и… осталась на месте.

Чужеродные символы мерцали ядовито-синим цветом. Геннадий схватился за мышь, пытаясь выделить подозрительные блок кода и нажать Delete еще раз, но стоило курсору коснуться функции FataMorgana, как из системного блока раздавался сухой треск.

Геннадий отдернул руку от мышки. Звук казался поразительно знакомым — так захлебывался дозиметр ДП-5, когда его подносили к открытому источнику радиации. Геннадий снова попытался стереть строки, но компьютер ответил еще более мощным разрядом статики, который ударил его по пальцам и колючей волной поднялся вверх до самой головы. Функции продолжали множиться сами собой, переписывая его алгоритмы и подминая под себя логику квантового процесса.

Комнатная пыль вдруг начала оседать на монитор странными фрактальными узорами. В отчаянии Геннадий наклонился и рывком выдернул вилку из розетки. Компьютер продолжал свою деятельность, не обращая внимания на отсутствие питания. Тогда Геннадий выскочил в коридор и, трясущимися руками нащупав на щитке автомат, обесточил всю квартиру. Компьютер еще несколько секунд судорожно погудел и, издав короткий писк, отключился. Убедившись, что системный блок больше не подает признаков жизни, Геннадий устало повалился на кровать и мгновенно заснул.

Субботнее утро выдалось особенно серым. Проснувшись около шести, он тяжело поднялся и подошел к столу. С замиранием сердца снова нажал на кнопку включения питания. Компьютер мгновенно ожил, но странные функции в коде никуда не исчезли.

— Ну что ж, проверим эту теорию, — прошептал он пересохшими со сна губами.

Он вывел на экран поле ввода параметров для запуска программы. Пальцы нерешительно замерли над клавишами. Нужно было что-то простое, мелкое, чтобы проверить его гипотезу.

Target: item_tobacco; Brand: Marlboro; Condition: Sealed; Location: Street_Path; Probability: 100%.

Проверив параметры еще раз, он нажал Enter.

Ничего не произошло. Вентилятор медленно вращался, а системный блок оставался холодным. Курсор плавно мигал в ожидании ввода следующей команды. Геннадий тяжело вздохнул и разочарованно откинулся на спинку кресла, закинув руки за голову. Глупо было надеяться, что железо из списанных деталей НИИ сможет каким-то чудом пробить брешь в мироздании.

Новая рабочая неделя началась с отключения отопления в лаборатории «Янтаря», где температура мгновенно опустилась до пятнадцати градусов. Сотрудники трудились в верхней одежде, отогревая руки над чашками с пустым кипятком или чаем. Дядя Коля в неизменном сером пиджаке копался в потрохах потертого осциллографа.

— Слушай, дядь Коль... — Геннадий подошел ближе, стараясь говорить как можно тише. — А может компьютер выдавать код, который сам себя дописывает? Ну, функции там странные создает без моего ведома и тому подобное…

Дядя Коля медленно поднял на него взгляд:

— Ты, Гена, в свой ящик пересмотрел, — он аккуратно положил паяльник на подставку. — 486-й — это тебе не реактор. Ночами сидишь, глаза сушишь, вот тебе и мерещится. Поди лучше чаю выпей, а то начнешь в транзисторах голоса слышать, нас тогда всем отделом на освидетельствование отправят.

— Да нет, дядь Коль, я серьезно. Там что-то странное, будто само по себе живет.

— Это уже клиника, — пробубнил он. — Иди работай, физик. Реальность — штука жестокая, она глюков не прощает.

Геннадий уже дошел до двери, когда услышал за спиной шум. Он обернулся: дядя Коля сидел неподвижно, а на экране его старого осциллографа вместо привычной синусоиды медленно вычерчивалось слово: F A T A.

После работы Геннадий устало шел от метро к своему дому. Ветер с Ленинградки швырял ему в лицо острую ледяную крупу, а под ногами хрустели подмерзшие осенние лужи. Он думал о словах дяди Коли, о своей беспросветной нищете и о том, как легко человеческий разум сдается под весом безнадеги. Возле арки своего дома он заметил в небольшом сугробе яркое красное пятно.

Геннадий остановился. В грязном, перемешанном с сажей снегу лежала пачка сигарет. Красная крышка, золотой герб и целлофан. Он протянул руку и отряхнул «Marlboro» от остатков снега и воды. Пачка на вид была совершенно новой. Распечатав ее, он закурил, потом задумчиво поднял голову и посмотрел на свои окна на четвертом этаже.

Спустя пару секунд он бежал вверх по лестнице, иногда перепрыгивая через две или три ступеньки. Ворвавшись в квартиру, он даже не стал снимать пальто. Пачка «Marlboro» жгла карман, как кусок активного изотопа.

Он яростно ткнул пальцем в выключатель питания компьютера. Системный блок отозвался низким вибрирующим гулом. Монитор вспыхнул ядовито-синим, и Геннадий увидел, что функции FataMorgana заполнили весь экран, вытеснив почти все его строки. Пальцы зависли над клавиатурой. Поколебавшись с минуту, он приступил к работе:

— Ну же, — прошептал он, печатая. — Давай, откатывайся!

Он лихорадочно вбивал параметры отката: Year=1965; Status=Restore_All. Системный блок завибрировал так, что со стола на пол посыпались карандаши. Радиатор светился вишневым светом, а запах озона стал невыносимым.

— Верни как было! — закричал он, и в этот момент монитор взорвался ярким белым светом.

Геннадия подбросило в кресле. Ему показалось, что его тело разобрали на атомы и пропустили через узкий коаксиальный кабель. Уши заложило, как при резком снижении самолета, а в глазах на мгновение проступила панорама залитой ровным солнечным светом Москвы.

Когда он снова открыл глаза, в квартире стояла оглушительная тишина. Было раннее утро. Свет из окна казался непривычно мягким и лишенным вечного сизого марева Ленинградки. Он посмотрел на компьютер — на экране мигал обычный курсор командной строки DOS.

Геннадий медленно встал и подошел к окну. На улице стоял туман, но сквозь него Геннадий заметил, что у входа в метро больше не было ларьков. Исчезли аляповатые вывески казино и павильоны с турецкой кожей. Вместо них по улице катился свежевыкрашенный ретро-троллейбус, а на стенде у киоска «Печать» висел плакат с заголовком о достижениях в мирном атоме.

Геннадий сунул руку в карман пальто и достал мягкую пачку «Космоса» с темно-синим небом и красной звездой. Он улыбнулся и тяжело присел на подоконник. Сквозь открытую форточку из уличного репродуктора донесся бодрый марш.

Попутчики.

Октябрь 1999 года.

Ленинградский вокзал отдавал запахами хлорки, сырой штукатуркой и чебуреками. Случайный наблюдатель мог даже подумать, что неравнодушные сотрудники пытались отмыть исторический налет последнего десятилетия с пола и стен, но на полпути, похоже, бросили, ощутив явные перемены и веяния нового тысячелетия. В переходах и коридорах вокзала завывал неприятный сквозняк. Своими порывами он сдергивал с пассажиров кепки и капюшоны, гонял обертки от «Сникерсов» и клочки газет с заголовками про Давос и очередную депутатскую потасовку, произошедшую в прямом эфире «Парламентского часа».

Некоторые табло у касс уже устали жаловаться на жизнь и сдались на милость победителей. Вместо «Псков» высвечивалось «СКОВ», вместо «экспресс» — «ПРЕСС». Впрочем, сообразительные пассажиры с крепким образным мышлением, присущим большинству граждан нашей страны, не испытывали проблем с интерпретацией этих сокращений.

На первый путь уже подали современное чудо техники. У платформы пассажиров встречал поезд «Сокол-250», устремившись вперед своим уверенным аэродинамическим профилем. Всего пять лет назад о нем даже писали в «Коммерсанте», обещая гражданам чудо инженерной мысли и щедро рассыпая на страницах слухи о новой надежде железных дорог. Теперь же он стоял у платформы со слегка уставшим видом, облупившейся синей полосой вдоль борта и следами неудачно закрашенной нецензурной надписи под одним из окон. Впрочем, внутри вагонов еще сохранялся запах свежего пластика и дерматина, приправленный отчетливой примесью пота и растворимого кофе.

Я в очередной раз удивился странной логистике этого вокзала. На первую платформу практически одновременно с подачей «Сокола» с направлением «Москва — Санкт-Петербург» прибыл плотно набитый состав из Мурманска, из которого на перрон высыпало не меньше пары сотен пассажиров. На выходе с платформы, в самом узком ее месте, они вступили в конфронтацию со встречной толпой желающих уехать в Питер, что привело к неминуемым склокам, потокам не самых приятных комплиментов в обе стороны и даже зачаткам натурального мордобоя.

Подождав, пока транспортный коллапс немного схлынет, я не спеша добрел до своего вагона, стараясь держаться подальше от локальных конфликтов. У дверей меня молча встретила уставшая проводница лет пятидесяти в слегка помятой форме. Блеснув золотым передним зубом, она смерила меня тяжелым взглядом, проверила билет и махнула рукой в сторону узкого коридора.

— Седьмое купе, — сообщила она и почти мгновенно переключилась на проверку билета у следующего пассажира.

Купе оказалось куда теснее, чем обещала картинка из буклета в билетной кассе. Меня встретили четыре полки, обтянутые голубоватым синтетическим дерматином, который при малейшем прикосновении издавал тихий электрический треск и иногда вправду бил током. Между нижними сиденьями расположился узкий пластиковый столик, накрытый не по размеру скромной скатертью, на которой просвечивалось пятно от пролитого когда-то кофе. Картину дополняли занавески в мелкую синюю полоску, почти в цвет униформы проводницы.

До отправления поезда оставалось больше получаса. Закинув свой чемодан под полку, я взял в руки свежий номер «Комсомолки», купленный десять минут назад на вокзале, и попросил проходившую мимо проводницу принести чаю.

Погрузившись в статью, раскрывавшую подробности душещипательной истории о чудесном спасении алкоголика от цирроза, путем наложения рук экстрасенса на затылочную часть его черепной коробки, я почти не заметил, как в дверях купе появился мужчина в потертой кожаной куртке. У него была короткая стрижка, плохо скрывавшая дебютирующую лысину, и решительное квадратное лицо с мощной нижней челюстью. Несмотря на широкие плечи и внушительный рост, он довольно аккуратно вписался в дверной проем, повернувшись немного боком и чуть пригнувшись. На его запястье я заметил массивный золотой «Ролекс» с глубокой царапиной на стекле. Он молча кивнул, поприветствовав меня, и ловко закинул свой кожаный портфель на верхнюю полку. Немного постояв, напевая себе под нос странный мотив, он сел у окна напротив меня и вынул из кармана пачку «Парламента». Покрутив ее в руках, он достал одну сигарету, потер ее между пальцев, пару раз вдохнул ее аромат и убрал обратно в пачку.

— Стараюсь не курить, бросаю, — сказал он, обращаясь ко мне.

Между нами завязалась ни к чему не обязывающая беседа. Оказалось, что моего нового попутчика звали Глеб. Он был средней руки предпринимателем, который занимался почти всем и ничем одновременно, вертелся юлой и прикидывался акулой бизнеса, решая по пути массу различных вопросов, многие из которых явно лежали за чертой закона. Он то и дело доставал из поясной кобуры огромную «Моторолу» и подолгу рассматривал ее зеленый экран. За неполные пять минут нашего общения ему позвонили минимум трижды.

— Глеб слушает, — сказал он в трубку. — Нет, не подпишу. Потому что это не мои условия. А плевать я хотел на ваши новые условия. Условия обсуждаются до подписания контрактов, а не после.

Он нажал отбой и молча уставился в окно. В купе внезапно вернулась тишина, которую нарушал только далекий голос диктора, объявляющего отправления и прибытия поездов.

Спустя пару минут в купе буквально ворвалась симпатичная женщина лет двадцати пяти. В руках она держала огромную спортивную сумку, туго обмотанную скотчем. На поясе ее модного брючного костюма висел пейджер. Она поздоровалась и присела на полку рядом с Глебом. Почти сразу же она достала из дамской сумочки пудреницу и принялась поправлять свой довольно откровенный макияж. Закончив с этим, она вынула из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо лист бумаги, который тут же принялась перечитывать.

— Вы в Питер? — спросил Глеб без особого интереса.

— Да. — ответила она, не отрывая взгляда от листка. — В командировку.

— Похоже, не очень-то рады этой поездке? — поинтересовался я.

— А с чего вы вообще взяли, что я должна радоваться? — раздраженно ответила девушка.

Глеб озадаченно хмыкнул.

— Я Алла, — сказала она после некоторой паузы.

— Глеб, — кивнул он.

— Александр, — отозвался я.

За пару минут до отправления, в купе, задыхаясь, ввалился молодой человек лет двадцати. Он был одет в темное пальто, серый шарф и армейские зимние ботинки. Такие я однажды видел у своего школьного товарища, который еще в конце восьмидесятых эмигрировал с родителями в Канаду. Надо сказать, что для такого теплого октября, какой случился в этом году, наш новый попутчик был одет удивительно по-зимнему. Он сел на нижнюю полку рядом со мной и почти сразу достал из кармана вчерашний «МК».

— Вы тоже в Питер? — спросил Глеб, когда поезд уже тронулся.

— Туда, — ответил он, не отрываясь от газеты.

— По делам? — я скучал и старался завязать хоть какое-то общение.

— Ага, можно и так сказать, — ответил парень, но дальше разговор поддерживать не стал.

Судя по выражению лица, Глеб хотел спросить его о чем-то еще, но передумал. Алла молчала, только иногда поглядывая на экран своего пейджера. Сидевший рядом с ней Глеб украдкой посматривал на нее с плохо скрываемым интересом.

Поезд тем временем набирал скорость. За окном плыли быстро редеющие огни Москвы. Фонари, витрины, рекламные щиты с ковбоями «Marlboro», потом гаражи, пустыри, и наконец бесконечное поле, на котором не оказалось ничего, кроме темноты и редких электрических столбов, длинными рядами уходящих в никуда.

Телефон Глеба больше не звонил каждые три минуты, видимо поезд уже вышел из зоны обслуживания сети. В купе заглянула проводница и Алла с необщительным парнем попросили ее принести чаю. Алла зябко ежилась, согревая ладони о стакан и с интересом рассматривала попутчиков. Несколько раз я ловил на себе ее взгляд. Заметив это, она почти сразу отворачивалась.

— Слушай, Глеб, — вдруг сказала Алла, нарушив тишину. — А ты кем работаешь?

Глеб посмотрел на нее так, будто она спросила его о чем-то слишком очевидном.

— Бизнесменом, — ответил он после паузы.

— Бизнесмен — это широкое понятие. Можно конкретнее?

Глеб вздохнул, помял в пальцах сигарету и неохотно продолжил:

— Раньше я... ну, в общем, были времена, крутился там-сям, где-то ларек открою, где-то помогу челнокам с их делами. Как говорится, кто успел, тот и съел. Ну вот получается, что я успел. Только сейчас эти успехи не очень меня радуют.

— Рэкетиром что ли был? — спросил парень с газетой, не отрываясь от чтения.

Глеб беззлобно хмыкнул:

— Можно и так сказать. Только мы себя называли иначе. Крышей. Решали вопросы, помогали людям, которые не могли решить их сами.

— А сейчас чем занимаешься? — с интересом рассматривая Глеба, спросила Алла.

— Еду в Питер, чтобы продать несколько точек на рынке. Они не очень прибыльные, хочу избавиться. Да и в целом хочу уйти из мелкого бизнеса. Надоело. Думаю в следующем году открыть свое производство, буду пластиковые окна делать. Это дело перспективное.

Глеб тяжело вздохнул и посмотрел в окно. Уже совсем стемнело и в стекле отражались только скудная обстановка купе и лица его обитателей.

— А почему с ларьками надоело? — осторожно спросила Алла, придвигаясь чуть ближе к Глебу.

— Да как сказать, — он медленно повернулся к ней, и в его глазах снова мелькнула заинтересованность. — Потому что хочется... ну, не знаю. Хочется, чтобы хоть раз кто-то сказал спасибо. Не за то, что ты кого-то прижал, а за что-то хорошее. Вложусь в производство, буду делать хорошие окна. Люди будут довольны, в квартирах теплее станет. А там может и вообще, займусь благотворительностью, церковь в родном селе построю…

Он замолчал, видимо смущенный собственной откровенностью, и снова уставился в окно.

— А у тебя есть семья? — неуверенно спросила Алла.

— Была. Жена ушла, сказала, что я хороший человек, но дела мои — говно. Я тогда сильно обиделся. А сейчас считаю, что может она и права.

Алла задумчиво посмотрела на потолок купе, потом похлопала себя по карманам пиджака и достала пачку сигарет.

— Пойдем покурим? — предложила она Глебу.

Тот, кажется, немного удивился, но кивнул и они вышли из купе вдвоем. Спустя пару минут мне тоже захотелось покурить. Глеб и Алла стояли в плотно набитом курильщиками тамбуре и что-то активно обсуждали. Я протиснулся поближе к ним и включился в беседу:

— Я маркетолог. Такая модная сейчас профессия. В институте обещали, что буду жутко востребованным кадром. — рассказывала Алла. — Ага, щас. Работы нет, зарплату не платят месяцами. Вот я и вожу по командировкам... ну, вещи. Косметику там, джинсы. Кто что закажет. Из Москвы в Питер, из Питера в Москву. Челночу потихоньку, совмещаю с основным местом.

— И много зарабатываешь? — спросил я.

— Копейки, но деваться некуда. Мать живет одна в Подмосковье, а я — в общаге. Соседки пьют, мужики лезут. Тяжко, но кручусь, как могу.

Глеб посмотрел на нее с уважением.

— Это ты правильно, — сказал он. — Ждать — куда хуже, чем заниматься нелюбимым делом. В ожидании человек высыхает, а так — какая-никакая копеечка в кармане.

Через пару минут мы втроем вернулись в купе. Молодой парень, который все это время молчал, уставившись в свою газету, вдруг откашлялся и сказал:

— Меня, кстати, Жора зову. Я студент. Еду в Питер после каникул. Бабушка у меня в Москве живет, вот, гостил у нее.

— А учишься на кого? — с интересом спросила Алла.

— На философа, — Жора усмехнулся. — В общем-то, специальность в наше время такая, что после нее только в дворники. Но мне нравится. Там хоть головой подумать можно. А не как на ваших маркетингах.

Алла злобно посмотрела на него, но промолчала.

— И что, бабушка, наверное, гордится? — спросил я с легкой насмешкой.

— Бабушка — да, — серьезно ответил Жора. — Она у меня вообще крутая. Работала в НИИ «Янтарь». Физик-ядерщик. Сейчас на пенсии.

— «Янтарь»? — переспросил я. Название показалось мне знакомым, хоть я и не смог вспомнить, где именно о нем слышал.

— Ну да, — сказал Жора. — Там какие-то хитрые приборы делали для космонавтики. Сейчас, говорит, все распродали, одни стены остались. Но она все равно ходит туда каждый вторник. Ветеранский кружок у них какой-то.

Глеб отхлебнул чаю, поставил стакан, и повернувшись к Алле всем корпусом, произнес без обычной своей резкости:

— Слушай, Алла. Я в Питере буду пару дней. Если хочешь, то давай встретимся, куда-нибудь сходим. Может, вместе что-то покумекаем. Я в коммерции понимаю, может дело какое-то откроем, не челночное конечно. Ты вот маркетолог, про рынок значит понимаешь. А у меня жизненный опыт имеется, да и деньги на старте будут.

Алла, едва не поперхнувшись чаем, быстрым движением вернула стакан на стол и, икнув, посмотрела на Глеба с недоверием. Я внимательно вгляделся в ее лицо: в нем угадывалась надежда.

— Ты серьезно? — спросила она.

— Ну да, — явно стесняясь, ответил Глеб.

Алла наклонилась к Глебу и что-то шепнула ему на ухо, после чего они вышли из купе.

Поезд уже отъезжал от Твери, когда в дверях показался новый пассажир. За его спиной громко пыхтела златозубая проводница, пытаясь помочь ему пристроить рюкзак, но старик отмахнулся, мол, сам управлюсь. На вид ему было под семьдесят и он заметно хромал на левую ногу, отчего его появление сопровождалось глухим шарканьем. Он оглядел пассажиров и произнес неожиданно низким, мощным голосом:

— Доброго вечера! Меня зовут Иван Петрович Дюмин.

На нем была опрятная, хотя и старая, полевая форма без знаков различия и новенькие кирзовые сапоги. За спиной висел тяжелый брезентовый вещмешок, какие выдавали в армии еще в восьмидесятых. От него пахло казенным складом и старыми сухарями. Попутчики рассматривали его с интересом.

— А как вы собираетесь здесь ехать? — спросил студент. — Мест всего четыре и все уже заняты.

Из-за спины старика вновь показалась проводница: — Товарищи, ну что вы как звери! Человек в возрасте, не смог билет приобрести, все места раскуплены, а ему всего-то — пару станций проехать! Будьте же человечными!

В коридоре показался Глеб. Оценив обстановку и посмотрев на старика, он начал:

— Да ладно, ну что мы, в самом деле как звери. Потеснимся немного, ничего с нами не случится.

— Боже, Глеб, ты такой наивный, хоть и бандит! — сказала Алла откуда-то из-за его спины. — Он просто денег сунул проводнице и решил зайцем прокатиться!

— А как далеко вам ехать? — спросил я, обращаясь к Ивану Петровичу.

— Мне недалеко. До Бологого. Там выйду. — ответил старик.

Он сел на свободный уголок полки у самой двери, устало вздохнул, стянул с себя шапку и положил ее вместе с тростью на колени. Жора рассматривал нового соседа с явной неприязнью. Глеб чуть скосил глаза на Аллу, та только пожала плечами. Жора цокнул языком, бросил газету на столик и недовольно вышел из купе.

Старик долго молчал, вздыхал, охал и иногда пристально рассматривал лица своих попутчиков. Потом вдруг посмотрел на Глеба и спросил:

— Ты чей будешь, парень? Не Вити ли Корецкого сын?

Глеб заметно вздрогнул и почти сразу показался мне поникшим и напуганным одновременно.

— Откуда вы меня знаете? — спросил он у старика, явно стараясь, чтобы его голос звучал как можно спокойнее.

Старик нехорошо усмехнулся:

— А ты как две капли воды на него похож. Я всех ваших знаю, Корецких. В семьдесят седьмом твоего отца под Саратовом из такого говна вытаскивал, ты себе и представить не сможешь. Скажи, живой он еще?

Глеб бледнел на глазах.

— Умер, — ответил он сухо.

Старик цокнул языком, помолчал, качая головой, а потом продолжил:

— Должок у него был передо мной один, да не успел он его отдать.

— Я за долги отца не ответчик, — резко оборвал разговор Глеб, отвернувшись к окну.

— Так-то оно может и так, — протянул Иван Петрович, — да не всегда. Ну да ладно, дело прошлое.

Купе освещалось только тусклым плафоном, который громко гудел и периодически мигал, будто не решаясь разгореться до конца. Жора вернулся в купе и принялся дочитывать свой «МК». Мне показалось, что он только делал вид, что читает, потому что на последней странице его газеты была старая телепрограмма, которую он изучал уже минут двадцать.

Когда Жора собрал газету вчетверо, чтобы убрать в карман, из нее выскользнул и упал на пол небольшой листок. Он этого не заметил и, сложив газету, вышел в коридор.

Алла нагнулась, сделав вид, что поправляет шнурки, а сама подобрала с пола бумажку. Присмотревшись, я понял, что это была черно-белая фотография. На ней был запечатлен Глеб, который выходил из какого-то подъезда вместе с невысоким крепким мужчиной в кепке. Оба что-то горячо обсуждали, активно жестикулируя. Глеб был одет в ту же кожаную куртку, что и сейчас, но выглядел чуть моложе. Алла что-то шепнула Глебу и взглядом указала на фотографию, после чего оба вышли в коридор. Через пару минут вернулся Жора. Он держал в руках пончик и стакан дымящегося чая.

Глеб вернулся минут через десять и был мрачнее тучи. Старик в военной форме посмотрел на него вскользь и язвительно хмыкнул. Жора дожевывал свой пончик, запивая его крепким чаем.

Примерно через полчаса за окном мелькнула платформа с единственным фонарем и вывеской, на которой было написано «Бологое». Старик охнул, тяжело поднялся и молча закинул вещмешок на спину. Внутри при этом что-то звонко лязгнуло. Я уловил сладковатый запах, похожий на мазут или старую ружейную смазку. Опираясь на свою трость, пенсионер вышел в коридор, едва не споткнувшись о сумку Жоры. Я крикнул ему вслед: «До свидания, Иван Петрович!», но он даже не оглянулся.

Поезд снова тронулся, быстро набирая ход. Глеб молчал, Алла проверяла пейджер, хотя тот и не подавал признаков жизни. Жора свернулся калачиком на своей полке, подложив под голову свернутую куртку, и притворялся, что спит, хотя веки его подрагивали, выдавая напряженную работу мысли.

За окном уже вовсю сгустилась ночь. Деревни кончились, вместо них за стеклом проплывали бесконечные хвойные леса с редкими полями. Столбы убегали назад так быстро, что у меня начала кружиться голова.

— Не нравится мне все это, — тихо произнес Глеб.

Алла подняла на него глаза.

— Ты про деда?

— Ага. Странный он. Да и что это за совпадения такие, один на миллион? Да к тому же на станции решил я своему партнеру в Питер позвонить, пока связь есть, а он недоступен. Не нравится мне это.

Краем зрения я заметил на верхней полке какой-то свет. Посмотрев в ту сторону, я увидел, что Жора раскручивает карманный фонарик.

— Ты там что, в поход собрался, студент? — спросила Алла.

— Да не, у меня в подъезде лампочки воруют, вот и ношу с собой фонарик. А тут, похоже, батарейки сели, вот решил поменять.

— Слушай, Жора, — Глеб встал с полки и посмотрел на студента-философа. — Разговор один к тебе имеется. Тут у тебя из газетки кое-что выпало, объясниться бы надо, дружище.

Почти одновременно со словами Глеба поезд дернулся так, что зазвенели стаканы и недопитый чай Аллы выплеснулся на скатерть новым бурым пятном. Под полом вагона что-то лязгнуло, будто он напоролся на камень. Состав замер. Потеряв равновесие, Глеб упал в проходе между нижними полками.

Первые секунды стояла тишина. Даже плафон, казалось, перестал гудеть. Из соседних купе послышались встревоженные голоса пассажиров. Кто-то окликнул проводницу. Затем послышался раскатистый мат Глеба.

— Вот и приехали, — сказал Жора, пытаясь что-то рассмотреть в окне. Он сел на полке и поправил очки. Потом ловким движением сунул фонарик в карман брюк и ловко выскользнул в коридор, пока Глеб еще не успел подняться на ноги.

В дверях появилась проводница с явным беспокойством на лице.

— Товарищи пассажиры, — сказала она срывающимся голосом. — Пути впереди повреждены. Состав дальше не пойдет. Все целы, никому не нужна помощь?

— Как повреждены? — крикнул Глеб, потирая шишку на голове.

— Какое-то ЧП на путях. Ремонт займет не меньше нескольких часов. Может даже больше. Желающие могут выйти из вагона и прогуляться. Только не отходите далеко от состава.

— Прогуляться? — Глеб хмыкнул. — В чистом поле что ли? В пол-двеннадцатого ночи? Спасибо за гостеприимство, но нет.

Проводница развела руками в духе: «я тут ни при чем, начальство велело», и двинулась дальше по коридору.

Народ в вагоне зашевелился. Кто-то выходил на улицу, с явным желанием осмотреться. Кто-то, наоборот, задернул шторы и пытался уснуть, надеясь, что к утру все наладится само собой.

— Пойду проветрюсь, — сказал я, поднимаясь со своей полки.

— Зря, — прокомментировал Глеб беззлобно. — На улице, небось, градусов пять.

— Хуже, — сказала Алла, глядя в окно. На стекле, которое еще час назад было чистым, теперь проступил тонкий слой изморози. — Осень в этом году как-то слишком резко перешла в зиму.

— Пойду поищу этого сопляка, — злобно бросил Глеб.

Я вышел в тамбур. Ступеньки вагона были мокрыми от росы. Из открытой двери тянуло морозной осенней свежестью. Я спрыгнул на гравий, который громко захрустел под подошвами. Было тихо и темно, где-то далеко, возможно в ближайшей деревне, лаяла собака. Поля бесконечным черным полотном простирались во все стороны. Не было видно ни одного огонька или дома. Только железнодорожная насыпь, убегающая в черноту, и состав, похожий на заснувшую гусеницу. Где-то впереди по движению поезда небо слегка светилось оранжевым заревом.

В голове поезда маячили фигурки людей с фонариками. Я постоял еще пару минут и, докурив сигарету, повернулся к вагону, чтобы вернуться обратно в купе. В проеме тамбура показался человек. Он спрыгнул на насыпь и пронесся мимо меня с такой скоростью, что я едва успел отскочить в сторону. Огромными прыжками он побежал в сторону лесополосы, которая темнела метрах в ста вдоль путей. Я не успел рассмотреть его лица, но силуэт показался мне очень знакомым:

— Жора! — крикнул я.

Он не обернулся. Через несколько секунд он окончательно растворился среди темных очертаний деревьев. Почти сразу из вагона донесся женский крик. Я ринулся обратно. Ступеньки, тамбур, коридор. Через пару секунд я влетел внутрь седьмого купе.

Глеб сидел на нижней полке, прижавшись правым виском к стеклу. В его широко открытых глазах застыло удивление. На левом виске, чуть выше уха, чернело огромное выходное отверстие. Стекло за его головой превратилось в неровную паутину.

В коридоре слышался топот. Проводница влетела в купе, вцепилась пальцами в косяк и замерла.

— Милицию! — крикнул я.

Она закивала, судорожно хватаясь за рацию. Какой-то мужик в тельняшке заглянул через ее плечо внутрь купе:

— Я видел, как отсюда парень выбегал, — начал он, —До этого стою, смотрю, они с вот этим, — он показал пальцем в сторону Глеба, — Кричат друг на друга, ругаются. Тут второй фонарик из кармана достал и в окно им светит. Несколько раз моргнул, и тут вижу, что стекло лопнуло, этот уже весь в крови сидит, а парень с полки как сиганул вниз — и дал деру.

Я присел рядом с Аллой и положил руку на ее плечо, пытаясь увести ее в коридор. Она подняла на меня покрасневшие от слез глаза.

— Он обещал, — сказала она. — В Питере. Настоящее дело.

Я кивнул, не зная, что ответить.

Алла медленно поднялась, опираясь на мою руку, и вышла из купе. Ее мигом обступили люди, кто-то протянул стакан с водой. Сердобольная женщина накинула на ее плечи плед. В купе остались только мы с Глебом и проводница. Через пару минут прибыл начальник поезда и меня попросили выйти.