Море, море

Глава 1

Я путешествовал по этим краям летом прошлого года, движимый желанием скрыться хоть куда-нибудь от городской суеты и шумных разговоров. Я железно решил, что отправлюсь в путь один, как бы это ни расстраивало моих близких. Одиночество было мне жизненно необходимо, почти как сам кислород. После двух суток пути я прибыл на пыльный вокзал, где ничего не выказывало близость моря, воздух был сухой и режущий изнутри. Наконец, спустя еще пару часов, прижатый к окну толстым боком очаровательной незнакомки в духоте автобуса, я увидел вдалеке темно-синюю полоску моря. Теснота и потные подмышки попутчиков меня не волновали, как и палящее солнце не могло задеть меня: я был несказанно рад, что далеко от дома, от проверки тетрадей, от «Вадим Витальевич, 15 числа нужно будет провести мероприятие по случаю дня здоровья и защиты детей от летающих монстров с Плутона». Меня так окрылило чувство свободы и благодатного одиночества, что до нового места жительства я решил добираться пешком. Арендованный мною домик располагался в пятнадцати минутах подъема на гору в окружении реликтовых сосен. Мне нравилось это уединенное место, нравилось прятаться от полуденного солнца на крытой террасе, читать Стругацких и Брэдбери, совсем как в беззаботном детстве.

На третий день пребывания на море я познакомился с очень приятным мужчиной лет сорока, он тоже путешествовал один, хотя одиночкой отнюдь не казался. Веселый, улыбчивый, с пивным брюшком, он постучал как-то в мой домик, сообщил, что его домик неподалеку и он зовет всех желающих на шашлыки. Уж не знаю, почему, но я согласился. Как он меня уболтал? Обычно я не любитель любых дружеских встреч, в которых участвуют более двух людей, а уж тем более всяких пикников, шашлыков и подобного.

С тех пор и до конца отпуска Никита Андреевич часто возился со мной, при этом, уважая мои границы. Я все так же шел на дикий пляж в районе пяти утра, бывало, рисовал с натуры, читал книги на террасе, но вечерком на пару часов сосед забегал ко мне, мы играли в шахматы, болтали о политике, литературе, модных хитах и том, как же «мы дошли до жизни такой». Он ни разу не спросил, почему я приехал сюда один, а я ни разу не спросил об этом его.

— Я вижу, вы рисуете? — спросил он за партией в шахматы, кивнув в сторону холстов.

— Немного. Как видите, все этюды похожи друг на друга.

— Естественно, вы же ходите все время в одни и те же места! — он рассмеялся.

— Дело не в местах, Никита Андреевич… Дело в настроении. Оно везде одно и везде пустое. Мне как творцу совершенно нечего сказать. Я это понял уже давно, когда как-то вечерком открыл новый документ в ворде и попытался выдавить из себя хоть три слова. Человек, который пуст изнутри и ничего сказать миру не может, — не творец.

— Вы пускаетесь в абстрактные рассуждения, юноша. А давайте мы просто пойдем с вами на сеансы живописи завтра вместе?

— Вы тоже рисуете?

— В обычной жизни — да, рисую точки на графике да планы продаж. А здесь я рисую словами, хах. Ну так что, пойдете завтра в районе семи в одно особое место? Попытаемся его написать и посмотрим, будет ли оно похоже на остальные.

Я дал добро. После утреннего купания мы встретились с Никитой Андреевичем недалеко от отвесной скалы, ограждающей дикий пляж от живописного каменистого берега. Табличка гласила, что следует опасаться оползней и камнепадов, но мой спутник лишь отмахнулся. Мы шли вдоль берега довольно долго, скача по камням, когда он наконец остановился. Вид был примерно такой же, как и в двадцати метрах отсюда, как и в ста. Я вертел головой, не понимая, чего в этом месте такого.

— Вы садитесь, — сказал Никита Андреевич, — присаживайтесь, а я пока вам историю расскажу. Видите вон тот камень? Так вот…

Жил как-то здесь на берегу моря мужчина по имени Яглыз, вырос он в большой семье, но никогда в жизни он не видел любви. Он не знал, в чем было дело, просто казалось ему, что для всех людей есть родственные души на земле, кроме одного-единственного него. С каждым годом наблюдал он, как его знакомые женятся, обретают верных друзей, рождают любящих детей, а он был лишен этого, оттого и страдал. И вот однажды решил он, что не может так дальше и лучше уж не чувствовать ему вообще ничего, раз все, что он чувствует, это испепеляющее одиночество. Одиночество не давало ему спать, не давало ему есть, разрушало его, подтачивало все сильнее с каждым днем. И отправился тогда он к морю, обратился к его владыке с мольбой.

«Владыка моря, если это в твоих силах, обрати мое сердце в камень, в кусок скалы, подобной той, на которой я сейчас стою, и чтоб сердце мое никогда более ничего не ощутило, чтоб не знал я больше одиночества, не видел счастья других людей, не сгорал от зависти и злобы», — сказал он.

Кто придумал, что боги не добры? Боги всегда внимают своим слугам. И превратилось его сердце в камень.

Никогда еще Яглыз не чувствовал себя так хорошо, так умиротворенно, так спокойно. Работа закипела в его руках, сон ночами был глубок и ровен, совесть больше не утруждала мужчину и стал он скоро благодаря всем этим достоинствам главой селения. Женщины потянулись к нему, но не радовал его жар поцелуев, люди приносили дары ему, но не чувствовал он вкуса еды, но самое страшное было другое — не видел он смысла во всем том, что делал, не видел он разницы между деланьем и неделаньем, стали медленно опускаться его руки и вернулось все на круги своя: ушли разочарованные женщины, ускользнуло сквозь пальцы заработанное золото. А он не видел разницы. И не мог заставить себя ее увидеть. Он ничего не чувствовал и, в том числе, желания жить. Все чаще стали недобрые мысли приходить в его голову, что пора уже кончать эту жизнь, раз он ни счастлив, ни несчастлив быть не может, а все его действия бессмысленны и не приведут ни к чему.

«Зачем мне вообще что-то делать, раз все равно положат меня в землю и забудут через пару лет? Зачем все это, если ничего по сути в мире значения не имеет?» — вопрошал он себя и никогда не находил ответа.

Бросился Яглыз в море, но море не приняло его, лишь выбросило его наружу. Он очнулся и ощутил ярость на богов и владыку моря за такое обращение и тут же удивился — так давно он ничего не чувствовал, что уже забыл, каково это, а тут вдруг ярость. И сразу жизнь обрела смысл в его глазах. Захотелось и добиться любви одной красавицы, и поймать славную рыбешку, и отстроить дом, чтобы был краше, чем у любого в селении.

Но стоило Яглызу снова вернуться к людям, как он тут же вновь ощутил, как же он одинок. Разговоры людей удручали его, их шутки казались ему глупыми, их стремления мелочными, интересы скучными. Одиночество тянуло его камнем вниз, одиночество ложилось с ним в постель, сжимало сильные руки на его шее и не давало уснуть.

В один из дней одиночество так скрутило его, так вывернуло всю его душу на изнанку, что не выдержал он больше жизни такой и бросился в море.

…

— И опять боги вернули его в мир, только уже снова с каменным сердцем? — поинтересовался я.

— Нет, с чего вдруг? Он обратился в камень целиком и теперь мы сидим, смотрим на него. Так в народе этот камень и называют — «Яглыз».

— Только что сами придумали, да?

— Да, — беззаботно ответил Никита Андреевич.

Мы сидели на скалистом берегу, молча смотрели вдаль. Черт его знает, о ком он говорил — о Яглызе, о себе, обо мне…