Морошка

Глава 1

Морошка Герда

Он выглядел как чужак, он не носил маску и был в обычной одежде. Не форменной, пластиковой, а хлопковой, с пятнами пота под рукавами и дырками, зашитыми по шву нитками не того цвета. Я всмотрелась в него и огляделась вокруг. Его, казалось, никто не замечал. Как можно не заметить человека без маски?

Мы ехали в электричке в час пик, чужака прижимала ко мне толпа, и я подумала, что мне интересно, как он пахнет, наверное, грязным тряпьем. Наверное, наши дети никогда не узнают, как пахнет тряпье, ведь стоит бросить на пол носки или майку, их тут же заберет робот-помощник. Наши дети никогда не узнают, как пахнут белый шиповник или молодая хвоя, потому что вне дома они вынуждены дышать через фильтры...

Я смотрела в отражение чужака в стекле. Нервничала, трогала руками лицо, и маска покрывалась темными влажными отпечатками.

Чужак, в отличие от меня, дышал ровно и, казалось, ничего не замечал. Его грудь поднималась и опускалась. На восемь счетов – вдох, на восемь счетов – выдох. Как он может дышать ровно?

В его кармане незнакомой мелодией зазвонил телефон. Он взял трубку и заговорил на чужом языке. Сначала шепотом, потом громче, громче, перешел на крик и вдруг, навалившись на меня потным телом, выбросил вперед руку и дернул стоп-кран.

Завизжали, заскрежетали тормоза. Толпу качнуло, меня вдавило лицом в стекло.

ЛенскийЯ стою рядом с ней, вытянувшись вверх до боли, и смотрю в ее лицо. Лицо синее, обескровленное, косметикой не скрыть синевы. Рыжие волосы заплели в косы, в руки положили цветы, тоже синие. А сама она в белом платье.

Мне надо поцеловать ее в лоб, но я не могу.

– Капитан Ленский! – я слышу чей-то голос, не могу сосредоточиться, не могу понять, кому он принадлежит. – Капитан Ленский!

Вздрагиваю и вытягиваюсь еще больше. Чеканным шагом подхожу к ней. Смотрю в ее лицо.

– Мора, – говорю беззвучно, я не имею права голоса здесь, на похоронах. – Прощай, Мора.

Мой поцелуй в лоб – последнее, что отзовется холодом. Ни цветка, ни локона, ни белого жемчуга с платья мне не взять.

Прощай, Мора.

Герда– Вы не подержите собаку?

– Что?

– Мне надо наверх, я не хочу с ней.

– Наверх?

Я поднимаю голову, щурюсь и всматриваюсь в собаку. Белая кудрявая сука с V-образными ушами и прямоугольной мордой.

– А что, наверх с собакой не?

– Там мягкий мусор, не утрамбованный, она боится.

Делаю вдох в раздумье.

– Давайте поводок.

Незнакомец протягивает поводок, я беру петлю и надеваю на запястье. Нетвердо, пошатываясь, встаю. Колени дрожат. Жмурюсь, зрение ни к черту.

Незнакомец удаляется.

– Эй! – кричу ему. Он оборачивается. – Почему я?

– У вас лицо, такое, знаете… – пожимает плечами и уходит.

Я сажусь на землю. Сука смотрит на меня, наклонив ухо и помахивая низким хвостом.

– Что было-то? – спрашиваю.

Она подходит и кладет мне на колени нижнюю челюсть. Вздыхает.

Вокруг нас разбросаны пластиковые и бумажные пакеты: белые, красные, желтые, синие. Одни целые, в них банки, бутылки, коробки. Другие расклеваны птицами, изъедены крысами. В них остатки, останки – разве разберешь?

Я смотрю на свои руки. Грязные, расцарапанные, кости целы. На свои ноги. Джинсы разорваны в нескольких местах.

– Что было-то?

Сука на каждое слово наклоняет уши по очереди и машет хвостом.

Я встаю. Вокруг меня, насколько хватает глаз, мусорный полигон. Вдалеке – железнодорожные рельсы. Там, внизу, на боку лежит мой вагон. От него почти ничего не осталось. Обгоревший скелет да трупы.

Сука вздыхает. Я неловко кладу руку ей на загривок, рука дрожит. Мышцы болят как при гриппе.

– Они не приехали, прикинь.

Виляет хвостом.

– Не приехали…

АдмиралТопаем в порт. Тенью под ноги набежала туча, солнце пропало на несколько мгновений, мир посерел. Туча улетела, мир остался серым. Строй рассыпался, я увидел рассыпуху и озверел.

– Держать строй!

Бойцы разметались, ссутулились, царапают глазницы и лбы.

– Держать строй!

В бессильной злобе хватаю за грудки ближайшего, поднимаю над землей, смотрю в лицо. Какие странные у него глаза. Как он медкомиссию прошел? Снежный узор по краю радужной оболочки. Кристаллы медленно движутся к центру, словно глаз скоро замерзнет, обледенеет. Завораживающе красиво.

Солдат вырывается, как щенок, мотает головой. Плачет, сопли пузырями.

– Что с глазами, солдат?

– Не знаю!

Бог мой! Копаюсь в карманах, смотрю по сторонам – вон ближайшая машина. Подхожу и вглядываюсь в боковые зеркала. Лицо серое, а по радужкам глаз медленно-медленно ползут, растут кристаллы...

ГердаНа полпути в маске закончился фильтр. Обычно я получаю предупреждение-пуш, но батарея смартфона села, а я вымоталась и от усталости думать забыла о ней.

Мы тащились с собакой вниз по склону, я не смогла сделать очередной вдох и остановилась. Собака по инерции сделала еще несколько шагов. Я содрала маску, посмотрела внутрь – так и есть. Весь сорбент превратился в гель.

В легкие ворвался смог. Я закашлялась. Убегая от смога, припустила вприпрыжку. Собака обогнала меня и помчалась впереди, я за натянутым поводком – вслед. Пушистые собачьи лапы на бегу подбрасывали клочья мусора.

Когда-то и у меня была собака. Большой темно-рыжий кобель по имени Рой. Он вел детские группы в библиотеке у дома. Дети садились на ковер по кругу, а Рой – в центр. Кто-то из детей читал вслух, Рой подходил и садился напротив, внимательно глядя на ребенка. Тот заканчивал, и Рой протягивал ему для рукопожатия крепкую широкую мужскую лапу. А потом Роя расстреляли солдаты. Прямо в библиотеке, во время урока. Объявили чрезвычайное положение, мы не знали. А собаки – источники мусора и все такое.

У подножия склона решила отдышаться, села. Собака подошла и положила мне на колени нижнюю челюсть.

– Надо бы назвать тебя, сука, – тихо сказала я.

Собака осклабилась и завиляла задом.

КайРазделились на два отряда. Один отправился на практику на круизный лайнер, второй – на борта буксиров на Енисей.

Нас по одному распределили на «калоши» – низкие, разляпистые, чернобортовые и краснопалубные буксиры. Автомобильные покрышки по периметру, игравшие роль кранцев, лишь усиливали сходство с калошей. Буксиры – на счастье и долгую службу – назвали прилагательными или деепричастиями: «Черный», «Могучий», «Зовущий», «Ведущий».

«Ведущий» – мой.

Я сначала позавидовал круизникам, а потом понял буксирный кайф. Вот что видно с борта лайнера? Кино про море? В чем можно попрактиковаться на лайнере? В расчете курса на бумаге?

На буксире – совсем другое дело! Каждую секунду понимаешь неоценимую пользу, приносимую обществу! Ты то отважным капитаном на мостике рулишь навстречу под завязку загруженному рыбой сейнеру, то матросом на корме принимаешь буксировочные концы. А с бортов холодильников – кстати, довольно часто – перепадает ведро-другое свежевыловленного продукта. Вот, например, соленый и подвяленный осетр, пробовали? Золотой и розовый. Жирный настолько, что, когда впиваешься в него с первобытной страстью, держи подбородок над тарелкой. Иначе лосниться будет не только довольная физиономия, но и роба. Сиди потом на корме с мыльным тазиком, изображай енота-полоскуна.

ГердаОт запахов кружится голова. Рот наполняется скользкой слюной. Я закрыла глаза, и в уши полезли, посыпались, поплыли звуки, рисуя собственные картины мира.

Шуршание, треск, перекаркивание ворон, шорох автомобильных шин. Снова треск. Снова вороны. Хлопанье крыльев, птичья ругань – наверное, подрались. Снова шорох… А это что, совсем близко… рычание. Что? Рычание.

Я подхватилась, прищурилась, напряглась. Ногти вонзились в ладони, глаза открылись. Собака, собрав верхнюю губу в гармошку, непрерывно и глухо рычала, вся встопорщенная и готовая к бою. Я всмотрелась. К нам широким шагом двигался ее человек. Тот самый, который вручил мне поводок.

– Ну и ну, детка. А ты ему, я смотрю, не рада.

Я не шевелюсь и дышу глубоко. Мне надо оценить ситуацию, человек далеко, время есть.

Кажется, он идет неровно. Качаясь из стороны в сторону, несимметрично отбрасывая от тела руки под разными углами. Будто танцует хип-хоп, отталкивая самого себя от себя ладонями и локтями.

– Урса! – кричит он, и собака начинает рычать громче, дрожать всем телом. Гармошка над верхней губой сморщилась еще больше. – Урса!

Рычание переходит в лай, охранный, низкий, с закруглением «ао» в конце. Человек приближается, танцуя, и вот я могу разглядеть его лицо, и я вижу, что глазницы его засыпаны, залеплены белым. Белое осыпается и течет из глазниц на щеки, полосами, будто кто-то неудачно, неровно покрасил его театральным гримом. Но человек видит, определенно видит, потому что движется довольно прямо, хоть и хаотично размахивает руками.

– Урса!

Собака срывается ему навстречу, я взрываюсь вместе с собакой и успеваю поймать ее хвост, круп – и мы вместе валимся в мусор.

Раздается короткий треск. Человек взвывает и падает. Конечности двигаются по инерции, человек лежит, как ангел в снегу, разбрасывая мусор крыльями. А когда мусор опадает, больше нет движения. Никакого. Совсем.

Я тоже лежу, не двигаясь, ощущая тишину животом, грудью, прижимаясь подбородком к собаке. Всем телом чувствую, как она дышит, и я дышу вместе с нею, подстраиваюсь под нее. Сначала быстро-быстро, потом замедляюсь чуть раньше, и вот она тоже замедляется, выравнивает ритм. Наконец, глубоко вздыхает и обмякает подо мной.

КайРабота буксира круглосуточная, одна вахта сменяет другую. В дневную идем к причалу, тут все рядом. Во-первых, «кормим зверя»: заливаем соляру под завязку и питьевую воду. Во-вторых, думаем о собственном животе. Со списком, как от мамы в магазин, топаем в хозяйственный ангар затаривать камбуз. «Могучий» уже отоварился и освободил телегу.

Наш сухой невысокий черноголовый капитан без трубки, с постоянно торчащей из усов самокруткой, возглавляет шествие. Его зовут Евгений Ленский. Нам для пушкинского перевертыша еще бы штурмана по имени Владимир Онегин, но штурману на буксире делать особо нечего, а вот прокладывать дорогу по причалу он сгодился бы, потому как суета и патрули.

Патрули?

На вопрос Кэпа: «Мужики, что случилось?» – отозвался один. Опираясь локтями на автомат, как на офисное бюро, проворчал: «Проверка документов». Пошелестел бумагами, покачал головой. Переглянулся с напарником и посоветовал: «Если не хотите застрять на берегу, пулей на борт и отчаливайте».

Пока мы таскали коробки со снедью из ангара на телегу, Ленский нервничал и подгонял: «Парни, шустрее!»

В ангаре, как в Греции, есть все, даже робы всех форм и размеров, а вот консервов из списка не оказалось. Кладовщица заменила их вяленым мясом. Некогда выбирать, хватаем пару коробок с «собачьей радостью» и мчим к причалу.

По пути от ангара до борта мы встретили патрули трижды. Третий проверил документы перед самым бортом. Заглянул в телегу, в коробки. Я услышал, как старший отчетливо приказал капитану «Могучего», стоявшего под заправкой:

– С настоящего момента поступаете в распоряжение штаба!

Я бросился к своим, и мы мухой долетели до «Ведущего», выстроились в короткую цепь, перегрузили провиант и шмотки. Моторист – к дизелю, Кэп – на мостик, я – на швартовых. Отчалили.

Вышли за пирс, я взял первую коробку и поволок в кают-компанию. Зашел, поднял глаза и обмер. Из угла меня сверлили две пары глаз. Женщина в марлевой маске и собака.

ГердаЯ с такой силой вжалась в мусор и в Урсу, что отключилась и не сразу поняла, что она хочет выбраться из-под меня и скулит. Я перевернулась на бок и выпустила ее. Урса выползла, отбежала, остановилась и отряхнулась, окружив себя облачком шерсти. Посмотрела на меня. Я облизнулась, успокаивая ее. Она отряхнулась снова. Полетела шерсть – мы все вот-вот отравимся тут без масок – отбежала еще чуть дальше, присела и пописала. Звук льющейся жидкости окончательно привел меня в чувство. Я подумала, что мы, наверное, уже сутки не пили и надо выбираться отсюда срочно. Я села и обняла себя за колени. Тело ломило. Болела голова.

Урса вернулась, сделав свои дела, ткнулась мордой в лицо, обошла меня и завалилась сбоку, как куль. И от этого толкающего грузного движения мне вдруг вспомнились наши с Роем завтраки перед камином. Я наваливала в огромную миску зелень, куски лосося, каперсы. Наливала кунжутное масло и соевый соус. Наполняла бокал красным вином. А Рой, всегда счастливый, всегда готовый разделить любое дело или отдых, любое чаепитие или трапезу, так же грузно наваливался сбоку. Мы слушали хруст камина и хруст салата. И Рою тоже перепадало чем-нибудь похрустеть.

Хруст воспоминаний в голове пропал. Возник топот шагов, хлопок открывающейся двери, звуки выстрелов. Крики Роя. Он кричал, и пули разрывали его. Кричали дети. Кровь взрывалась красной россыпью и опадала каплями на страницы открытых книг. Мы не слушали радио. Не смотрели телевизор. Мы не знали о чрезвычайном положении.

Мы не знали.

Я расплакалась.

Урса подняла свою собачью башку и посмотрела на меня долгим взглядом.

КайОт Паши-моториста я узнал, что Ленский – боевой капитан, но из-за конфликта с адмиралом его списали на берег и уволили со службы.

Прошло время, и Евгению позволили возглавить буксир. Его друзья и однокурсники ходили на сейнерах, крузаках, боевых бортах. Капитан сопровождал их к пирсу – они приветствовали его гудками. Они были командирами – и он остался командиром. Боевого по духу буксира с маленьким преданным экипажем. И его совершенно не вдохновляла перспектива оказаться в распоряжении какого-то там штаба.

Когда я зашел на мостик, Ленский сидел, ссутулившись. Он не двигался. Я открыл было рот, чтобы его окликнуть, но вдруг смутился и замер, перестал двигаться вместе с ним. Он держал на коленях раскрытую книгу, в книге что-то виднелось. Он взял это что-то, как в замедленной съемке, поднес к лицу и сделал глубокий вдох. Выдох. Ссутулился еще больше. Мой язык высох, слипся во рту. Я увидел, что у Ленского дрожат руки, и решил было смыться, но неудачно открыл дверь, раздался резкий скрип... Кэп вздрогнул, будто под током. Потом еще раз вздрогнул, повернулся ко мне. Книга упала. В руках у Кэпа остался оранжевый шкотик. Мы на таких учились вязать морские узлы.

Вот же я вляпался, черт! Ленский подобрался, ноздри раздулись, как у быка на корриде, лицо налилось краской.

– Шпионишь, щенок? – взревел он, и от децибел у меня заложило уши. – Отвечай!

Я еле отлепил язык, сглотнул и замямлил:

– Товарищ капитан, разрешите доложить!

– Ну?

– В кают-компании – дама с собачкой.

– Дама?.. Какого… Ядрена-матрена! Откуда?

– Видимо, спряталась, пока мы были в хозяйственном ангаре.

– Р-р-разберемся, – Ленского как будто отпустило, он выпрямился и вернул себе капитанскую стать. – Принимай управление. Помнишь, чему учил? Держи курс ровно на остров.

– Есть!

Страшно любопытно, что происходит на нижней палубе. Но восторг капитанского мостика – сильнее. На буксире есть два джойстика ВРК – винтовые рулевые колонки. Кто рулил на воде, тот знает: суда в управлении ВРК о-о-очень инертны. Отклик на действия происходит с большой задержкой. Чтобы держать курс на остров, не рыскать носом, требуются микродвижения. Я сосредоточился.

ГердаНа четвереньках, обмирая от ужаса, я подползла к переставшему танцевать человеку. Урса, пошатываясь, потянулась к его лицу мордой, раздула ноздри, отрывисто, маленькими порциями втянула в себя воздух, сморщилась и чихнула. Белая пыль взвилась с лица, остекленевшие глаза обнажились и уставились в небо. Я дотронулась до человека. Холодный. Твердый. Из карманов его жилета торчат бинты и жгуты. Перекатила тело на бок, потом на другой, сняла жилет. Мертвец хрустел, как будто его набили крахмалом. Перекатывая его, я успокоилась – в детстве мне нравился такой снежный хруст. Надела жилет, раскатала бинт, свернула в повязку, сделала тесемки. Нацепила себе на уши.

Урса дремала поблизости. Конечно, марля – не так чтобы фильтр, но бинт помог, запах гниения поутих.

«Стереотип однозначен, он делит мир на две категории: знакомое и незнакомое. Знакомое становится синонимом хорошего, а незнакомое – синонимом плохого. Стереотипы выделяют объекты так, что слегка знакомое видится как очень знакомое, а малознакомое воспринимается как остро враждебное». Не помню, кто это сказал.

Когда весь мир незнакомый и оставаться на полигоне – означало задохнуться от вони, мы выбрали движение туда, не знаю куда. При таком движении бояться бесполезно, потому что опасность распределена равномерно. Поэтому, когда у горизонта, куда уходили рельсы, загрохотал колесами набирающий скорость поезд, мы тут же вскочили и быстро помчались вниз. Хотя мозг вспоминал хозяина Урсы и умолял меня остановиться и затаиться.

Движение увлекает, в движении жить легче. Мы мчались гигантскими шагами. Я не успевала за Урсой. Она тянула поводок, размахивала хвостом и светила белками выпученных глаз.

Старый пассажирский поезд, пятнистый из-за облезшей краски, небыстро ехал в сторону Коммунального моста. У сошедшего с рельсов вагона машинист притормозил, и локомотив замедлился, неровно стуча колесами и подволакивая хвост.

Я подождала и, как только хвост поезда проехал мимо, помчалась по рельсам за ним. Скользкими от пота руками сгребла Урсу, оторвала от земли. Сука обмякла, я затолкала ее на площадку вагона, вскарабкалась сама. Едем.

Какая покладистая собака. Другая бы, наверное, орала.

КайРулить одному на мостике мне не впервой.

Помню длинный перегон борта в южных морях. Шли вахтами по четыре часа. Мне досталась вахта с 00:00 до 04:00. В тех широтах ночи чер-р-рные, звезды яркие, а луны в ту ночь и вовсе не было.

При передаче вахты я получил курс и расстояние. Моя задача – держать скорость и курс. Еле заметная днем подсветка компаса – яркий прожектор во тьме. Через десять минут глаза режет, как свет медицинских ламп.

Решение: выбираю звезду строго по курсу и натягиваю бейсболку на полусферу компаса.

Результат: чувствую себя средневековым мореплавателем. Только гул дизеля, а не скрип и полошение паруса, выдает современную цивилизацию.

Морское и воздушное передвижение называется плаванием, поскольку работают схожие законы физики. Крыло самолета, парус на мачте, лопасть у винта создают подъемную силу по одинаковым правилам и в воздухе, и в воде. Магия – разница между давлением на поверхность крыла или паруса с разных сторон – определяет скорость, полет, высоту. Полное впечатление космической одиссеи, и нет разницы в цвете между небом и водой.

Вот и моя сопка, она сильно выделяется среди подруг. Наверняка поморы использовали ее как ориентир, как маяк. Чувствую себя продолжателем традиций мореходов. Пост принял!

ГердаХочется пить. У Урсы потускнели шерсть и взгляд. Если оттянуть шкуру вверх, шкура так и топорщится – ткани потеряли воду, а с ней – эластичность. Собачий нос потрескался от солнца, а мой – облупился и чешется, и я скребу, отрываю от него шелуху, а после долго-долго рассматриваю белую кожу под черными грязными ногтями. Поезд размеренно шатает на рельсах, мы словно в крошечной колыбели. Нас укачивает. Мы в полудреме.

Вагон вздрагивает, я сонно разжимаю руки, Урса выскальзывает. Мешком валится на рельсы. Взвизгивает. Я мгновенно, взрывно просыпаюсь, подхватываюсь, тем временем сука приходит в себя. Отряхивается, снова взвизгивает (ударилась) и, умоляюще глядя на меня, скрывается за горизонтом. Я холодею. Медленно поворачиваюсь животом к вагону и, потея и скользя, срываюсь вниз на рельсы. Хорошо, что скорость у поезда небольшая – Город.

Прихрамывая, иду к мосту. Урсы нет. Я кричу – и голоса тоже нет, из-за обезвоживания я осипла.

– Урса!

Никто не слышит. Есть только солнце, пустота, тишина и железнодорожная насыпь. Я обессиленно оглядываюсь по сторонам. Куда она могла пойти?

Мой сенсей учил, что принимать решения и наносить удары надо так же, как стрелять из лука: сосредоточиваться на цели, выбирать направление, прилагать усилие, натягивая тетиву. А когда тетива отпущена и стрела летит, от молитв мало что зависит. Поэтому держать стрелу мысленно, переживать за полет – терять силы и время. Если не попал в цель, бери вторую стрелу. Или иди за первой – в поход за тридевять земель. Если выберешь поход, возможны варианты. Царевна-лягушка или Пряничный домик – тут уж как повезет.

Озираюсь, ежусь, чешу глаза.

– Не три, – раздается голос позади меня. – Будешь тереть – будут больше чесаться.

Моя реакция на стресс безупречна. Я не вздрагиваю. Медленно опускаю руки. Предметы становятся резче, я ищу глазами палку, острый предмет, камень и размышляю, где должна быть у обладателя голоса голова. Какой у него рост. И как быстро я развернусь, чтобы ударить его лбом в переносицу.

На полтора метра ниже уровня голоса раздается другой голос – собачий. Это Урса.

Нервы не выдерживают. Я разворачиваюсь на сто восемьдесят, напрягая пресс и подбросив к подбородку кулаки для защиты.

Я вижу шлем мотоциклиста (черт, удар в переносицу отменяется), мотоцикл, поводок, Урсу – морда в крови, кровь из уха, но уже загустела, и ее немного. Я понимаю, что мотоциклист сбил ее, сбил не насмерть. Она живая, я живая, он живой. Но не понимаю, не могу определить уровень опасности. Этот человек… с ним патологически спокойно. Как так?

– Ты без маски, – он дотрагивается до шлема в районе рта, а потом протягивает руку к моей марлевой повязке. Я отшатываюсь. – А здесь, – разводит руки в перчатках, – карбид... Надышишься, выпьешь воды – и...

Я молчу. Осматриваю его сверху вниз. Он в мотоциклетной защите, от шлема до накладок на голени. Начищен, ладно скроен, солнце отражается в чешуе. Нанопокрытие, зуб даю. Только так можно ездить и не пылить.

Урса поскуливает, она не ходок. Упасть с поезда, а после – под мотоцикл. Нормальный такой день.

Мотоциклист протягивает мне второй шлем.

– Поехали?

Я откашливаюсь.

– Куда?

– Туда, где можно затеряться в толпе.

– Слушай, – говорю, поражаясь, насколько я сделалась эмоционально ровной, спокойной рядом с ним, – почему я?

Пожимает плечами.

– У тебя лицо такое, знаешь...

И, не снимая шлема, качает круглой зеркальной головой.

– Или едешь, или нет.

Я беру шлем у него из рук. Надеваю, взбираюсь на мотоцикл. Он приматывает ко мне собаку ремнями вдоль и поперек. Садится впереди, жмет на газ. Наш ковчег, взревев, выстреливает в неизвестность.

ЛенскийЗахожу в кают-компанию, слышу собачье рычание. Рукой нащупываю кобуру – рычание переходит в лай.

– Знает, что такое оружие? – спрашиваю негромким примирительным голосом. Вдруг она бешеная, не хочется драк.

– Я не знаю, – тихо отвечает женщина.

Она стоит позади собаки и держит повязку двумя руками, натягивая марлю на лицо.

– Это ваша?

– Не моя… случайно… нашлась.

– Снимите маску, – почти приказываю, и она снимает.

Вяло, медленно, не сопротивляясь. Я замечаю, что уши собаки в крови и лицо женщины тоже. Делаю шаг навстречу. И она – навстречу мне. Спотыкается и валится на собаку.

В кают-компании воняет кровью, псиной, вспотевшим женским телом. И еще чем-то… карбидом? Подхожу к упавшей, наклоняюсь над ней. Двадцать лет не дотрагивался до женщин.

– Паша?

– Да, Кэп.

– Прибери.

– Есть, Кэп.

Бегом на воздух.

Под веснушками, под спутанными волосами я разглядел ее лицо, и руки мои сжались в кулаки, оставляя на ладонях следы ногтей. Что за наваждение? Что за… Я же лично бросал комья земли на деревянные доски. Я же сам целовал ее в лоб.

Собака эта еще некстати.

Кай– Паша, ну что там? – аж пританцовываю от нетерпения.

– По-маленькому хочешь? – троллит Паша.

– Паш, не томи, ну!

– Обезвоженные они. Обе. Лежат. Одна – на койке. Вторая – под. Я обмыл, как мог.

– Что сделал?

– Обмыл.

Я покраснел.

– Ты что, раздел ее?

Паша внимательно посмотрел на меня.

– А как же. И знаешь что? Она такая же веснушчатая, как ты. Часом не сестра?

Я покраснел еще больше.

– Вот что, пацан. Нечего краснеть. Ты видел войну?

Я отрицательно замотал головой.

– А я видел. На войне и в любви решения надо принимать быстро. Динамика такая, что легко опоздать и...

На Пашином полуслове в рубку вернулся Ленский, указал направление.

– На малом ходу идем по курсу. Высадим гостей.

– Не можем, Кэп.

– Это еще почему?

– Спят. Обезвожены. Три дня не пили и бродили по жаре. Я хлорид натрия в ляжки вколол. Что одной, что второй.

От слова «ляжки» я снова покраснел, представляя, как и куда Паша вкалывал раствор. Но подробности представить не получалось. Ленский запустил в шевелюру пятерню, лоб пошел складками.

– Ядрена… ладно. Проснутся – тогда, – резко развернулся и вышел.

ЛенскийВ последний наш зимний отпуск перед дипломом и присвоением первого офицерского звания мы поехали на каникулы к другу Дэну на дачу. Дэн трепанул, и в результате с нами на дачу подписалось еще человек двадцать.

Дом целиком наш. Десяток спален. Сауна. Кухня с гостиной и огромным столом. Стулья и диваны – по периметру комнаты, стол – с напитками и снедью.

Выпили по третьей, и тут я заметил среди камуфляжа и тельников круглые светлые коленки. У меня закружилась голова, и телесно, и мысленно я поплыл им навстречу.

Я доплыл до белого длинного свитера крупной вязки. По вязаным узорам с ноющим напряжением пополз вверх. Силился через белые шерстяные нити рассмотреть полоску белья, но видел только розовые крапинки кожи. Искал губами, пил розовые крапинки, как росу. На вершине холма крапинки потемнели, и я понял, что под свитером ничего нет. Потерял землю под ногами, упал. Закрыл глаза. И мне пригрезилось, что нет и самого свитера. Только розовое голое тело.

Почувствовал прикосновение к плечу. Открыл глаза. Увидел над собой улыбку, а вокруг улыбки – веснушки и рыжую шапку кудряшек. В животе екнуло. Закрыл глаза.

В этот момент громко хлопнула дверь, и в дом вошел адмирал. Нас подбросило по стойке «смирно», мы отдали честь и приветствие.

– Вольно! – голос адмирала звучал прокурено, с хрипотцой.

– Ты обещал не приходить, пап, – Дэн смутился.

Смутился и я. Пап? В каком смысле «пап»? Что значит «пап»?

– А ты обещал, что будет мальчишник, сын, – адмирал оправил мундир. И, обращаясь к девушке, сказал: – Пойдемте, Морошка. Негоже вам среди салаг.

И сгреб ее снежный локоть шершавой медвежьей лапой.

ГердаПо мосту мы помчались двести. Я цеплялась за чешую мотоциклетного костюма, слушала мотор, и мне казалось, что я держу в объятьях огромного жука. Урсу болтало, она чуть слышно скулила в тон мотору. Вот сейчас – сейчас – мы взлетим. Бедная девочка.

Домчали до Речного вокзала. Шлем приложил пропуск к выцветшему желтому ящику, шлагбаум открылся, мы проехали. На территории Речного – чистота. По-муравьиному снуют люди без масок. Удивляться не осталось сил.

Остановились. Расседлали мотоконя, распеленали Урсу, зашли внутрь. Видно, Шлем здесь не в первый раз.

– Какой размер?

– Чего размер?

– Одежды. Быстрее говори.

– M.

– Значит, S-ка. Мог бы не спрашивать. Раздевайся.

– Э?..

– Не тупи. Раздевайся, надевай робу. Быстрее.

Я повернулась спиной к Шлему и выскользнула из своего тряпья.

– Ко мне лицом повернись.

– Э?..

Он резко развернул меня к себе. Круглый шлем блестел и отражал меня, без одежды и надежд. Волосы растрепались, марлевая маска упала на шею. Шлем расправил робу на полу.

– Становись ногами.

Я встала. Он наклонился. Уперся круглой башкой в живот. Натянул на ноги штанины, поднялся, застегнул до пупа, затянул поясной веревкой.

– Тут для мужиков… не знаю, как будешь ссать. Разберешься.

Застегнул до горла. Роба наглухо скрыла меня от внешнего мира. Он действовал четко, как будто только и делал, что возил девушек с мусорных полигонов в порт.

А может, возил?

Урса внизу завозилась. Шлем завертелся, бросился за угол, выкатил тележку, забросил туда короба. В один из коробов мы спрятали собаку.

– Видишь, братва грузит коробки?

– Да.

– Пока они здесь – на борту никого. Спрячешься там. Экипаж тебя не обнаружит, пока не отчалят.

– Э?..

– Давай, не тупи.

Похлопал по плечу, оттолкнул и скрылся за углом. Я – за ним, но он исчез.

ЛенскийЯ забыл, как спать.

Как только закрывал глаза, видел узоры свитера и розовые пятнышки кожи между белой шерстью нитей.

– Дэн, кто это?

– Забудь!

– Познакомь!

– Не могу, брат.

– Почему?

– Батя убьет.

Значит, я сам. Что за секреты, блин?

Я встретил ее в дровнице, куда отправился за топливом для сауны. Если страсть хоть раз в жизни швыряла вас в объятия незнакомого человека, значит, нам есть о чем помолчать.

Я не увидел ее, но почуял звериным чутьем. Настиг, набросился, бесконтрольно, безбашенно, безумно… Она вскинула руки, обняла за щеки, остро вонзила ногти в челюсть, вмиг сделалась жаркой, жадной. Мне казалось, что у нее не две руки, а гораздо больше. Я ощущал ее пальцы во рту, в голове, на плечах.

Я потерял границы. В мире, где не отличить альфы от омеги. В мире, где все переплелось между землей и небом. Прислонившись к стене, я держал ее. Она и не рвалась, только вертела головой.

– Я хочу быть с тобой, – пропел я ей на ухо хит «Наутилуса».

Выскользнула из объятий, по-змеиному потянулась, сняла с гвоздя бухту с оранжевым тросом, взяла топорик. Отрубила от бухты пару шкотиков, ловко сплела петли. Взяла мою руку, обмотала запястье фенечкой. Вторую смастерила на своей руке.

– Скованные одной цепью, – продолжила на другой мотив и улыбнулась.

Однако пора возвращаться. Она льнет на секунду, прикусывает мою губу, отпускает и мчит в дом. Я нагружаюсь поленьями и топаю в баню к парням.

Чаю попить не удалось. В уютное пыхтенье самовара ворвался резкий звук. Мы вскочили, голые, распаренные, бросились к выходу – дверь почти сорвало с петель. В проеме стоял побагровевший, шумно дышащий адмирал. Медленно, по очереди вгляделся в наши лица. Посмотрел на меня. Опустил взгляд на запястье. Зарычал и вышел, разбрасывая ногами снег.

Герда– Борт?

– «Могучий».

– Пятый и шестой ящик. Борт?

– «Ведущий».

– Двенадцать, восемнадцать. Борт?

– «Ведущий».

– Девятнадцать, двадцать. Борт?

– «Могучий».

– Семь, восемь. Борт?

Я замешкалась.

– Борт?

У кого там номера меньше?

– Вы там заснули, что ли?

– «Могучий»!

– О, наконец, прорвало. Девять, десять. Борт?

Я неровным шагом спешу к «Могучему», на стыках бетонных плит ящики подбрасывает. Передо мной экипаж – замешкались парни, в их коробках копается патруль.

– ...Поступаете в распоряжение штаба!

Нормальный такой поворот. Поверну-ка и я.

КайБарышню с питомцем Паша проводил на нос буксира, к Ленскому, но сам не ушел. Стоит, смотрит. Девушка что-то умоляюще говорит, слов не разобрать. Пес жмется к ноге. Евгений чеканит слог, но смотрит не на нее, а мимо. И странно, ведь Ленский всем и всегда – только в глаза.

– Женщина на борту – исключено!

Ее шепот.

– Исключено! – он повышает голос. – Отсюда до Города доберетесь вдоль берега за полчаса.

– У меня нет маски! – повышает голос и она. – Нельзя без маски!

– Не придумывайте!

– Да! Там везде мусор!

– Не придумывайте! Сказал: исключено!

И она вдруг вытягивается, выпрямляется вся. Вздергивает облупленный нос, поджимает губы. И собака тоже вся осанится, мол, на эшафот, значит, на эшафот.

Приближаемся к берегу. Евгений становится к управлению. А я погнал помогать Пашке с трапом. У нас своеобразный трап. Балансир. Узкий, скрипучий, прогибающийся. Нескольких сколоченных досок без поручня недостаточно для устойчивости ни по ширине, ни по толщине. Помню, долго учился ходить по нему. А со временем приспособился даже с поклажей.

Мягко упираемся в песчаное дно. Скидываем трап. Первой на него становится собака, сбегает под силой тяжести вниз. Девушка медлит, смотрит на Кэпа. А он на нее – нет. Вздохнула, натянулась и пошла.

ГердаТяну на поводке Урсу. Ощущаю себя шестнадцатилетней. Вытолкали взашей из теплого дома. Без документов и карманных денег. Мол, притащила почти в подоле? На мать родную наплевала? Иди и живи со своим щенком.

И я пошла. Дневала с бомжами, сдавала тряпки, жестянки, ночевала у подружки на даче. Оформила утерю паспорта – пришла в банк платить штраф с бутылкой из-под шампанского, полной металлических монет. Меня сначала не поняли:

– На паперти, что ли, стояла?

– Ну… почти.

С новым паспортом устроилась на работу в «Котокафе». А потом в библиотеку. Так и выросли. С людьми и кошками. И с книгами. А потом...

А теперь этот… Евгений Ленский. Да что он знает о жизни? Бритый, холеный! Да пошел он!

– Думаешь, я не видела, как он на меня пялился? – говорю во весь голос Урсе. – Думаешь, не видела? Все я видела! Ур-р-род! Пошли, Урса!

И мы пошли. Так хотелось обернуться и показать средний палец! Так хотелось! Но вместо пальца я поскакала вприпрыжку, и от этого стало смешно и дурно.

– Урса! – вдруг сказал вокруг нас воздух. И моя собака споткнулась, ударившись мордой о щебень. – Урса!

Меня исказила судорога, я заозиралась. Патрульные, что проверяли коробки на «Могучем», двигались прямо на нас. Верхнюю губу Урсы собрало в гармонь. Я всмотрелась им в лица – лица! – белые глаза, театральный грим, потеки.

– Урса!

Я рывком одернула сморщенную собаку, развернулась и бросилась к воде. Паша затаскивал на борт трап. Мы побежали быстрее. Я замахала руками:

– Паша!

За нами, хаотично танцуя, ускорились патрульные.

Мы добежали до трапа, вода по колено, а дальше – холод, глубь, чернь, чертов Енисей, вода градусов десять! В два прыжка Урса – на борту. Я карабкаюсь на четвереньках. Паша протянул руку и крепко, уверенно взял мою. Я рывком очутилась на палубе.

В этот момент один патрульный толкнул на трап второго. Тот зашипел, упал грудью на доски, начал карабкаться. Вода вокруг него вздыбилась, словно в жерле вулкана, всхрапнула и взорвалась. Грязные клочья разметало по поверхности. Невыносимо, остро, прогоркло завоняло карбидом.

Паша рванулся навстречу, схватил трап и перевернул. Человек на другом конце трапа зашелся звериным утробным воем, вскинул к небу серые руки и ушел под воду.

Паша метнулся в машинное. Взревел дизель, буксир задрожал, и разводы на воде закрыли границу между мирами.

ЛенскийОна сидела, прислонившись спиной к люку, слабыми руками обнимая собаку. Я, стоя на коленях, вытирал ей лицо мокрым полотенцем. Мне было хорошо. Я вдруг очнулся, взбодрился и обрел смысл существования.

– А потом Урса нашла мотоциклиста… – рассказывала она, но я не слушал.

С восторгом смотрел на ее потрескавшиеся губы, ободранный нос, пыль в волосах, снаружи и изнутри ощущая тепло, медь. Медь в веснушках. Медь в волосах. Голос в моей голове твердил: «Женя, это все, все! Все закончилось, Женя, теперь можно, уже можно! Больше не надо держать лицо. Больше не надо. Все закончилось».

– Хватит, больно уже, до костей дотрешь, – она вдруг цепко перехватила мое запястье своей тонкой рукой. Я замер, ощущая, как знакомо в меня впиваются длинные пальцы. Я ощутил жадность к женщине, захотел ее укусить. Она решительно отодвинула мою руку с полотенцем. – Хватит!

Даже если она сейчас сойдет с борта, даже если я больше никогда до нее не дотронусь. Двадцать лет... Я живой.

Живой.

Кай– Герда, займись обедом. Через тридцать минут всем быть за столом, – похоже, Ленский в этой заварушке потерял остатки страха. – Юнга, курс на вон тот остров!

– Есть!

Как только причалили к острову, рында позвала на камбуз. Обед получился праздничным. Продукты те же. Посуда та же. Но почему же все так вкусно?

Хлеб нарезан тонко, а не навален ломтями, масло в масленке, а не глыбой в тарелке, лепестки колбасы выложены орнаментом, а не нарублены секирой, чай в заварнике, накрыт полотенцем. В середине стола – овощной натюрморт. Альпийская горка из огурцов, помидоров, перцев и трав. С капельками как росинками. В кастрюле – уха из консервированного лосося, в ней картошка почищенная, без глазков и порезанная аккуратными кубиками. Укроп и лаврушка благоухают. На второе – рожки с тушенкой. Не переваренные, не слипшиеся, без воды на дне. Вот как это у нее получилось все за полчаса, а?

Прикасаться к великолепию жалко, уж больно красиво. Не прикасаться невозможно, уж больно аппетитно. Пример подает псина под столом. Зажав лапами, блаженно мусолит вяленый шмат «собачьей радости».

Закуски и первое поглощаем в молчании, восхищенно переглядываясь и благодарно посматривая на внезапно народившегося в экипаже кока.

И мне бы пить, и есть, и наслаждаться. Но я не могу – меня раздражает Ленский. Как он смотрит на Герду, его плющит. Он похож на влюбленных пацанов с нашего курса, лицо придурка. Но он мой Кэп! Неувязочка вышла.

И я грызу и грызу гренки, одну за другой.

АдмиралКаждое утро я смотрел на кристаллы в своих глазах и в глазах бойцов. Кристаллы растут, я не чувствую боли. Зрение по-прежнему острое и черно-белое. В нашей лаборатории на острове… А вы думали, это естественный остров? Не смешите. Мы брали пробы у мертвых и живых. Кристаллы карбида разрастались на неведомой белой субстанции, на биополимере, который вел себя как... Химики ломали головы и глушили спирт.

И в этой истории все бы сложилось ровно, если бы не моя Мора и ярко-огненный сын. Их глаза по-прежнему оставались чисты – они видели мир цветным. Нам нужны были подопытные, много людей. Нам разрешили засекретить испытания и задействовать людей без согласия. Мы искали рыжих повсюду. Мы взрывали поезда и топили корабли. Потому что инфекция (или что это) распространялась быстрее, чем мы успевали ограничивать и предупреждать.

Я назвал операцию «Морошка» в честь любимой. И хотя больше не видел рыжих волос, каждую ночь, обнимая жену в темноте, я вспоминал их цвет.

– Ты назвал операцию в мою честь, чур, я первая сдам кровь!

– Милая, нужно много крови.

– Ты же знаешь, быть донором полезно!

И хохотала, заразительно и звонко. И протягивала под иглу светлокожую, в веснушках, руку. Я становился на колени, прятал лицо, целовал теплую ямочку ладони и пальцы.

– Ты на службе, товарищ адмирал, – и она снова хохотала. С улыбкой смотрела, как игла входит в вену. С улыбкой показывала пальцем свободной руки на движение крови. – Смотри, сколько жизни! Смотри, сколько краски!

Я не видел краски. Я видел мир черно-белым. А потом забыл закрыть зажим, и мир полностью почернел.

Герда– Они боятся воды, – Ленский окинул нас взглядом. – Намерения их непонятны, поведение – агрессивно. Выяснять, что им надо, нет ни возможности, ни желания.

Это люди, я знаю. Такие же, как и мы.

– Судя по патрулям, город принимает меры. А мы побудем здесь. У нас есть питьевая вода, продовольствие и топливо.

Человек с собакой ходил и дышал нормально. Но в считаные часы его не стало. Что он нашел на вершине свалки? Почему Урса его не узнала, рычала?

– Выходим на обследование острова с двух сторон, вдоль воды. Встречаемся через двадцать минут ниже по течению. Вместе возвращаемся, цепью чешем центральную часть. Паша, ты старший, бери юнгу. Герда со мной. Двери задраить. Собаку на поводок и на мостик для охраны.

И мы идем. Паша и юнга – в одну сторону, мы – в другую. А тот человек в электричке, который взорвал себя? Кто это был?

– Евгений, – Ленский останавливается и почти как Урса наклоняет ухо к плечу. – Простите… я хочу в туалет, – по лицу его пробегает тень.

– Вон кусты.

Ухожу с маршрута, погружаюсь глубже и глубже в зелень. Иду спиной, неслышно, по-кошачьи, не спуская с Ленского глаз: достаточно ли далеко, не заметит ли, как присяду? Расстегиваю робу, я не мальчик – не могу сделать это, открыв замок.

Удар под колени сзади, я падаю. Закричать бы. Но чья-то горячая сухая рука зажимает мне рот.

ЛенскийПрошло пять минут. Десять. Я заволновался. Сначала бросился в кусты, но потом – пулей – на точку встречи. Налетел на Пашу, а он – на меня.

– Герда? – спросил и сразу все понял. – Вдохни. Выдохни. Идем за собакой. А потом – за девушкой твоей.

«Она не моя девушка», – подумал было я. Но стук сердца заглушил мысли.

Я беспорядочно тыкал марлевой маской в собачий нос.

– Нюхай, нюхай, где Герда?

Если вы не кинолог, как объяснить собаке, что именно надо искать? Но она, кажется, поняла. Подняла голову в небо, повела носом. Опустила нос к земле – снова повела. Бросилась прочь, вырвав из рук поводок. Мы неуклюжими широкими шагами помчались за ней. Вдоль воды, в кусты, в лес, петляя между деревьями, тяжело дыша – времени прошло мало, и след еще не остыл. Мы петляли, спотыкаясь, царапаясь о ветви. В груди зажгло, и я замедлился, переходя то на шаг, то на рысь.

Остановились. Вокруг зелено. Бирюзово. Лаймово. Лес издает шелест, чириканье, шуршание. Огляделись. Вверху солнце. Внизу корни, опавшая листва, иглица. По сторонам деревья и кусты.

Легкие болят. Урса пригнулась к земле и шла, крадучись. Я пошел за ней, замедляя движение и дыхание. Слушать лес и одновременно дышать не получалось.

Урса остановилась, и я увидел уходящую под землю дверь бункера.

Герда– Я почти ослеп, но ты не поймешь. И я даже не знаю, какие звуки ты слышишь, когда я открываю рот.

«Урса!» – говорит человек с белыми глазами, и его мягкие серые руки плетут в воздухе невидимые нити.

– Я давным-давно один. Кристаллы разрастаются в телах, а потом… это же карбид, а здесь река… Все мои химики и бойцы погибли. Но я все еще ищу антидот. Поэтому мне нужна ты.

«Урса!» Вокруг человека летают, искрятся пылинки. По углам бункера пауки плетут паутину. Я сижу с заведенными за спину руками. Кажется, больше не придется никуда бежать.

– Мы так и не научились сортировать мусор, очищать воздух. А потом… эти биополимеры… Мы не успели ничего понять, мы сожрали сами себя.

«Урса!» Он издает такие звуки, потому что у него в горле кристаллы… А где, интересно, моя собака?

И она влетает в открытую дверь бункера, виляя хвостом, разевая пасть, напрыгивая, облизывая, скуля. За ней входит Ленский, каменеет, глядя на адмирала.

– Товарищ адмирал?

Вытягивается по стойке «смирно» и отдает честь.

– Капитан Ленский!

Человек с белыми глазами поворачивается на голос и отдает честь в ответ.

«Урса!»

И моя собака начинает рычать, лаять взахлеб, топорщить холку, верхнюю губу.

– У меня руки связаны, – говорю я и удивляюсь своему голосу, его отражению от бункерных стен.

– Я развяжу, – говорит Евгений.

Крепко берет мои запястья в свои. Вот теперь мне не сбежать. Вот теперь.

КайМы вывели адмирала на солнце и, придерживая под руки с двух сторон, повели на буксир. Кристаллы ломались в нем, при ходьбе он шуршал и хрустел.

– Я так и не нашел вакцину, капитан, но видит бог, я искал. Я так хотел спасти человечество, что почти убил всех рыжих на Земле. А ведь они были единственными, кого не брала эта… хворь… Если бы ты мог найти моего сына, капитан. Если бы он мог меня простить… за Мору.

«Урса!»

И он шагнул в Енисей.

Вода вздыбилась, захлестнула берег острова. Жар и едкий запах смешались, как в аду. Я смотрел на бурлящую жижу и видел в ней Морошку. Молодого адмирала. Ленского, принимающего присягу. И пару оранжевых шкотиков, один из которых – у нас на борту. А второй…

Я вернулся в бункер. Достал второй шкотик и мотоциклетный зеркальный шлем. Надел его, включил тета-ритм. Закрыл глаза.

Начался дождь. Усиливался с каждой минутой. Косые сильные струи хлестали, чистили воздух и душу.

Вдох на восемь.

Выдох на восемь…