Молчанка

Глава 1

Молчанка

ТОГДА

— Вода там чистая, прохладная, — говорил дед. — Накупаешься вдоволь. А знаешь, какой пруд глубокий? О-о-о... И про молчанку не забывай, кстати. Перво-наперво!

Лёша размахивал хворостиной, пытаясь сбить осу, которая перелетала со стебля на стебель, ковыряясь в пушистых сердцевинах цветов. Сухая тропинка шла то под гору, то с горы, терялась в зарослях бурьяна.

От станции, куда они с дедушкой приехали на электричке, очень уж долго пришлось идти по солнцепёку. Лучи жгли шею и плечи сквозь застиранную футболку с еле различимым логотипом «EURO 2000» на груди. Подбадривало лишь обещание деда сводить на пруд.

Вж-жух! Оса отлетела в заросли от удара хворостины и яростно зажужжала.

— Я не забыл про молчанку, деда, — протянул Лёша. Он давно уже устал и хотел пить. — А что, даже шепотом нельзя?

— Даже шепотом, Лёшка, — поднял кустистые брови дед. — И ос ты не обижай, они злопамятные. Мстить любят.

Сухой дядька в линялой одежде стоял на обочине, возле проржавевшей таблички. Лёша глянул на нее. Читать он умел, мама научила, но букв не разобрал — в отдельных местах ржавчина до дыр проела железо. Глаза у дядьки сильно запали в обтянувшийся кожей череп, делая его похожим на пугало с морщинистым лицом. Он раззявил рот в улыбке, и стали видны гнилые зубы и... обрубок языка. Дядька замычал и вскинул ладонь в приветствии. Дед кивнул ему в ответ и, наклонившись к Лёшке, зашептал:

— Ничего не спрашивай, как придём, понял? Молчанка! Ехали цыгане, кошку потеряли… Считалку знаешь? Кто слово промолвит...

— Того цыгане заберут? — пискнул Лёшка. Ему жутко хотелось узнать, как так вышло, что у дядьки языка нет. Да еще и мелкие косточки он какие-то в руках перебирал, не мигая рассматривая Лёшку. Косточки, похожие на зубы.

— Кошка сдохла, хвост облез… — зевнул дед. — Неа, не цыгане, внучок.

Только Лёшка теперь не хотел купаться. Зачем они сюда приехали, раз здесь можно только в молчанку играть? Это ж скучно. Но деда сказал, что мамы и папы теперь нет. Лёшка не понимал — как это нет? Да ведь, наверное, мама с папой просто на работе заняты и обязательно приедут на выходных.

Они прошли через поле, и сандалии мальчика ровным слоем покрыла пыль. До этого дед с легким присвистом дышал, кряхтел, шаркал ногами. Теперь же, в полной тишине, пацанёнок то и дело глядел вверх — рядом ли дедушка. Тот подмигнул внуку, и на мгновение показалось, что небо глядит синевой сквозь глаза деда.

Игра началась, и у Лёшки тут же зазудело внутри, и сразу тысяча вопросов запросилась с языка.

Показался дом — огромный, пыльный, будто седой. Сарай чуть в отдалении за огородом, будочку туалета покосило. Виноград даёт тень, ягоды ещё зелёные. Бочка стоит, а в ней вода поблескивает.

Калитка, тоже ржавая, как табличка та, но открылась беззвучно, петли смазаны. Забор-сетка потрясся слегка, звук подхватили шелестящие листья, и Лёша им позавидовал. Они могут дедушку ослушаться и не играть в молчанку, их-то он не наругает.

Домой бы сейчас, думал Лёша. В груди защемило. Здесь хорошо, но слова деда засели в груди ледяными паучками и шевелились там время от времени. Неужели дедушка правду сказал?..

Старик зашел в дом, а Лёша присел на лавочку в тени. Плечи пощипывало, голова болела. Дед вынес стакан ледяного тёмно-красного компота и подал внуку, приложив палец к губам. Мальчишка кивнул и проглотил напиток. В желудке разлилась приятная прохлада.

Несмотря на сонливость, Лёша побрёл «обследовать местность», вообразив себя сыщиком.

Мама не очень-то любила дедушку, а когда Лёша спрашивал, мол, почему, она тут же кусала щёку изнутри и чесала шрамы на запястьях.

На вопросы об этих отметинах мама отводила взгляд и говорила, что играли в детстве с подружкой и та привязала её к дереву, да и оставила — пошутила.

Но теперь вот дед говорит, что мама уже никогда не вернётся, потому что они с папой разбились на машине. Лёша тоже частенько разбивался на велосипеде, вот и сейчас коленки не зажили. На машине, конечно, люди бьются гораздо сильнее. Почему же маму и папу не могут вылечить врачи?

В туалете жужжали мухи, изучая пожелтевшие газеты. Бочка с водой пахла водорослями, а на самом дне будто бы затаилась лягушка. Лёша потыкал в воду палкой, сбивая ряску, — ничего. Деда нет, но дом будто следит дырками от сучков. Шифер на крыше позеленел от дождей и времени.

Откинув палку, Лёша пошёл к сараю и открыл дверь.

В темноте блеснули два глаза, пошевелился тёмный силуэт. Лёша отпрянул назад, споткнувшись. Сухая дверь тихо скрипнула и беззвучно закрылась со всего маху — косяк был оббит поролоном.

Фигура тихо застонала, мальчик чуть не спросил «Кто ты?», но вспомнил про молчанку. Он различил в темноте поблескивающие озерца — наполненные страхом глаза, прикрытые челкой. Потом из сумерек проступила тряпка, которой был завязан рот.

Девчонка шевельнула ногами, и Лёшка только сейчас понял, какие они худые и разноцветные от синяков и царапин. Пятки её прочертили по земле, которая тут была вместо пола, и тихо звякнули железки, болтами царапая кожу там, где у обычных девочек кончались носки и начинался загар. Заведённые за спину руки задёргались, как и плечи.

Лёша шагнул в сарай, ноздри уловили запах какашек и ссак, вот совсем как в туалете, а следом шею пронзила боль. Он закричал больше от неожиданности и страха, замахал руками, пытаясь сбросить с себя жалящее нечто, а боль растеклась от шеи к плечу, да так, что рука онемела. У Лёшки распухли губы, гортань, он упал в пыль, задыхаясь, царапая себя по горлу, видя в сумраке перекошенное лицо деда.

***

СЕЙЧАС

Отец кричал. Алиса слышала хруст стекла и боялась лишь одного — не сработает. Отец сейчас оправится от боли и вылезет наверх, вытащит из раны маникюрные ножницы и воткнет ей в висок.

Она до сих пор видела его лицо, залитое кровью и студнем глазного яблока, ползшего из раны, слышала, как острые кончики царапнули кость.

— Сука! Я тебя убью, тварь!

Алиса стояла, прижимая к груди ладонь, но сердце её готово было пробить рёбра и успокаиваться не собиралось. Мгновение, ещё одно. Скрипы и шорохи затихли. Алиса всхлипывала и сотрясалась в метре от края погреба. Нужно посмотреть, нужно заглянуть... Босая нога шагнула вперед, во рту пересохло. Отец всё равно не сможет дотянуться до края, глубина погреба почти три метра, а лестницу Алиса убрала.

Глаза её лишь на несколько секунд оторвались от чёрной глотки подпола, чтоб найти крышку. Этих мгновений хватило пальцам, которые вылезли из тьмы, обвились вокруг тонкой лодыжки и дернули.

***

Вздрогнув, Алиса подняла голову, подметая рыжими прядями столешницу, а когда увидела перед собой фигуру, едва сдержала визг. Фух, не отец, конечно же — с подносом в руках улыбался Лёша. Его лицо тут же вытянулось, а брови сомкнулись на переносице.

— Все нормально, — пробормотала Алиса, обшаривая его взглядом. — Правда.

Она уже не маленькая девочка, трясущаяся от хлопка входной двери и тяжелых шагов. И теперь не нужно бояться спокойного ровного голоса: «Ну-ка, подойди сюда. Я хочу с тобой поговорить как отец с дочерью».

Она вообще не дома, а в придорожной забегаловке, сидит за пластиковым столиком, на котором лежит связка ключей. Алиса вдохнула, и ноздри щекотнул запах дешёвого кофе, жира и пота. Откуда-то несло табаком, и ей тоже хотелось курить. Но она дала слово бросить, так как Лёша не одобрял её пристрастия к сигаретам.

Между тем Лёша выдал цепочку знаков, но Алиса уловила только «подарок» и «приятного аппетита». Она пока ещё не до конца освоила язык жестов, и порой ей хотелось откинуть затею — слишком уж сложно. Лёша может и на планшете писать, как он иногда и делает. Но Алиса не привыкла отступать перед трудностями и даже сама пыталась отвечать «на пальцах».

Лёша поставил поднос на стол, порылся в кармане джинсов и протянул Алисе брелок в виде фламинго. Она подержала брелок на ладони — почти такой же фламинго, как и собратья на её ногтях! Только на наклейках цвета более насыщенные.

— Ой, классный! Спасибо! — они поцеловались, и Алиса ощутила кожей взгляд мужика за кассой, принимавшего заказ, и немного смутилась. Кассир в заляпанном фартуке напоминал ей отца. Как минимум тем, что он ровно так же раздевал её взглядом. А ещё эти глаза — бр-р! Как у дохлой селёдки. И шрам на губе, как будто его в самом деле вытянули из водоёма как рыбину, поймав на крючок.

У неё и самой шрамов на теле предостаточно, и когда Селёдка увидел их, в его глазах мелькнуло презрение и что-то ещё — Алиса часто видела такие взгляды. Из-за кучи шрамов на руках её принимали за эдакую наркоманку-суицидницу и на собеседования ей приходилось подыскивать такую одежду, чтоб скрывала белёсые ниточки. Иногда Алисе хотелось забить их «рукавами» татуировок, чтоб избавиться от постоянных напоминаний, но она тормозила себя. Ещё хуже будет, наверное. Да и всё тело татуировками точно не покроешь.

Алиса попыталась прогнать дурные мысли. Дома её ждет коллекция фламинго, и совсем скоро туда добавится премилейший экземпляр. Чёрт знает, почему её так тянет к «детям заката».

«Не сомневался, что тебе понравится. Но насчёт еды не уверен».

— Да ладно тебе, привереда.

Лёша вообще мало что упоминал касаемо места. Нет, он описывал участок земли и что за него можно выручить какие-то деньги. Говорил, что есть пруд и что там совсем нет людей. Удивительно, но ведь сейчас довольно часто мало-мальски приемлемые водоёмы сразу облагораживают — насыпают песок для пляжа, городят заборы, сдают в аренду лежаки и берут плату за вход.

Конечно же, Лёша рассказывал (писал) ей, что место, в котором он провёл несколько лет, навевает плохие воспоминания, пугает. Рассказал, что дед играл с ним в странную игру, которую называл «молчанкой». О подробностях Лёша умолчал, но по тому, как бледнело его лицо, Алиса предполагала, что там была какая-то жесть. Возможно, разновидность той игры, в которую с ней любил играть отец.

Алиса понимала, что Лёше неприятно воскрешать детские страхи и вынимать на свет божий скелеты подсознания, так что не выпытывала подробности.

Нужно сделать фотографии участка, осмотреть все. Если рядом пруд, то он будет только плюсом. Пускай и не получится сразу найти покупателей, но попробовать-то стоит. Что они теряют?

Зато если им повезет, они продадут землю и смогут обустроить собственное гнездышко. Она уже вдоволь поскиталась по съёмным квартирам, в однушке Лёши было тесновато. Особенно если планировать будущее расширение семьи.

Алиса уже оправилась от кошмара, но до сих пор не могла понять, что на неё нашло. Как это она задремала, вроде на секунду глаза прикрыла. Хотя ясное дело, что от жары плавится не только асфальт, но и мозги. В кафе вроде как гудит кондиционер, но что-то не особо он холодит.

Перед Алисой на тарелке лежала неаппетитного вида яичница — бледно-жёлтые глаза, один с бельмом, сероватый белок. Много жира и масла. Но всё-таки это чуть полезнее, чем поджаренные до коричневизны колбаски, которые Лёша заказал себе.

Подаренный брелок Алиса тут же прицепила к общей связке, где болтались ключи от дома и «Ниссана». Фламинго она обожала и скупала любые безделушки в виде этой птицы вроде ручек, фонариков, серёжек. Приятно, что любимый даже в такой денёк не забыл о её «фетише».

Алиса отправила в рот кусочек белка, пожевала и проглотила. Лёша взялся за вилку и проткнул колбаску, выпуская на тарелку сок, а потом его пальцы замелькали в воздухе, и Алиса сощурилась, улавливая смысл:

«Утомилась? Я могу сесть за руль».

— Есть немного... Посмотрим.

«Ты разговаривала во сне».

— Ты тоже, — ответила Алиса и подмигнула. Лёша показал большой палец и резко опустил вниз, показывая отношение к шутке. Алиса засмеялась. Он подцепил колбаску вилкой и принялся жевать.

Скрипнула дверь, в кафе, шаркая стоптанными сандалиями, вошел старик. Его водянисто-голубые глаза не мигая обшарили столы и посетителей. Он тоже походил на рыбу, ещё живую, подыхающую на солнце.

Старик перебирал грязными пальцами безделушку вроде чёток и улыбался, широко открывая беззубый рот. Нижняя губа блестела от слюны.

Алиса и Лёша переглянулись.

Бродяга замычал, когда к нему вразвалку подошел Селёдка, который тут играл роль и кассира, и охранника, и, возможно, хозяина.

— Давай, выметайся отсюда!

Бродяга замычал, но мужчина выволок его на улицу и толкнул так, что тот упал на четвереньки перед входом.

— Эй, что вы делаете? — не выдержала Алиса. — Почему вы его вышвырнули?

— Потому что он отпугивает покупателей. И денег у него нет — попрошайка! — Губа со шрамом выпятилась вперед.

— Всё равно это не повод, чтоб так обращаться с человеком! — Теперь в кафе воцарилась тишина, и голос Алисы растворился в звенящем напряжённом воздухе.

Селёдка сощурился и сказал:

— Вы бы лучше о себе беспокоились. Городские, да? У нас тут болтунов не жалуют...

Ещё раз окинув формы Алисы оценивающим взглядом, Селёдка перевёл взгляд на Лёшу, который о чём-то сигнализировал Алисе жестами. Пока она думала, как реагировать на эту реплику, Селёдка хмыкнул и не торопясь скрылся за стойкой.

— Чего ты? Почему я должна молчать? — взвилась Алиса. — Пошли отсюда! — Она вскочила, и ножки стула заскрипели по полу. Метнув молнии в сторону кассы, она сгребла со столика ключи и телефон. — Валим из этой обжорки.

На улице солнце резануло по глазам, в нос ударила пыль из-под колёс прогремевшей по дороге фуры. Лёша схватил её за руку и развернул:

«Нам необязательно привлекать внимание»

— Но... терпеть наглость я тоже не собираюсь!

Алиса открыла рот, но ничего не ответила. На стоянке перед кафе машины, в них никого нет, открытое пространство. Вдали подрагивает марево, и воздух извивается, будто тянет щупальца.

«Успокойся. Давай просто сделаем то, что хотели и уедем отсюда»

Усталость навалилась на Алису. Её уже не привлекал ещё утром казавшийся таинственным посёлок, где жил в детстве Лёша, уже не прельщал пруд. Ей хотелось домой. Разлечься на диване под включённым сплитом, вытянуть гудящие ноги.

Она нашла силы кивнуть Лёше. Пока они шли к «Ниссану», спину Алисы выжигал чужой взгляд.

***

ТОГДА

Вечером, когда темнота обступила домик, Лёша лежал на топчане. Ужаленное место до сих пор пекло, а уши покалывали отголоски криков. Несчастная визжала очень громко, потом послышался гром, как перед грозой, и задрожала земля.

— Ты не должен был лазать в сарай, — шептал дед, звякая паяльной лампой. Глаза его тоже горели синим, как язычок пламени. От лампы вся комната пропахла бензином.

Заплаканный Лёша ответил с топчана:

— А что с той девочкой?

— Молчун забрал ее, — ответил дед. — Он звуками человечьими кормится, чем громче, тем вкусней ему. Ходить будет, прислушиваться, пока не уловит голос чей-нибудь, и уж не отвертишься, покуда голод он свой не насытит, не вывернет наизнанку да не сожрет. Вот и тебя забрал бы, да повезло, он кошек больше любит, блудливых шаболд. Но коли будет голодным шибко, так никем не побрезгует. Сжует за милую душу.

На шее, куда мальчика ужалила оса, осталась болючая шишка, и дед оглядывал ее, цокая.

— Если б не оса, я не кричал бы, — одними губами выдавил Лёша, но к лицу его уже подлетел жадно подрагивающий огонёк паяльной лампы.

— Подпалить бы язык твой, — проговорил дед, держа огонь перед самым лицом Лёшки. Тот вспотел, голову вжал в подушку, но деваться некуда — стена позади. — Или подрезать, коли не можешь держать его за зубами? Вон, Федоту дурному подрезал и тебе могу. Думаешь, шутки тут шучу?

— Я смогу, деда, смогу! Не надо язык резать, как Федоту! — отозвался Лёшка, вспомнив утреннего дядьку, который косточки перебирал, и чувствуя, как из него течёт на матрац. Лёша во все глаза смотрел на пламя, в нос шибало бензином, а обкусанные губы припекал жар. — Честное слово…

— Честное слово! — передразнил дед. — Заберёт тебя Молчун, вот и увидишь своё честное слово! Федота он бы давно уж прибрал, кабы не я, да жалко дурака. Чем эт пахнет? Напрудил, что ли?

— Я нечайна... Дедушка, а почему мы не можем уехать отсюда? Когда я с мамой и папой жил, никакой Молчун там никого не ел.

— Ш-ш, уехать... Кто хоть раз сыграет с ним, тот уж уехать не сможет. Того Молчун где хошь найдёт. Его подкармливать надо время от времени, иначе беда будет ой-ёй!

— Даже на краю Земли найдёт он?

— Даже там отыщет. И ещё прихватит с собой всех, кто под лапу попадётся.

— А его самого съесть можно? — ещё тише проговорил Лёша и сам испугался слов. А ну как услышит сейчас Молчун!

Дед замер, поскрёб затылок.

— Из чего-то да он состоит, верно? Коли мясом питается. Живой, стало быть. А коли живой, так и убить, наверное, можно. Только кто ж пробовал-то? Он изредка накатывает... Правда, всё чаще и чаще стал. Сейчас бельишко чистое притащу, погодь...

Дед потушил лампу и, кряхтя, вышел во двор. Лёша лежал в темноте в остывающей сырости покрывал.

***

СЕЙЧАС

— Чёрт! — выругалась Алиса, когда камень глухо ударил в днище. Над губой у неё поблескивали мелкие капельки пота, щёки раскраснелись.

Из косогора выросла табличка. Ржавчина за многие годы основательно пожрала буквы и металл. Колея заросла бурьяном, и видно было, что если здесь и проезжают машины, то раз в пятилетку.

Ветхие домишки, пялящиеся пыльными, а то и разбитыми оконцами, навевали тоску. Алиса медленно закипала, тревога в груди нарастала, и виной тому не барахлящий кондиционер, который даже на тоненького не справлялся с охлаждением салона.

Виной тому была ползущая со всех сторон пустота. В одном дворе на верёвках сушилось бельё, но даже это казалось декорацией. Бельё развесили специально, чтоб Алиса думала, будто здесь кто-то живёт.

Что за мысли параноика? Жара на улице, вот люди и попрятались.

Алиса посильнее стиснула баранку и покусала щёку изнутри. Этот Селёдка, и юродивый бродяга... Они воткнули иголки беспокойства ей в мозг, и те теперь вибрировали, распространяя по телу зуд тревоги.

«Давай поиграем в молчанку».

Девушка смерила Лёшу долгим взглядом, стараясь понять, шутит он или нет. Двигатель работал вхолостую, солнце бликовало на капоте, и казалось, что с каждой секундой салон прогревается чуть сильней. Алиса тряхнула огненной копной:

— Ты серьёзно?

Лёша продолжил жестами, и пальцы его слегка подрагивали. Алиса следила за пассами. В конце концов она простонала:

— Бли-ин, ну ладно. В самом деле, никогда не научусь иначе…

Лёша кивнул.

— Хоть теремок найдём сперва, — Алиса переключила передачу, отпустила сцепление чересчур резко. Машина дёрнулась и заглохла, а девушка ругнулась, повернув ключ зажигания, на котором уже болтался новоприобретённый фламинго. — Вроде близко от города, а такое захолустье.

Она раздумывала, почему он предложил сыграть в молчанку. Лёша сегодня вообще более странный, чем всегда. Познакомились они по переписке, обменивались фото, и как-то раз она сбросила ему голосовые, хотя и считала это дурным тоном, да и сама не любила слушать путанную чужую речь — всегда быстрее прочитать. Просто ей захотелось услышать голос Лёши, вот она и надиктовала запись с этой просьбой. А он ответил, что немой. Звуки слышит, но сам говорить не может.

Ещё она волновалась перед первой близостью. Что подумает Лёша, когда увидит шрамы по всему телу?

Физические недостатки их сблизили, конечно, но главным было то, что сидело внутри. Точнее, то, что надломилось. И они залечивали эту внутреннюю поломку друг друга. Отец не оставлял Алису и она не знала, как избавиться от этого страха, который словно кукловод, дергает за ниточки и управляет её жизнью.

И вот теперь Лёша предложил ей поиграть в молчанку.

Почему-то по спине у неё от одного слова пробежал холодок, а ещё эта считалка... как там она? «Ехали цыгане, кошку потеряли...».

В детстве Алиса играла в молчанку с бабушкой, пока ту не довёл до инсульта отец. Но и то, скорее всего, старушка хитрила, и с помощью этой игры хотела заставить шебутную внучку помолчать хоть десять минут.

Лёша ткнул пальцем в деревянный дом с пыльными стеклами, и Алиса запарковала машину возле проржавевшей проволочной изгороди.

Калитку годами никто не смазывал, и петли протяжно завыли. Алису смутил звук, почудилось в нём что-то неправильное, но она не могла понять, что именно. Ещё она подумала, что если здесь и раньше люди вели себя так же активно, то тут можно играть в какие угодно игры, даже самые забавные

(я хочу поговорить с тобой, как отец с дочерью)

и тебя никто не спасёт, хоть плачь, хоть кричи.

Будочка туалета, сарай, запущенный участок. Раньше сотки земли, наверное, засеивали картошкой, но сейчас почву пожирали сорняки.

Алиса вошла во двор, бросила сумку на деревянную лавку возле стены дома. Плюхнулась сама рядом и вытянула ноги. Молчала она скорее из вредности, а не потому, что всерьез включилась в игру.

«Кошка сдохла, хвост облез».

Лёша меж тем пошёл по тропинке к сараю. Ступал он медленно, и Алиса попыталась угадать, о чём он думает. Лицо у него так вытянулось и посерело, что невольно задумаешься — что же здесь происходило такого?

А ещё ледяной паучок тревоги в груди не даёт покоя. Алиса уже жалела, что согласилась сюда приехать, и чувствовала, что все запасы оптимизма иссякли. Место как через трубочку вытягивало из неё силы и насыщалось эмоциями.

Разве возможно кому-то втюхать здешний участок, даже в качестве дачи? Только на пруд вся надежда.

Конечно, она сама нафантазировала бог весть чего. Но Лёша тянул её сюда настойчиво, так что волей-неволей Алиса представляла что-то живописное, но поселок сочился жутью.

Лёша открыл дверь сарая, и опять раздался протяжный скрип. Лёша стоял на пороге, и Алиса поняла, что её смутило — воздух здесь тоже будто пожирает звуки. А может, как жительница миллионника, она привыкла к фоновому шуму, и кромешная тишина ей в диковинку?

(Городские, да? У нас тут болтунов не жалуют.)

Алиса прикрыла глаза. В голове возник крик отца. Шрамы на руках, а следом и на всём теле стали зудеть. Она вспомнила, как летела в погреб, на мгновение зависла в воздухе, а потом упала на банки и баллоны, которые сама же и расколошматила молотком, приготовив ловушку для изверга. Осколки впились в колени и ладони, следом в предплечья, проткнули кожу. Острия стекла нещадно жалили, и Алиса закричала, но боли не чувствовала. Её охватил жаркий влажный страх, чавкающий, как трясина. Отец рычал тут же, в темноте, а потом его руки сомкнулись на её шее...

Алиса решилась на такое после того случая, когда отец избил её, потом навалился... даже вспоминать тошно. Она отбивалась, а он всё пытался залезть к ней в трусы. В конце концов, она разбила ему об голову кружку, стоявшую на тумбочке. После он избил Алису так, что внутри болело и мочилась она кровью. Маму к тому времени отец уже свёл в могилу, и глядя на осколки разбившейся кружки, Алиса поняла, что помощи ждать неоткуда. Тогда и возник план спасения.

Она просидела в погребе несколько дней. Рядом с трупом, в осколках, в темноте. Сначала боялась, что истечёт кровью и умрёт, но порезы оказались не такими серьёзными, хоть и многочисленными. Она пила компот из чудом уцелевших закруток, ела соленья, а потом её обнаружил сосед.

Она широко открыла глаза. Синее небо, мазки облачков. Б-р-р! Хватит вспоминать папашу. И всё-таки Алису мучила та фраза Селёдки, насчет болтунов. Он просто так ляпнул или нет?

— Я устала, — сказала Алиса, обнимая Лёшу сзади. — Ты всё про деда думаешь? К чёрту молчанки. Пойдём в дом. Надо отдохнуть и поесть чего-нибудь, а потом сделать пару фотографий участка. И на пруд сходим, да?

Лёша не мигая глядел в пыльный сумрак сарая. Алиса помахала ладонью у него перед лицом, потом зашла в сарай, приметив топор на верстаке. Рукоятка сплошь залапана тёмными отпечатками. Увидела паяльную лампу, канистру возле стены. А в следующий момент раздался щелчок.

Алиса протяжно закричала, совсем как тогда, в погребе. Падая, она увидела, как переменилось Лёшино лицо, и закричала ещё громче.

***

ТОГДА

Пройдя по тропинке, к сараю, Лёша вздрогнул, когда очередной крик пронзил тишину. Где-то вдалеке за полем, в лесу, что-то глухо ударило в землю. Ещё один вопль, и ещё.

Дверь сарая была открыта нараспашку, в сумраке подрагивал огонь паяльной лампы и тёмные силуэты плясали на стенах.

Опять глаза из тьмы, почерневшая кожа, сплошь в ожогах, круглый череп — пакли волос в мясе, блестящем от сукровицы. Не девчонка теперь, а тётенька. Дедушка стоял спиной к двери, несчастная тянула к мальчику связанные руки, а дрожащие спекшиеся губы силились выдавить слово.

Дед оглянулся и поставил паяльную лампу с дёргающимся жалом огня на пол, рядом с клещами, будто вареньем вымазанными. Следом он взял с верстака нож с широким лезвием, подошел к сжавшемуся от страха мальчугану и прошептал в самое ухо, дыша чесноком:

— Тсс! Молчун уже близко. В дом иди. Сейчас мы его приманим. Надо только, чтоб кошка визжала погромче.

Мальчишка покосился на тесак и, судорожно сглотнув, кивнул.

— Помоффи мне, — прошепелявила тётенька. Во рту почти не было зубов, как у того дядьки без языка, Федота. И вдруг тётенька гаркнула истошно, собрав последние силы: — Позофи кофо-нибуфь, пфошу-у-у-ууу!

— Кошка сдохла, хвост облез, — пропыхтел дед, накручивая волосы тетеньки на кулак. — Кто слово промолвит, того Молчун и съест…

Дед выволок тётеньку из сарая, и Лёшка увидел, что на ноге у неё болтается та самая железяка. Тётенька подвывала, а дед оттащил её на задворки, где торчал израненный ударами лезвия пень, и бросил в пыль. Двигая одной ногой как лягушка, тётенька поползла в сторону, а дед провёл ей ножом по спине, срезая остатки одежды, пропитанной кровью и потом. Лезвие вытанцовывало, чертя узоры. После дед зажал рукоятку в зубах, схватился за края кожи и потянул, словно стягивал куртку.

(аууууууууууууууооооооооо)

Кровь брызнула в пыль и свернулась катышками. Лезвие с чавканьем вошло между лопаток тётеньки, и она завыла, как ведьма. Изо рта её тоже текла кровь, но чёрная какая-то. Дед оторвал широкий лоскут кожи, похожий на электрического ската, сочащегося сукровицей. Алое нутро спины блестело, тётенька кричала ещё громче, но продолжала ползти — хоть затыкай уши, хоть нет, всё равно слышно. Лёшу затошнило, и он отвернулся.

Потом дед взял топор и со всего размаха бил обухом, превращая коленки и локти тётеньки в кашу.

Лёша слышал, как хрустят и чавкают косточки — вот точно так же в мясном павильоне дядька на огромном пне рубил свинью. Они с мамой как-то поехали на рынок за вырезкой. Вокруг галдели и сновали люди, и висевший в тяжелом воздухе запах лез в ноздри.

Потом папа жарил мясо, учил Лёшку делать шашлык... Тогда мальчику даже понравился цвет мяса, и хотелось попробовать небольшой кусочек — может, вкусное и сырое, жарить не надо? А сейчас Лёша согнулся, и его стошнило в траву.

Лёша не мог сказать, в какой момент увидел колышущиеся завитки, каракули, отделившиеся от леса. Его по-прежнему тошнило, и сначала Лёша вообще подумал, что привиделось из-за того, что стемнело. Тётенька кричала и ползла, подтягиваясь на руках, за ней волочилась железяка, держащаяся на расплющенной ноге.

Вдали росла чёрная туча, состоящая из подрагивающих жгутиков, будто невидимая рука намулёвывала фломастером завитки, превращая их в нескладную фигуру, каких сам Лёша десятками рисовал на бумаге. Закончится место — вырывал из альбома чистый лист.

Дед встал перед Лёшкой, заслоняя обзор, и подтолкнул его к дому.

Худые плечи мальчонки вздрогнули, когда тётенька опять закричала — долго, на одной высокой ноте, а потом послышалось чавканье, хруст и монотонный механический скрежет, будто мясо перемалывали на мясорубке.

Лёшка сидел под покрывалом тихо-тихо. Тело будто целлофан облепил, жарко, но мальчишка не позволял себе высунуть ничего, кроме носа, и прислушивался к тяжёлым шагам. Всё ближе и ближе, вот скрипит за дверью, вот уже в комнате, совсем близко к топчану.

— Ш-ш, — сказал дед, когда Лёшка показал нос. От старика тянуло резким сырым запахом мяса, а ещё потом. Плечи его опустились, спина сгорбилась. Едва шевеля потрескавшимися губами, дед пробормотал: — Молчун не ушёл. Не насытился.

Потекли секунды молчания, и казалось, что по двору кто-то топает, скребёт о стенки, заглядывает внутрь окон. Лёшка вспомнил фигуру — большая ли она? Может, она заслонила солнце, и поэтому так стемнело?

Дом превратился вдруг в карточный домик со множеством щелей, в которые задувал ветер. Лёшка подтянул коленки к подбородку, кутаясь в покрывало. Застрекотали птицы, но тут же звук исчез, будто его обрезали.

— Кошку забрал, но остался, — прошептал дед и перекрестился. Тут же по стене процарапало когтями, прямо над Лёшкой, и скрежет сместился к входной двери.

Дед трусился, сидя на полу, рядом горела паяльная лампа. Старик протянул дрожащую ладонь и погладил Лёшку по голове, всхлипывая. Скрежет приблизился — и замер, будто бы на входе в комнатушку, а пальцы деда продолжали ерошить мокрые волосы Лёши, и тот, несмотря на удушающую духоту, вновь нырнул под покрывало.

— Тебя я ему не отдам, внучок. — Обезумевшие глаза деда таращились в темноту, пот градом скатывался по морщинам-ложбинкам.

Лёша старался не дышать, но даже сопение казалось слишком громким. Молчун услышал, он знает, что добыча в доме прячется. Он их заберёт. Вот и голос знакомый в ушах...

«Лёшенька, выходи. Я приехала, разве ты меня не встретишь? Разве не скажешь, как соскучился?».

Мама приехала? Да ведь она разбилась с папой в аварии. И голос будто прямо в ушах возник, а не с улицы донёсся. Лёша посмотрел в щёлочку.

Дед встал и вышел из комнаты с лампой наперевес. Пол задрожал. По стенкам будто елозили большущей связкой рыболовных крючков.

— Нет, ты забрал своё, — выдавил дед и крикнул: — Прочь пошёл, говорю тебе! Спалю щас к едрени матери! Накося ещё!

Загремела по полу выроненная лампа. Дед закряхтел, потом короткий хриплый вопль сменился лязгом. Он походил и на клёкот чаек, и на крики дерущихся котов, на плач младенцев. Странно, но на вопли бедной тётеньки он тоже был похож.

Лёша дрожал под одеялом, вновь потея, а потом тишину разорвал протяжный старческий вопль. Он нарастал, ему вторил этот чужеродный звук, сухой стрекот. Казалось, что он пытается записать и воспроизвести проклятия и крики, изрыгаемые дедом, и в то же время жадно поглощает их, чавкая на свой манер, смакуя.

Лёшка изо всех сил заткнул уши и зажмурился под покрывалом. Он сидел так очень долго и даже не пикнул, но с тех пор больше никогда не говорил.

Через пару дней его, одичалого, увезла в город почтальонша.

***

СЕЙЧАС

Пальцы Алисы наткнулись на что-то тёплое, мокрое. Пятно возле себя она приняла за тень, но нет — лужица крови, а на щиколотке сомкнулся капкан. Алиса не знала, для какого зверя он предназначен, но ясно видела, как винты пробили кожу и вошли так глубоко, что скорее всего, повредили и сухожилия, и кости.

Алиса всхлипывала, глядя на Лёшу полными слёз глазами. Она не могла поверить в такую случайность, и чем дольше тянулась пауза, тем сильнее разрастался в ней страх. В голове тут же промелькнули части их переписок. Неужели Лёша так искусно притворялся и не испытывает к ней никаких чувств?

Неужели он... искал жертву?

Лёша наклонился, и Алиса выкрикнула:

— Нет! Отойди от меня! — Алиса лягнула его здоровой ногой в грудь, и не увидела, что там Лёша пытается показать в сумраке.

Его пальцы сомкнулись на лодыжке, он потянул Алису на себя.

— Помогите! Кто-нибудь! — От резких движений вспышки боли мелькали одна за другой, и Алиса закричала.

Когда сухая ладонь Лёши мазнула по губам в попытке зажать рот, Алиса с силой вцепилась с ладонь и будто опять перенеслась в погреб, где она боролась с отцом. Если она смогла выбраться оттуда, если смогла... перерезать горло своему отцу осколком, значит и сейчас она не умрёт.

Лёша издал неопределённый звук и отпрянул. Теперь казалось, что прямоугольник дверного проёма померк, как будто солнце скрылось за тучами. Даже в таком шоковом состоянии Алиса заметила, что потянуло озоном, как перед грозой.

Она шарила по полу, в попытке найти оружие, хоть какое-нибудь — напильник, молоток, хотя бы гвоздь, но пальцы натыкались на стружку, щепки и паутину.

Лёша начал было показывать знаки, но глядя на остекленевшие глаза Алисы, пошарил в кармане, вытащил телефон и разблокировал экран. Быстро напечатал что-то и протянул ей экран:

«Не кричи он услшит я не знл про капкан».

— Ха! Ты не знал про капкан? — выкрикнула Алиса. — Чёрт, как больно!

«Я ХОЧУ ВСЕ ИСПРАВИТЬ».

— Хорошо, — она вобрала в лёгкие воздух. — Ладно. Освободи меня. Попробуй его разжать...

«НЕ РАЗГОВАРИВАЙ».

Алиса уже чувствовала, что слабеет от боли. Голова закружилась, и Алиса опять завизжала, когда Лёша попытался разжать капкан. Он вновь заткнул ей рот ладонью, и теперь она уже не сопротивлялась. Всё это сон, именно поэтому Лёша несёт чушь.

Лёша ещё раз попробовал разжать капкан, и Алиса застонала.

— Больно… не тяни! А-а-а... Хватит! Дай мне телефон, я посвечу.

Алиса облизнула губы и почувствовала соль на языке. Кусок пластмассы лёг в ладонь и успокоил лишь на секунду. Лёша не мог её утешить, сказать, что всё нормально, — бесполезные слова утешения были бы сейчас кстати. Он лишь сопел, и глаза его блестели до боли знакомо. Совсем как отцовские.

Тут загудела гроза. Стенки сарая мелко задрожали, и даже инструменты дрожали и тоненько позвякивали, хотя Алиса краем сознания понимала, что от обычного грома такого быть не может.

Когда она увидела зубцы капкана, вполовину ушедшие под кожу, её замутило.

— Сможешь отнести меня в машину? Нужно ехать в больницу. Много... крови вытекло...

Алиса ожидала, что Лёша сейчас распрямит спину и перестанет ломать комедию. Сделает при помощи топора то, что и хотел.

Но нет. Он примерился, спрятал телефон, с явным трудом поднял Алису и вынес из сарая, а она то шипела, то вскрикивала от неудачных движений.

Уже накрапывал дождь. Капли тяжело падали на землю, прибивая пыль. Алиса очнулась и закричала. Она не могла поверить в то, что видит, и не могла сдержать крик. Возможно, это галлюцинации. Это всё не по-настоящему.

Лёша пошатнулся. Алиса прервалась на мгновение, что-то сказала, но он не услышал.

Тучи клубились, наплывая друг на друга.

Лёд страха разросся в груди Алисы и кристаллизовался. Во рту пересохло.

Она глядела на приближающиеся завихрения и не могла отвести глаз. В них смутно угадывалась знакомая фигура.

Лёша тем временем поспешил к машине. Алиса чувствовала, как тяжело ему даётся каждый шаг.

В машине Лёша зажимал визжащей Алисе рот. Кричала она не только от страха, но и от боли, ведь закидывая её на заднее сидение, он нисколько не заботился о капкане, болтающемся на ноге.

Земля гудела, вибрация передавалась салону, и кресло щекотало Алису. Всё вокруг будто подключили к высоковольтной линии.

Клубящиеся каракули слились с мраком и бурьяном, стелились колючей проволокой по земле, опутывали машину.

Когда Лёша в очередной раз попробовал разжать капкан, Алиса опять не сдержала вопль, и грузная тень вновь обрисовалась за стеклом. Подрагивая, она окутала «Ниссан» чёрным туманом, в котором появлялись кричащие измученные лица, дрожащие, изломанные. Секунда тишины, другая, и Алиса в беспамятстве укусила Лёшу за кисть, впиваясь зубами.

Лёша замычал, но ладонь прижал ещё сильнее, а свободной рукой прихватил девушку за горло. Раньше Алиса даже не представляла, что его лицо способно выразить такую ярость и отчаяние. Затем он встряхнул её за плечи, вызвав очередную вспышку боли, и приложил палец к губам.

Кузов машины скребли и царапали градинки. В лобовое стекло врезались капли и лопались, как перезрелые вишни.

Клубящееся завитками нечто сложилось в чуть сгорбившуюся мощную фигуру, которая протянула лапы, коснулась стекла и поскребла между дворниками будто бы когтями. Свербящий скрип вторгся в салон, залез Алисе в череп, царапая мозг, нашёптывая повторяющиеся слова.

(я хочу с тобой поговорить как отец с дочерью)

Когда Лёша убрал ладонь, Алиса тихонько застонала и выкрикнула:

— Что происходит?!

Он вновь приложил палец к губам, копошась в аптечке. Там был пузырёк перекиси водорода, нурофен, но бинты отсутствовали.

Ключи от зажигания остались на лавке возле домика, Алиса помнила, как бросила свою сумку там.

Алиса протянула руку и взяла мобильник Лёши. Прошла целая вечность, прежде чем она набрала нужные буквы дрожащими пальцами:

«Что это за тварь?»

Он покачал головой. Алиса задрожала и опять услышала в этом механическом скрежете хрип отца, захлёбывающегося в погребе.

(что ты натворила сукаааа)

В желудке у неё появилась та же пустота, что и тогда, в погребе. Она. Теряет. Кровь. Нужны врачи. Срочно.

Алиса схватила его за кисть и зашептала:

— Она мне просто кажется, да? Ну же, принеси ключи, они в сумке, ты же...

Чернота задвигалась вокруг машины, реагируя на голос, а Алиса скривила бледное лицо, обрамлённое мокрыми рыжими прядями, завившимися от влаги. Металл кузова вновь завибрировал, и что-то теперь уже отчётливо заскребло по днищу.

Минута, другая — ничего.

«Я пойду за ключами, и мы попытаемся уехать отсюда. Он знает твой голос, и поэтому ты должна молчать».

Алиса закивала, зажав ладошками рот.

Теперь голос отца нашёптывал, что он её простит. Алисе нужно только выйти из машины и попросить прощения. Громко попросить. И тогда он её простит, заберёт боль. Ему нужно-то всего ничего — жаркое, влажное, трепещущее нутро, полное внутренних звуков и жизненной силы.

Лёша поглядел Алисе в глаза, приблизился, и они сомкнули губы. Солёный поцелуй с привкусом дождя.

Щелчок. В салон проник шум ливня и журчание бегущей воды.

— Принеси ключи, — прошептала Алиса, поблескивая остекленевшими глазами.

Лёша кивнул и растворился в дожде.

Она зажмурила глаза, вжимаясь в кресло спиной. Нет, нет, нет... Отец умер, он не может с ней общаться. Ей нужно молчать, хотя папа и просит, а если он говорит... Она должна слушаться. Нет! Повторяй считалку: «Ехали цыгане, кошку потеряли... кошка сдохла, хвост облез...».

(есть там хто в погрыбе отзовись)

Шелест, будто сминают гору целлофановых пакетов — только звук многократно усилен, помножен на шорох статических помех.

Она открыла глаза и всмотрелась в пелену дождя. Лёша зачем-то пошел к сараю. Зачем он возится там и светит фонариком?

Цок-цок-цок по металлу. Это же каблуки стучат по деревянному полу, прямо над головой!

Если Алиса будет молчать вот так, сидя в осколках баллонов, возле земляной стенки, рядом с трупом отца, её никто не спасет. Фотографический отблеск молнии мелькнул — нет, это свет фонаря танцует на осколках баллонов, обшаривает их, отражается. И вот синюшное лицо папы. Провалы глаз, черный рот и под ним ещё один рот, на шее, — ухмыляющийся разрез. Щелчок двери.

(хосподи шо тут произошло-то)

— Помогите! Я здесь, в погребе! Вытащите меня отсюда!

Она увидела подрагивающий силуэт, и завитки хлынули в салон.

Крик Алисы набирал мощь, превращаясь в многоголосый рев, вой, усиленный эхом, разбавленный вкраплениями механического подражания, когда завитки опутали девушку, смешивая с собой. Каракули дрожали и метались, в свете молнии можно было видеть, как они разрезают одежду Алисы, рассекают кожу, как колючая проволока, и напитываются от воплей, как неведомые тропические растения.

Сквозь осязаемую, душную массу Алиса уже не видела, как кровь ляпнула на приборную панель, не слышала, как под аккомпанемент чужеродного воя полетели шматки плоти.

Она не могла видеть, как Лёша с застывшим лицом и канистрой в руках стоял возле сарая. Не могла видеть, как над машиной зависло исполинских размеров перекати-поле. Нечто проникло в салон, разрослось, и лапищи, сотканные из безумно мельтешащих завитков, тискали, ласкали, гладили тело Алисы, разрывая на куски и растворяя в себе.

***

Лёша провел под топчаном целую вечность. Сначала комнату залили предрассветные сумерки. Потом появилось яркое пятно. Оно ползло по грязному полу, подбиралось всё ближе, высвечивая темноту памяти и нашептывая, что его взрослой жизни никогда не было, она ему лишь приснилась, он никогда не вырастал.

Разве не говорил дедушка, что взрослые — те же дети, заключённые в дряхлеющую оболочку?

Он выбрался из-под топчана, разгибая затекшую поясницу, хрустя коленями. Одежда до сих пор не просохла и холодила тело — мышцы тряслись, передавая дрожь зубам.

Наступил душный день. Солнце стояло высоко, палило. Лёша выглянул — никого.

Он оглядел руки — все в грязи и бордовой корке. Одежда бурая, как вторая кожа облепила. На машину кинул взгляд — в салоне будто взорвали пакет фарша. Вон капкан лежит, похожий на череп диковинного хищника. Лёша посмотрел на лавку возле стены дома. Сумка Алисы. Если мгновение назад он ещё мог бы представить, что ему приснился кошмар, пускай и реалистичный, то теперь сомнения отпали. Он выпотрошил сумку, отбросил раскисший от дождя блокнот, выцветшие мятые чеки, ириски, тоналку, расчёску с рыжими волосами.

Вот связка. Тут и от машины, и от квартиры, и куча брелков, в том числе и подаренный им фламинго. Он купил его в автомате со всякой всячиной в кафе.

Эти же птицы на чехле мобильника и на зажигалке. Алиса хотела бросить курить, но зажигалку не выбрасывала.

Фламинго расплылся, Лёша стиснул связку в кулаке, и тот побелел. Брелок сигнализации хрустнул, слёзы побежали по щекам, обтекая бугры желваков. Другой рукой он ударил в стену так, что остались вмятины в дереве, а костяшки сбились. Ещё удар и ещё. Не получилось! Молчун влез ему в голову, как в детстве!

Вчера он превратился в мальчишку, который никогда не видел, что происходит с кошками, и даже теперь картина стояла перед глазами. Это как гипноз.

Он забрал деда, родителей. Забрал Алису, потому что затащить сюда кого-то еще у Лёши не получалось. Покупателей на участок не находилось, риелторы говорили, что перезвонят, но он так и не дожидался звонка. Друзей и девушек он заводить не умел. Любить, наверное, тоже не умел - до встречи с Алисой. Вчера он слишком много колебался, слишком долго искал канистру, в итоге Алиса закричала и всё пошло насмарку.

Потом Лёша просто стоял и смотрел на то, чего в детстве ему никогда не показывал дед. Завораживающее зрелище.

Наверное, Молчуна невозможно переиграть. Он всё знает наперед и забирается в голову. Ты не можешь ему противостоять даже на расстоянии, не то что когда он перед тобой.

Когда Лёша приблизился к машине, в нос шибануло сладким тлетворным запахом, как от тех кошек, дедовых. Стёкла в трещинах, колёса целые. Яростно зажужжали мухи, вовсю пировавшие тут и там.

— Алиса сдохла, хвост облез.

Лёша захохотал, утирая слезы. Он слышал свой голос впервые за долгие годы и даже не сразу понял, кто смеется. Лёша потрясал кулаками, покрытыми бордовой глазурью. Его горло разорвал рёв безнадёги.

— Кто слово промолвит — того Молчун и съест.

Сотрясаясь от хохота, разговаривая сам с собой и уже не боясь, что дед выпрыгнет откуда-нибудь с топором, Лёша направился к сараю. Пинком отбросил попавшуюся под ноги паяльную лампу, и она глухо загремела. Канистра-то полна. Дед был запасливым.

— Можно ли съесть самого Молчуна? Никто не пробовал...

А ведь есть еще один шанс, раз уж прорезался голос.

Подёргиваясь, с широким оскалом и текущими по щекам слезами, Лёша вернулся к машине и плескал бензин на капот, внутрь салона, прямо на ошмётки мяса и подсохшие бордовые пятна, на землю вокруг, выкрикивая что-то бессвязное, а после вновь засмеялся, покачивая головой. Даже сейчас он отказывался верить собственным глазам. Молчуна не могло существовать в природе.

Тут внимание Лёши привлекли колыхающиеся завитки марева, медленно приближающиеся издали, и он прокричал:

— Ну давай, иди сюда!..

Ему стало ещё веселее, когда он сел за руль и поджёг пассажирское кресло зажигалкой. Огоньки тут же заплясали по ткани чехла. Не обращая на них внимания, Лёша завёл двигатель. Посмотрел на приборную панель — бак почти полный. Он вспомнил, как орудовал пистолетом на заправке перед кафе, где-то в другой жизни, в параллельной вселенной.

Из-под капота уже вырывались языки пламени. Они же танцевали в зеркале заднего вида, только находились не снаружи, а внутри, и уже облизывали его выпачканную кровью футболку.

— Сейчас, сейчас, — бормотал Лёша. — Поиграем с тобой...

В салон проник свежий воздух, Лёша закашлялся. В этот же момент огонь с радостью охватил заднее сидение, но все звуки исчезли, кроме механического стрекота, нарастающего и приближающегося.

Нечто ползло всё быстрее и росло, заслоняя деревья, отбрасывая горбатую тень на поле, на задворки за сараем, где торчал пенёк.

Каждая клеточка тела Лёши отзывалась в такт вибрациям, которые не в силах был заглушить гул пламени.

Кожа чернела, волосы плавились. Волдыри возникали и тут же лопались, сдабривая ожоги сукровицей. Дым заполнил салон, и обезумевший Лёша кричал, видя в зеркале силуэт, похожий на огородное пугало, годами выгоравшее на солнце. Лёша кричал, просил прощения у Алисы и его пожирал огонь.

Жаждущий плоти исполин накрыл машину, и тут же прогремел взрыв. Огненная вспышка залила поле. Стрекот сменился оглушительным рокотом, сплетённым из голосов десятков душ, рокотом боли, отчаяния и бессильной ярости.

Кто засмеётся, тот уже никогда не вернётся.