Морковный пирог

Глава 1

Морковное утро было на редкость морковным. Почему его так прозвали, было совсем непонятно. Оно просто было морковным. И всё, что подавалось сегодня на стол, тоже состояло из моркови.

Салат из морковки напоминал жуков‑пожарников, копошившихся среди капустных листьев. Оладьи с начинкой из моркови — в них морковные нити тянулись, как рыжие волосы поварихи (иногда их можно было и спутать). А на закуску — самое нелюбимое: сам генерал морковных блюд, чинно восседавший во главе овального стола, — пирог из морковного теста. Такой кирпичный параллелепипед с тонюсенькой прослойкой из взбитых сливок. Строитель, мисс Фонтейн, явно скупилась на «цементную основу». А потому морковный параллелепипед постоянно сползал с круглой тарелки и устраивал «кирпичный плюх» на клеёнку, становясь Пизанской башней.

Иногда по утрам, после таких морковных завтраков, Джоли осматривала себя в надежде обнаружить усы или, на худой конец, какой‑нибудь хвост — короткий или длинный, всё равно. Можно и пушистый, как помпон на её зимней шапке — такого же серого цвета. Но она, конечно, ничего не находила. Уши были как уши, самые обычные: с двух сторон от головы и держались по бокам, а не наверху, как у Кролика из «Винни‑Пуха», которого они смотрели по телевизору.

Они смотрели серию этого мультфильма каждую субботу в девять часов утра, вне зависимости от того, спала Джоли или нет. Кэмерон, Вудвилд, Страйк — не важно. Кто‑то один из её братьев, пусть и не родных, зато таких же ушастых, непременно сбегал вниз и на всю громкость врубал пластиковый ящик с выгнутым экраном и огромным «хвостом» — кинескопом.

Вот уж у кого поистине был впечатляющий хвост — у единственного телевизора в детском доме. Он стоял на первом этаже, в комнате отдыха. Хвост иногда даже издавал очень правдоподобные звуки, которые и должен издавать кроличий хвост, особенно когда переел морковки. За хвостом и «мордой» чуда современной техники тщательно следили две из четырёх нянечек, работавших в приюте Святой Елены. Охраняли ящик не то от варваров‑детей, не то детей от варваров, которые того и гляди норовили выпрыгнуть из телевизора, аки пришельцы, чтобы выесть мозг ложечкой. По крайней мере, так говорила мисс Фонтейн.

На самом деле всё было проще. Джоли просто однажды посмотрела, как Винни и Пятачок стали следопытами и по следам вышли на похитителя шарфа Кристофера Робина. И совершила такое же увлекательное путешествие со второго этажа на первый, измеряя длину каждого шага новым открытием.

Например, под лестницей ею была обнаружена стеклянная шляпа, полная жёлто‑белых скукоженных гусениц с загорелыми мордами. Гусеницы пахли странно, прогоркло — прямо как от учителя физкультуры, когда он возвращался с улицы или из подсобки, несмотря на то, что уроков не было. Зато в этот день к ним приходила учительница по литературе и задерживалась допоздна, чтобы проверять сочинения. Иногда сочинений не было, но она всё равно задерживалась. А потом, попахивая, как учитель физкультуры, выбегала в «потусторонний мир», где её ждал красный жук, моргавший одним жёлтым глазом. Из жука выходил красивый водитель, зачем‑то присасывался к учительнице литературы в районе щеки (может, он тоже был пришельцем, обитавшим в телевизоре? Наверняка был — как и весь космос, который начинался за пределами ограды детского дома). И открывал ей левое крыло жука, который уносился вдоль по Биркин‑стрит, куда‑то по Млечному Пути, к неизведанным звёздам.

Вторым открытием на пути к телевизору Джоли сделала в столовой. Оказывается (вы даже не представляете, насколько феноменальным стало это открытие для всех пятидесяти детей детского дома «Забвение»), морковный пирог был съедобным! Это было просто невероятно! И мисс Фонтейн, и мисс Дулитл, и мисс Мартч — все втроём пилили его ножовкой, получая идеальный сэндвич, о который у них хрустели зубы. А может, всё дело было в том, что они‑то и были настоящими зайцами? Особенно мисс Дулитл: у неё передние зубы были такими фарфоровыми — прямо как начищенный до безупречности чайник, за сколотый носик которого Джоли теперь отвечала. Чайник она драила каждый четверг и субботу, а заодно и всю посуду за сорока девятью братьями и сёстрами. Свою она предпочитала вылизывать до основания — так действительно было проще: всего одна тарелка. А это, между прочим, целая минута из пухлого часа. Потому что к сорока девяти и ещё одной вылизанной добавлялись ровно десять тарелок воспитателей, которые они не вылизывали. Ну ведь они и не кошки, в самом деле? Разве что зайцы…

Третьим открытием на пути к заветному знанию о выходящих из телевизора пришельцах стала сама мисс Фонтейн. Кабинет никак нельзя было обойти на пути её расследования, как бы Джоли ни старалась. Он был прямо возле комнаты для отдыха: всегда с распахнутой настежь дверью, всегда со скамейкой в углу, которая всегда ждала посетителей, особо любящих совать нос не в своё дело.

Скамейка была размером с подошву лилипута из «Гулливера», который им читала учительница по литературе. И, конечно же, мисс Фонтейн заставляла вставать на неё по три‑четыре раза во время мытья шестидесяти тарелок. Именно для того, чтобы один из братьев, а если повезёт, и она сама (такое уже случалось), после выдерживания испытания по‑настоящему отправлялись в страну Лилипутии. Самым главным знаком, что ты туда направляешься (о, это случалось не с каждым), были бегающие маленькие лилипуты где‑то внутри ног и немного разбухающая голова. А как иначе могло быть, если голова не разбухала? Ведь она пыталась протиснуться в страну, где такие головы были как целая планета! Иногда после такого увлекательного процесса — ну хотя бы за разбитую чашку — некоторым прикладывали к носу очень дурно пахнущую жидкость — чем‑то вроде мышиного яда (если бы только знать, как он пахнет, но Джоли думала, что именно так) — на ватном тампоне.

Так вот, об открытии. Мисс Фонтейн на самом деле была волшебницей! Когда Джоли пробиралась по коридору к «инопланетной тарелке», из которой намеревалась вытащить пришельца, чтобы он, чего доброго, не выел и её мозг тоже, она увидела чудо.

Мисс Фонтейн — эта дама в обязательном красном берете и юбке‑футляре (остальные прозвали её Мухомором, но каким же мухомором она могла быть, если была волшебницей? Это для всех она в него превращалась. Но вы сейчас и сами поймёте) — стояла своей большой туфлей на этой маленькой скамеечке. Лодка великана на причале лилипутов. И тянулась к вершине шкафа из страны Бробдингнег за стеклянной статуэткой с коричневым внутри зельем. Ну ведь очевидно же, что хотела стать лилипутом, а может, зайцем, чтобы хрустеть морковным пирогом, а может, даже пришельцем — чтобы засланцем найти тех, кто готов был съесть мозг у всех её братьев и сестёр. Они, по мнению мисс Фонтейн, вылезали из телевизора примерно после мытья тридцати тарелок, и спасения уже не было. Зелье она опрокидывала внутрь, не стоя, а присаживаясь на скамейку. И после этого улыбалась! Мисс Фонтейн улыбалась! Ну ведь точно волшебница.

Когда Джоли наконец добралась до комнаты отдыха, всё стало на свои места. Мисс Дулитл, мисс Мартч и мисс Крепс, повысив громкость телевизора до крика, втроём не отрывали взгляд от его экрана. И никакие пришельцы из него не выпрыгивали. Наоборот: дрыгал тёмными ногами человек в котелке на голове и с чёрной буквой «Л» под носом. Он то падал, то вставал, то снова падал. И почему‑то кто‑то — вовсе не мисс Дулитл, не мисс Мартч и не мисс Крепс — смеялся. Хотя что здесь было смешного, когда человеку было откровенно больно и у его костюма, несмотря на отсутствие красок, уже стирались и колени, и локти? За такое в «Забвении» обычно ставили даже не на скамейку — ставили в угол, в чулане. А это, поверьте, было куда как хуже. Ни о каких пришельцах там не было речи.

В склепе — очень холодном, катастрофически тёмном и ещё с очень неприятным запахом сыроежек — содержались пузатые медузы, внутри заглотнувшие огурцы, помидоры, перцы и даже анчоусы. Настолько они были всеядными. И все сорок девять братьев, сестёр и Джоли прозвали этот подвал подводным царством Посейдона, о котором им тоже читала учительница литературы. Медузы в царстве, посещение которого приравнивалось к смертельно опасному испытанию, а возврат — к законному титулу «короля недели», были ещё полбедой. Чего стоили только щупальца гигантского осьминога, которые он то переворачивал вниз, то поднимал наверх — в зависимости от того, как мисс Крепс подметала утром дорожки. Такие щупальца могли заживо содрать с тебя всю кожу. Да что там, сдирали, когда мисс Крепс обнаруживала пару обёрток от конфет, которые приносили претенденты на роль космических папы и мамы. Ведь всерьёз, кроме пришельцев, никто не мог захотеть забрать кого‑то из пятидесяти в «Забвении». Только для того, чтобы черпануть ложечкой серое вещество, похожее, видимо, на овсяную кашу.

Это было последнее открытие, которое сделала для себя Джоли: мисс Дулитл, мисс Мартч и мисс Крепс не ждали из телевизора пришельцев. Они, посмеиваясь над падением неуклюжего человека, заворожённо жевали остаток морковного пирога. Под чепцами, которые обещали им самый сладкий сон (один из таких был на тридцать девочек в приюте, отданный кукле Лоле — самой нарядной девочке, пусть и с пластиковыми ногами), двигая совсем не заячьими ушами.

А наверху Джоли, как обычно, слышала, как поскуливает Бен от приступа артрита, полученного им в награду за прошедшее испытание в феврале позапрошлого года. У него оно было просто невероятным: выдержать в одних трусах и майке бой со Снежной Королевой, которая заколдовала его родителей. Осколок в сердце ему, конечно, вытащить из мамы было не под силу. Зато вот продержаться пять часов, всего лишь отморозив себе ступни, которые теперь постоянно синели, как у водяного, — в этом он стал настоящим победителем.

Котелок на голове у пингвина в сюртуке протягивался вперёд, а Джоли — не мисс Дулитл, не мисс Мартч и не мисс Крепс — слышала хрюканье Меделин сверху. Она была её соседкой по комнате, и выучить, что ровно через шестьдесят вымытых тарелок после отбоя она начнёт хлюпать носом, подзывая какого‑то Иисуса, было делом пары дней и разыгрываемого в голове очередного приключения. С ней всегда такое перед сном происходило.

Как и с Меделин, которая была настоящей музой. Представляете, настоящей музой у собственной мамы, делавшей на её спине, немного на руках, немного на животе кровоточащие, как рассказы матери, надрезы. Её мама, та, что теперь содержалась в приюте для взрослых с колючим перекати‑полем на заборе, была настоящей писательницей! И как же Меделин повезло: она была чьим‑то вдохновением, даже не чьим‑то, а маминым.

Вот у Максвелла, который спал за целых три комнаты от Джоли, мамы никогда не было. Потому что её заколдовал его папа. Он даже рассказывал Максвеллу, как накладывал заклятие: набрал полную ванну с магической пеной, опустил туда маму, но из царства мёртвых, где заклятие папы не действовало, она возвращаться отказалась. Зато подарила оттуда, из‑под воды, Максвеллу удивительную болезнь — энурез. Как будто каждую ночь мама Максвелла пыталась расколдоваться, но всё никак не могла найти подходящего заклинания. И Джоли очень хотела им обоим помочь, но, обыскав все книги в библиотеке, путь от энуреза и лавочки у мисс Фонтейн в кабинете к сухим простынкам так и не нашла.

В общем, морковное утро после вечернего приключения Джоли было на редкость морковным. Не обнаружив после завтрака никаких новых стоячих на голове или хотя бы загнутых ушей и никакого хвоста, она, как и полагается человеку, а не зайцу, подпрыгнула на каждой ступеньке по два раза. Сначала на правой, а потом… снова на правой ноге. И спустилась вниз, мимо стеклянной шляпы с гусеницами, в которой сегодня все насекомые, видимо, превратились в бабочек, потому что шляпа была пуста, несмотря на то что вторым уроком у них была физкультура.

И прошла мимо столовой, где кирпичный пирог всё ещё оставался строительным материалом для нового дня, в котором ожидались сумасшедшие открытия. Правда, чуть замешкалась у кабинета мисс Фонтейн, почёсывая лодыжку, а потом то самое место, из которого у неё ожидался хвост. Но она, очевидно, не так старалась по морковным дням, если у её соседки Меделин хвост уже очень вырос, хотя врачи называли это ожирением от стресса. А у неё никакого ожирения не ожидалось, потому что этого невкусного слова «стресс», от которого растут хвосты, у неё никогда не было. Наверное, «стресс» был на вкус как капустный сваренный лист, часто достававшийся ей без мяса, если она забывалась среди своих кроликов, которые у неё в голове покоряли Эверест.

Ну а впрочем, она была готова потерпеть и подождать, пока хвосты отрастут у тех, кто постарше. Им ведь нужнее. Так хотя бы было не так обидно, когда их вместо страны Лилипутии на скамейке отправляли в страну Бробдингнег, где им предстояло до блеска натирать белоснежные порталы в мир Подземелья крыс.

Оказалось, что замешкалась она совершенно не зря. Сегодня у мисс Фонтейн… нет, не так. У Мухомора… нет, снова не так. У Волшебницы, которая единственная знала, с какой планеты пришельцы‑родители, приходящие за овсяной кашей в головах её сорока девяти братьев и сестёр, были родом, были гости. Да ещё какие!

За её овальным столом — настоящим зеркальным подносом, в котором отражались белогривые лошадки, сегодня напоминавшие всего лишь мыльную пену в конце пятнадцатой тарелки, — сидели два неземных существа. Они тоже отражались в «катке» перед мисс Фонтейн, по которому Джоли так хотелось проехаться всего пальцами с неостриженными ногтями. Она даже старалась их отращивать, особенно тщательно надкусывая тогда, когда мисс Крепс совершенно обоснованно «знакомила» всех с щупальцами своего высушенного осьминога, подвешенного на кривую, но скользкую палку. Пока осьминог её жалил, а она пошире раскрывала глаза от воодушевления новым знанием: какие на ощупь были твёрдые щупальца и что означала фраза «я тебя изведу так, что живого места не останется», Джоли как раз и откусывала по кусочку на каждый новый укус щупальцами от своего ногтя, формируя идеальные заточенные лезвия. Чтобы после «осьминожного воспитания» прокатиться на ногтевых коньках по холодному льду письменного стола мисс Фонтейн, воображая, что у неё уже отросли и хвост, и уши. Да что там! Отросли мощные и пушистые (ну правда, немного грязные) задние лапы. Ну а как можно было быть не грязным, если вокруг столько пыли, за которую мисс Крепс «знакомила» всех с осьминогом? Абсолютно обоснованно. Подчёркиваю, обоснованно. Джоли бы ещё надула с полсантиметра этой невидимой пыли, похожей на космический песок, чтобы поближе познакомиться с осьминогом, подольше расспросить его о планах и мечтах. Ведь у кого‑то же они были! А значит, у неё могли быть тоже. Пока, правда, она их формировать не умела. А вот осьминог мог. Он ведь был всегда очень мудрым, так что на него делали ставки — это она услышала от мисс Фонтейн, когда снова была сыщиком Пятачком, говорящим по телефону.

Лапы‑то отрастали у Джоли только в воображении. И поэтому на них невозможно было надеть коньки, чтобы прокатиться ногтями‑коньками по столу у мисс Фонтейн. Тем, кому это удавалось, тотчас отправлялись на скамейку. Зато какой след они оставляли на этом льду! Это же уму заячьему непостижимо! Настоящие узоры, похожие на те самые из воздушной пены, которые иногда, вместо того чтобы сбиваться в студень, начинали тянуться, как плёночка от остывшего молока. И после этого появлялись на льду и на небе, которое во льду плавало и плавало ещё и наверху (видимо, таким голубым был и сам космос) в виде усов Санта‑Клауса, или носика фарфорового чайника, который она чистила, или в виде растянутой гусеницы физкультурника — правда, они не пахли.

Но что там эти узоры от ногтей её сорока девяти собратьев! Что там эти плёночки, передвигающиеся по космосу! Сегодня у мисс Фонтейн сидели при‑шель‑цы! Целых два! Да ещё какие!

Джоли видела их со спины, притаившись, как самый настоящий Пятачок (а он уж был поумнее Винни‑Пуха, а может, и Кристофера Робина), за правым деревянным флангом, старательно охранявшим покой мисс Фонтейн с насечками её (и ещё сорока девяти остальных) роста. Ему, этому флангу, наверное, было горделиво от того, какую важную миссию он нёс: сорок девять и ещё один раз, а потом, умноженное на три года, или же 1 676 800 тарелок (это она не сама посчитала: Джек помог ей на серых и чёрных кнопках, которые называл калькулятором, а для неё это было не такое простое слово, поэтому она называла его просто «Са») штрихов, нанесённых на него. Разве могло быть иначе у такого важного деревянного белого фланга, как испытывать гордость от того, что его 1 676 800 раз отметили историей роста? Нет, ничего важнее и лучше у него и быть не могло!

А теперь у него появился ещё один повод для гордости! Потому что он охранял двух двуногих, пусть они и были пришельцами, которые могли бы сегодня заинтересоваться кашей внутри Джоли. А лучше бы — кашей Меделин, или Максвелла, или Бена. Потому что Джоли ещё не до конца рассекретила все эти морковные дни, заячьи норы и подводные чуланы. А её трое друзей уже всё изведали. И ничего скучнее, чем жить, осознавая, что впереди нет новых приключений, не было. Поэтому она уж как‑нибудь спрячется, если вдруг пришельцы захотят забрать её сегодня, предварительно схитрив и вытащив из их комнат Меделин, Максвелла и Бена. А уж там — как пойдёт. Может быть, их сразу всех троих возьмут в космос, чтобы им не было скучно постигать новые загадки!

Непременно так. Ведь две спины, которые сидели лицом к мисс Фонтейн и разговаривали с ней, были, конечно же, самыми что ни на есть идеальными пришельцами, которым не хватало двух‑трёх зайцев из приюта «Забвение»!

Только посмотрите, какая выправка у первого — того, что крупнее, выше и, кажется, громче! У него и одежда вся состояла из приключений: рваная, потрёпанная, с жухлыми пятнами, с комочками стручковой фасоли на штанах. Джоли даже чувствовала её запах — прямо как от переваренной фасоли. Ну ведь явно этот пришелец не сидел без дела: был странником на дальних кораблях, пережил не одно кораблекрушение и так много видел в жизни, что его историй хватит на триста лет вперёд!

А вторая? Какая же это была вторая! Вся сгорбленная, наверное, прятала под своим горбом, покрытым паутиной из чёрной (наверное, раньше эта шаль была белой) сетки, кучу одежды, под стать себе, чтобы отдать её, например, Меделин. И сразу же увести её в мир бесподобных приключений! Туда, где и корабли, и моря, и горы, и ветер, и брызги в лицо, и пауки на теле, и осы в волосах, и медузы жалят, а осьминоги кусают! Да чего там только могло быть, стоило лишь скосить глаза под косым углом — немного, на тридцать восемь градусов!

И вторая тоже пахла. Не фасолью — тушёной капустой. Не морковкой, представляете? А ещё чем‑то другим. Ну как от Бена, когда он просыпался под её поглаживания, ощущая под собой присутствие своей никак не всплывающей мамы. Вот, наверное, это идеальная мама для Бена — они даже пахнут одинаково!

И Джоли пришлось навострить треугольные, чуть завернувшиеся уши (по крайней мере, одно из них приопустилось, когда хвост‑помпон задорно сдал вправо, а потом влево), чтобы услышать, о чём говорят мисс Фонтейн и два идеальных родителя.

— Вас лишили родительских прав трое суток назад. Почему вы только сейчас сообщили о том, что ребёнок потерялся?

— Дело в том, что мы искали.

— Искали ребёнка?

— Искали морковку, чтобы приманить зайца.

Это Джоли уже не услышала. Потому что вприпрыжку бежала к Меделин, Бену и Максвеллу, подпрыгивая, как настоящий человек: сначала на правой, а потом снова на правой ноге. Чтобы рассказать новости.

Она стала настоящим зайцем. И теперь морковное утро было на редкость морковным.