Мольбертизм

Глава 1

— Чего такой задумчивый? — спросила Света, подперев острым плечом стену. Она упрямо игнорировала предостережения, что побелка в студии осыпается. В одной руке сестра держала надкусанное яблоко, которое протянула, чуть уловив взгляд вошедшего, — Хочешь?

— Давно пришла? – бросил в ответ Алексей, снимая помятый пиджак и кидая его на пуф в прихожей.

— Минут пять назад.

Сузившиеся голубые глаза проводили рассеянную походку брата до гостинной.

Прохладный ветерок блуждал по полу от распахнутого панорамного окна. Кружевная занавеска, отодвинутая в сторону, слегка колыхалась. На столе заботливо уложенные в корзину пестрели зеленые и красные яблоки, принесенные сестрой. Игнорируя наливные фрукты, Алексей взял прозрачный графин и налил воды.

Света подняла небрежно брошенный пиджак и, встряхнув его, повесила на вешалку.

— Угомонись, я сам все уберу.

Осушив стакан одним глотком, парень вытер губы тыльной стороной ладони.

— Ты как всегда забудешь. Или увлечешься рисованием и отложишь на завтра, — прагматично заявила Света и громко хрустнула яблоком.

На этот раз Алексей не стал спорить. Опустился на низкий табурет и салфеткой обмакнул блестящий лоб.

— Мда, сегодня придется попотеть.

— Что на этот раз?

Огрызок яблока метко прилетел в урну со скомканной бумагой, а Света скрестила руки на груди и встала в позу цапли, положив босую ступню на икру второй ноги. Легкое белое платьице раздувалось от сквозняка.

Алексей улыбнулся. Мысленно спроецировал на холст знакомые черты лица. Впрочем, он рисовал ее не раз, да и Свете быстро надоело складировать подаренные картины. К тому же так совпало, что ухажер сестры тоже был художником и, по ее словам, нередко выражал чувства с помощью красок. Алексей никогда не видел его работ: Света не показывала, боясь, что они начнут соперничать.

— На просмотр задание интересное, но вряд ли я смогу его выполнить.

— Ты и не сможешь? — фыркнула Света, — Когда у тебя что-то не получалось?

— Ну за твою поддержку я, конечно, не переживаю, а вот то, как меня оценят профессора, уже другой вопрос.

— Я думаю, им стоит у тебя поучиться.

Брат добродушно посмеялся и застыл у окна, заложив руки за спину. Его рубашка прилипла к телу намертво. На улице стояла невыносимая жара.

— Спасибо за яблоки, Света, но я могу сам о себе позаботиться. Ступай домой.

— Верю, братец. Но для меня ты всегда будешь мелким несмышленышем, которого нужно кормить с ложечки.

Он резко обернулся.

— Я настолько немощен?

— Хочешь доказать обратное? Ну давай, вспомни, куда положил ключи, когда вошел?

Света хитро прищурилась и, пританцовывая, прошлась по паркету с неотмывающимися каплями красок. На свету они блестели как рассыпанное конфетти.

Алексей искоса на нее посмотрел и выгнул брови.

— Как и всегда повесил на ключницу?

— Не-а.

— Мм, положил в карман? Бросил на комод?

— Нет, нет и еще раз нет! — Света вальяжно свалилась в плетенное кресло, прикрытое голубой тканью, и убрала руки за голову.

— Ты села на мою старую постановку.

— Не переводи тему. Ключи.

— Да не знаю я! — брат измученно потер переносицу.

— Ну раз моя помощь не нужна, найдешь сам. Только я уверена, что это произойдет ближе к зиме.

— Почему же?

— Потому что они свалились прямиком в твои зимние сапоги. Не рискну спросить, почему ты их до сих пор не убрал.

— Аа, — выдохнул со смешком Алексей, — Старый реквизит для холодного натюрморта.

— И как к этому относится меховой сапог?

— Ну представь: горка кубиков льда, старая удочка и этот сапог, как тебе? Ничего не напоминает?

Света демонстративно скривила губы.

— А должно?

— Ну же: зимняя рыбалка у проруби. Замерзаешь от одного взгляда.

Сестра закатила глаза и вздохнула.

— Это все объясняет, — она медленно поднялась с кресла и похлопала парня по плечу, — Не переживай, Леша. Ты придумаешь и напишешь что угодно.

— Не в этот раз. Мне буквально сказали пойти туда, не знаю куда, и принести то, не знаю что.

— Включи фантазию и разложи все на метафоры. Так ты вроде обычно делаешь?

— Да, но мне ясно дали понять, что ждут нечто за гранью фантастики. А ты знаешь, я не силен во всех этих модернистских штучках. Анализировать чужие работы — пожалуйста, но писать самому — нет уж, увольте.

— Выше нос и все получится, — внезапно строго скомандовала Света и ударила кулаком в плечо брата, — Не бывает ничего невозможного.

— Конечно, — слегка улыбнулся он, — У тебя все просто. Даже сам начинаешь этому верить.

— Моя сильная сторона. — приосанилась Света и подмигнула. Потом обратилась к пыльному циферблату настенных часов и ахнула.

— Уже пора бежать, — она обняла брата, встрепала кучерявые волосы и напомнила:

— Ключи из ботинка достань. Забудешь ведь, как только я уйду.

— Непременно.

— Ну, пока! Обязательно поешь и переоденься. Ты весь сырой, простынешь с открытым окном.

— Света, — укоризненно бросил Леша.

— Ни пуха! — и она улизнула через дверь.

Алексей лишь помотал головой. Сестра никогда не изменится. Несмотря на двух младших сестер и своего молодого человека, она всех успевает приободрить и накормить.

Вспомнив о еде, художник с аппетитом посмотрел на корзину яблок, которая вызывала упрямую ассоциацию с академической постановкой. Очередой побочкой после семи лет непрерывного союза с кистью обычно становится непереносимость фруктов и овощей, которые так любят ставить для натюрмортов. Но эти яблоки выглядели по-особенному привлекательными. Алексей подбросил в руке одно и откусил. В кисло-сладком вкусе смешались мимолетные кадры: детство, летняя дача, бабушкина яблоня и смеющаяся сестра, с которой они играли в догонялки на поросшем аржанцем лугу. Забыть такое невозможно да и не хочется.

Перекусив по наставлению Светы и скинув сырую рубашку, Алексей вернулся к холсту.

Что же это должно быть? Уже завтра просмотр, а идеи на абстрактную тему "Отражение личности" не спешили возникать. Довольно расплывчато. Когда молодой преподаватель попросил разъяснить, никто из коллег не смог точно сформулировать, что от него ждут. Потому что старшие были заняты предстоящими зачетами и якшаться с неопытным юнцом не собирались. И мало организаторам выставки работ студентов, так нужно и молодых специалистов обременить, а то вдруг те вздумают отдохнуть на майских выходных. Хотя, по словам профессоров, через эту рутину проходил каждый.

Вроде задача проста, но все приходящие идеи далеко не новы. Что-то подсказывало, что ключевое слово здесь вовсе не "личность".

Не переставая думать, художник автоматически замешивал краски на палитре. Потом взглянул на жирное масло и передумал — открыл коробку с пастелью. Но образы ускользали, деформировались, то зажигались ярче, то бледнели и дробились на осколки. Все уже было. Причем не нужно ходить за примерами великих творцов. Сам Алексей в прошлом году представлял серию этюдов, которые сошли бы на тему личности. Одну из картин, кстати, он посвятил насмешливой улыбке сестры. Эмоции людей художник славливал на лету и скурпулезно материализовывал кистью. Такие детали сложно удерживать в памяти, приходится прокручивать образ снова и снова, чтобы не забыть.

Пробуравив мысленно дыру в холсте, Алексей размял пальцы, походил по комнате, опустошил корзину и графин с водой. Солнечные лучи перебежали в другую сторону комнаты и сделались красными, как недавно съеденные наливные яблоки. А художник все кочевал по студии, садился и вспрыгивал, включал радио и слушал то музыку, то шелест листьев за окном. Скоро похолодало, и он захлопнул окно, но штору оставил собранной. Ему нравилось, как алеющий лик отпечатывается прямо в центре мольберта.

Все это время назойливо позвякивали в голове ключи. Сдавшись, Алексей вернулся в прихожую и долго рылся на дне зимних сапогов, прежде чем понял, что связка уже покоится на ключнице. Неясно, соврала Света или вытащила их самостоятельно, зная, что нельзя полагаться на брата, когда тот находится в мысленных терзаниях.

Конечно, молодой преподаватель знал, насколько глупо ждать музу и полагаться на вдохновение. Ни за что идея не прыгнет готовенькая в руки ждущему человеку. Нолишь он отвлечется — маякнет перед глазами, а дальше вся ответственность на творце. Успел — поймал; поленился — и упустил.

Но понимая, что время беспощадно утекает и откладывать работу нельзя, Алексей прибегнул к запасному средству, которое особенно не жаловала сестра. Но об этом он ей старался не рассказывать.

На подставке рядом с мольбертом возникла темно-зеленая стеклянная бутылка. В лучших стереотипных традициях Алексей отпил красного вина и прикрыл веки. Только теперь осознал, как болят глаза и как гудит в голове после насыщенного рабочего дня. Но разве рисование дома — это работа? Труд, но не ради денег. Поиск себя, полет над выдуманными равнинами и полями, где копошатся чувства и мысли. Это ли не отдых?

Неподвижная бледная фигура раскачивалась с носков на пятки, провожая бледнеющую полосу горизонта. Как краска, попав в стакан с водой, рассеивается, так увядающие лучи солнца смешивались с чернотой восходящей ночи.

Бутылка пустела, холст не менялся. Приятное тепло разлилось по напряженному телу и расслабило мышцы. Алексей снова передумал и свернул в другую комнату за акварелью. Но незапланированно коснулся головой подушки на старой пружинной кровати: он часто ночевал на студии, так что, в конце концов, полноценно здесь обустроился.

И рад был художник встать, но как? Еще более родной запах свежего постельного белья и мягкая перина, точно в деревенском доме. Не от лекций пересохло горло, не от бега по университетской лестнице — он резвился весь день в лесу, искал цветы, каких нет на картинках в книжке, вернулся домой в сопровождении луны и теперь, убаюканный ею же, дремлет на бабушкиной кровати.

***

Ослепительно белые до головокружения матовые стены. Расходятся во все стороны ветки пустых коридоров, еще не наполненные людьми. Лишь подвешены на тросиках экспонаты — результаты упорных трудов студентов. Ловят свет прожекторов и отбрасывают густые тени. Возникает иллюзия движения, будто картины отъезжает от стены. Возможно, это привлекает поколение, выросшее на фильмах и привыкшее к резкой динамике.

Черный кафель расслабляет взгляд. Алексей вспомнил, прошлогоднюю выставку в музее с узорчатым красно-синим полом, от которого штормило. Стаканы с водой опустошались с поразительной скоростью, а зрители надолго в душном помещении не задерживались. Удивительно, как интерьер испортил все мероприятие.

В этот раз минималистичный дизайн залов успокаивал. Но до чего же неуместно под выпирающими кубическими формами смотрелись картины импрессионистов. Куда лучше бы они вписались на деревянные стены старых усадеб с высокими потолками. Впрочем, ничто не отвлекало внимание от главного — искусства. Если не считать фуршетных столиков. Возле них постоянно кружились маленькие группки зрителей, причем они отводили взгляд от угощений, хотя руки так и тянулись к золотистому вину в бокалах и тарталеткам.

Часто говорят, что люди творческие нарцисстичны. Возможно, но Алексей искал свой холст вовсе не для того чтобы покрасоваться или ответить на вопросы поклонников, которые и не посещали такие мероприятия. За темными стеклами очков он скрывал не спесивый взгляд, а растерянное метание зрачков. Произошло нечто странное: художник не мог вспомнить, как выглядит злощастное полотно, над которым он упорно трудился всю ночь. Тщательно вчитывался в подписи, не находя своей фамилии. Вот уже миновал зал импрессионистов, нео-классиков, сюрреалистов и потянулись иконы, вышивка, глиняные горшки. К какой категории отнести его работу? А может вовсе ее отвергли? Или...

Никакой работы и не существовало?

«Что за бред, — бледнел Алексей, уже превышая рекомендованную скорость и привлекая внимание гостей, — Ничего не помню. Перепил что ли?»

И вопреки здравому смыслу, профессор не возвращался мыслями к событиям прошедшего дня, но отчетливо представлял, как влетит ему от декана. Ведь он не просто пообещал исполнить все к сроку, но даже хвалился, что способен за несколько часов создать шедевр.

О да, хвалебность, о которой Алексей умолчал перед сестрой. Быть может не так горячно волновался бы он о выставке, если б не раскидал пустословные обеты.

Народ прибывал, появились накрахмаленные воротнички гидов, которые с важным видом объясняли задумку не самых свежих, но легендарных картин от лучших преподавателей. Это делалось в том числе для абитуриентов, что присматривались к учебному заведению и пытались все разнюхать прямо на просмотре.

Алексей мельком глянул на одно такое полотно и раздраженно закусил губу. Конечно, их никто не зажимал в узкие рамки.

В тупике коридора обнаружилась лестница с красной дорожкой. В пролете художник скосил глаза на зеркало, но оно не успело отразить бегущую тень.

Наверху обычно размещали работы студентов первых курсов, потому что сюда редко забредали утомленные зрители. Но Алексей, забыв о статусе, не упускал надежды встретить свою фамилию.

Глубокими вдохами он пытался успокоить разбушевавшееся сердце. Уже подернулись рябью изящные люстры с остроконечными лампами — на втором этаже стиль радикально отличался от первого — и молодой профессор потерял равновесие. Опустился он, к счастью, на чугунную скамейку и не ушибся. Лишь придя в себя, удивился: откуда здесь взялась уличная мебель? Но легкое равнодушие пронзило насквозь все мысли, кроме одной — отыскать картину.

Вытерев потные ладони о темные штанины и переведя дух, Алексей встал и обнаружил на спинке скамейки предупреждающую надпись. Оказалось, это был очередной экспонат, который даже пальцем трогать запрещалось, а он посмел развалиться, будто на прогулке. Лихорадочно повертев головой и заметив маленькую камеру под потолком, Алексей съежился, поправил волосы и одернул рукав пиджака. Затем быстро пересек анфиладу. Оставалось молиться, что его выходка осталась незамеченной.

Последний зал напоминал чердак стреугольной крышей. Окна отсутствовали, вместо них помигивали два стареньких прожектора. В темноте прятались маленькие лубочные картинки, вероятно, собственность музея, так как авторство не было указано. Алексей тяжелыми шагами ступал к единственному холсту, совершенно белому. Издали он был обрамлен таинственными свечением по контуру, но вблизи выяснилось, что с внутренней стороны холст освещается лампой. Такой конструкции на выставке Алексей еще не встречал. В углу полотна распознал он свои витиеватые инициалы. В ушах противно загудело, тело обмякло.

«Он абсолютно голый...» — пронеслось в мыслях.

Нарушая правила, Алексей коснулся замысловатых льняных переплетиний, провел пальцем, даже понюхал его и констатировал, что на холсте нет ни грамма краски.

Непонимание сменилось вдруг чувством стыда и страхом, что кто-то застанет позор профессора. И тут же почудился топот ног, мчащихся по лестнице, и смех гостей.

«Идут сюда! Они увидят этот позор! — нервно кружился на месте художник, — «Меня исключат из академии!» Вдобавок он представил черно-белый снимок со злощастной скамейкой и заголовок в газете: «Молодой преподаватель осквернил инсталляцию на выставке».

Пол скрипел и проминался под чужими шагами. Алексей пытался содрать со стены холст и спрятать его, но тросы крепко держали раму. Художник метался по комнате, искал хоть что-то, чем можно закрасить свои инициалы.

Мгновение — и этаж заполнился зрителями. Необычными. Рядами выстроились перед профессором деревянные мольберты, он и не заметил, как это произошло. Подобно людям, они отбивали ножками по паркету, кружились и толпой лезли к пустой картине. Мольберты имели при себе головные уборы и парики, надетые сверху на штангу, пустые и старые засохшие палитры на подставке, сигары, стаканы с мутной жидкостью и даже фотоаппараты. А их холсты были исписаны крупными и мелкими мазками.

Необъяснимым образом художник спокойно воспринял их появление и, более того, узнал в ходячих конструкциях реальных личностей. Вот согнулся над тростью профессор Григорий Борисович Докучавый, он же завкафедрой. На его "лице" в разнообразных ракурсах летают очки, монокли, бинокли и лорнеты. Встречались, помимо целых, с погнутой оправой и разбитыми стеклами. Но все они обрамляли одинокий темно-синий глаз. Как не изогнешь голову — зрачок продолжает за тобой следить.

— Так-так, — сказал мольберт (Алексей не мог объяснить, каким ему это удалось), — Вы не перестаете нас удивлять. Помнится, обещали успеть в кратчайший срок, а сегодня что же мы видим? Пустой холст?

Глаз мольберта выгнулся, заострился.

— И правда, Алексей. Кого вы пытаетесь обмануть? Коллег, что намного опытнее и старше Вас? — насмешливо скривился всегда проницательный доцент Харитон Аркадьевич.

Он и в облике мольберта отличался широким корпусом. На его холсте проступали необъятные степи и скачущие волнообразной линией лошади. Харитон Аркадьевич лишь казался добродушным старичком, а сам безупречно изобличал ложь студентов. Это Алексей испытал, еще когда учился у него. Зато профессор умел разглядеть талант, развить его, заставить работать над своими страхами и слабостями. И все замечания Харитона Аркадьевича воспринимались без обид за счет непринужденного добродушного смеха.

— Вы похвалились, что предложенная мной тема вас не затруднит, — напомнил Харитон, и лошадки на холсте вытянулись в подобие улыбки.

Действительно, абстрактная ассоциация «Отражение личности» была придумана им. И черт побрал Алексея согласиться на эту идею.

— Гордыня — тяжелый грех. Его изобличали еще Брейгель, Босх, Якоб де Баккер... да тот же Репин, по которому Вы писали курсовую. Должны об этом помнить, — вытянувшись, прохрипел профессор Докучавый.

— Разрешите объясниться, — начал Алексей, еще не представляя, как это сделает, но его перебил нежный голос из второго ряда мольбертов.

Парик волнистых пшеничных волос нервно колыхнулся:

— Леша, где же обещанный тобой шедевр? Хотел скрыть от меня правду? Я всегда считала тебя талантливым, честным человеком. А теперь мне стыдно, что мой брат пустословит перед уважаемыми профессорами. Все-таки ты им не ровня.

Бирюзовое небо и облака, пронзенные розовым светом, а под ними парящие в воздухе яблоки, красное и зеленое, в острых коричневых полосах.

— Света? Ты говорила, что не сможешь прийти... — Алексей медленно отступал спиной к стене.

— Посмотри, сколько зрителей! Мы собрались, чтобы поддержать тебя, но ты подвел всех. Из хвалебных обещаний ни одно не сбылось, — с укором произнес мольберт и развернулся.

Поверх женского парика Алексей лицезрел толпу таких же, но в то же время уникальных мольбертов. Под ними затерялись маленькие холстики, зигзагами гоняющиеся вокруг взрослых. На них блестящими мазками вырисовывались еще не распустившиеся бутончики тюльпанов, радуга, тающее на солнце мороженое и яркие резиновые сапоги в лужах. Более подтянутые мольберты удерживали картины воздушных замков, раскрытых книг и вихри красочных брызг. Нетерпеливо покашливал в стороне мольберт с тросточкой. Его лицо — крохотный домик в тени дуба, чьи корни тянутся к нескольким гнездам с яйцами.

Выделялись мольберты среднего возраста, скрывая за головными уборами зеленые дожди, порванные купюры, взвивающийся сигарный дым или разбитые сердца. Но для художника нет ничего безобразного: он во всем находит пусть мрачную, но красоту.

Алексей, пораженный внезапной мыслью, пошатнулся и повалился бы на пол, если бы не подхватила его чья-то рука. Не успел художник среагировать, как был обращен лицом к некогда голому полотну. Теперь оно покрылось прозрачной жидкостью с блестками, напоминающей клей. Алексей даже разглядел свое отражение в его поверхности. В голове прояснилось, он радостно вскрикнул, поймав наконец идею. Но она как песок просеивалась через пальцы, несмотря на крепкую хватку. Уже через мгновение художника выбросило на кровать в студии. Оправившись от кошмара, всю ночь он творил.

***

Настоящая выставка проходила в дореволюционном дворце. Здесь, в пустых холлах, картины висели вплотную, а не как во сне Алексея отделялись друг от друга большим расстоянием. Пол усеяли лепные изделия будто на дешевом азиатском рынке. Повсюду сновали люди, и от их спешности и духоты кружилась голова. К счастью, пожилая смотрительница отворила балконные двери. Теплое солнце скользило по выцветшей плитке и растягивало ослепительные звезды на зеркалах. Никакого фуршета, тяжелых кубических форм и искуственного освещения. На просмотр выделили два часа, поэтому студенты, преподаватели и прочие сотрудники заполонили все свободное пространство, оттеснив Алексея к молочным балясинам на балконе.

Ночь прошла словно в лихорадке. Сразу после сумбурного сна, художник приступил к работе и закончил только утром. Шаткая походка и тремор рук выдавали его истощение. Вообще, Алексей с удовольствием бы пропустил мероприятие, но обязался присутствовать на обсуждении итоговых работ. Хотя, будучи преподавателем дисциплины «Введения в искуствоведение», он оценивал лишь теоретические знания студентов на зачете.

Скрыться не удалось: со спины подкрался уже небезызвестный Харитон Аркадьевич.

— Алексей Андреевич, что же вы... Ой, Вам не здоровится? — участливо поинтересовался доцент, застегивая пуговицу слишком узкого для своего телосложения пиджака.

— Я в порядке, — отмахнулся художник.

— Выглядите как юнга, страдающий морской болезнью. Внизу, помнится, дворцовый сад, — он налег на перила животом, — Не замарайте английских роз, а то садовник с вас спустит шкуру, — добродушно усмехнулся Харитон Аркадьевич.

Алексей поморщился и с трудом подавил приступ тошноты. Вспомнил некстати, как сел на чугунную скамейку во сне, и не удержал поползший вверх краешек губы.

— А, вы все же в настроении! — заметил доцент и легонько дотронулся до плеча коллеги, — Поспешим. Нужно обойти три этажа. Сроду не бывало столько работ!

— Это потому что объединили все курсы, — заметил поравнявшийся с ними Григорий Борисович и случайно шаркнул ботинком.

— Раньше просмотр делили на несколько дней, а сегодня всего два часа, — неодобрительно покачал головой Харитон Аркадьевич.

— Добрый день, Григорий Борисович, — кивнул Алексей и протянул дрожащую руку.

Профессор Докучавый сомнительно покосился на нее и медленно пожал.

— Вы будто не слишком трезвы, Алексей. В такой-то ответственный день!

Надо заметить, что профессор называл коллегу исключительно по имени. Видимо, слишком свеж был в его памяти студенческий образ молодого специалиста.

— Простите, — Алексей нашел удобное положение головы, чтоб избавиться от штормящих мушек перед глазами, и высоко поднял подбородок, — Я всю ночь работал и не выспался.

Григорий Борисович, похоже, воспринял его жест как горделивое нахальство и вспыхнул, приподняв брови:

— Работали? Над чем это, позвольте узнать, Вы так утруждались?!

— Григорий Борисович, — перебил Харитон Аркадьевич, — Давайте быстрее закончим и перейдем наверх.

— А вот пойдемте, покажу, над чем, — тоже возбудившись, произнес Алексей, — Конечно, я поборол привычку делать все в последнюю минуту, честное слово. Но вчера был вынужден снова к ней вернуться, потому что тему для этюда мне сообщили за день до просмотра!

— Как, за день? — внезапно остановился Докучавый.

Они замерли на середине зала, не в силах пробиться сквозь толпу к картинам.

— Уважаемые студенты, будьте добры перейти к следующей композиции, — вежливо намекнул Харитон Аркадьевич.

Звонкие голоса сместились в сторону. Одного хмурого взгляда завкафедрой хватило, чтобы внушить молодым художникам ужас.

— Где ваш холст, Алексей? Я, честно говоря, негодую. Не престало преподавателю за одну ночь, когда стол ломится от непроверенных работ, сочинять этюды! Понимаете теперь, почему мы отказываемся от участия? Нет, дело не в возрасте, как наверняка вы думаете, — обиженно заявил он.

Харитон Аркадьевич, инициатор идеи, втянул голову в плечи и стыдливо отвел взгляд. Алексей, впрочем, на него вовсе не сердился. Он понимал, что сроки зависели не от доцента, хотя прошлой ночью пару раз упоминал имя коллеги не с добрыми намерениями.

— Так где же... — Григорий Борисович прошелся испепеляющим взглядом по работам и остановился на одной, очевидно проблемной. Не стесняясь свидетелей, он провел по ней толстым пальцем вскользь и прицокнул.

— Что с перспективой! Какой это курс? Я закрою глаза только на жалкую попытку абитуриента оказаться в стенах академии.

Алексей разглядел мелкий почерк в углу и ощутил, как прихватило дух. Харитон Аркадьевич видимо тоже заметил тройку и беспардонно отодвинул коллегу, опасаясь его гнева.

— А вот смотрите, Григорий Борисович, какая свежая и вкусная ваза! А что за скатерть, ну прямо дышит!

— Где, Харитон Аркадьевич?

— Да вот же.

— Хм, ну ясное дело. Это же наш магистрант писал. Уровень, однако, довольно средненький. Сейчас требования не то, что в наше время. Скоро будем принимать каждого, кто отличает красный от зеленого и двумя руками удерживает кисть!

Алексей прикрыл зевающий рот и приблизился к уже знакомой картине. Поразительно, какое безумство охватило его во сне при виде своего холста, и как спокоен он теперь. Конечно, шедевр за столь короткий срок не вышел, и уже многое хотелось поправить. Тем более, приглядываясь издалека, всегда замечаешь недопустимые ошибки и помарки и не можешь вообразить, как раньше этого не заметил. Сколь страшен для студента замыленный взгляд! Бороться с ним можно лишь временем и отдыхом. А ни первого, ни второго у Алексея прошедшей ночью не было.

Кто-то вплотную придвинулся к художнику, дыхнув запахом крепкого кофе.

— Неужели ваше? — прокряхтел Григорий Борисович.

— Так точно.

— Которая сверху? — присоединился и Харитон Аркадьевич. Он задрал голову, и на толстой шее собралось несколько складочек.

Как же выглядело злощастное полотно, под которым кривилось название, оно же и тема, «Отражение личности»? Холодный сине-серый фон бороздили вытянутые тени. Они падали наискось и поочередно уменьшались, так что объект в центре картины будто отдалялся от зрителя (этот эффект Алексей, как и всю задумку, позаимствовал из сна).

Объектом был обыкновенный мольберт. Никаких особенных деталей в нем не проглядывалось, кроме кружащих вокруг яблок в пятнах синей краски. А на самом холсте, испещренным еле заметными ворсинками, красовался нарцисс, тоже синий, с приподнятым распустившимся бутоном. Он полулежал на столе, хотя рядом красовалась прозрачная ваза с водой, в которой плавали сухие листики и пыльца. Но цветок не захотел воспользоваться сосудом и пытался существовать самостоятельно. Очевидно, у цветка не получились бы опереться обрезанным стебельком в стол и удержать себя, поэтому он полупарил-полулежал.

Художник не пытался, в общем-то, создать нечто оригинальное и никогда ранее не существовавшее. Он откинул гордость и самолюбие и в благодарность своему хоть и пугающему, но увлекательному сновидению изобразил образ, возникший в голове после пробуждения.

— Это довольно занимательно, — первый нарушил тишину Григорий Борисович и неловко закашлял.

— Я и не думал, что вы возьмете такую абстрактную тему, — не отрываясь от полотна, произнес Харитон Аркадьевич.

— Я и не брал. Она осталась последней. — улыбнулся Алексей.

От сердца отлегло, как только профессора убедились в выполненной работе. Даже головокружение и тошнота резко отступили.

— Знаете... Конечно, видно, что вы торопились, но... Как вы думаете, Харитон Аркадьевич, что это за течение?

Тот поправил галстук и с присвистом вздохнул.

— Вроде плавные линии, мелкие мазки, но ускользающие тени... С одной стороны, очевидный модернизм, вот только...

— Да, вы правильно заметили, — перебил Григорий Борисович, — Вроде тени, а вроде мольберт...

— Акмеизм или символизм? — перефразировал Харитон Аркадьевич.

— Да хоть мольбертизм, если вам угодно, — отшутился Алексей и протяжно зевнул, — Вы знаете, мне это приснилось. Я сам бы ничего достойного не придумал. Зря пытался... Прошу извинить, мне нужно идти.

Он неспешно направился к лестнице, мечтая поскорее вернуться домой и уснуть, наплевав на совещание или забыв о нем. Художник жаждал тишины, без всяких сюрреалистических картин.

Что он имел в виду под отражением личности? Многие говорят, что глаза — зеркало души. Выходит, холст и есть наше лицо. И как жизнь отражает усталость или радость, печаль и злость в морщинках и шрамах, блеске глаз и ямочках, так на холсте вырисовывается отражение нашей жизни. Личность есть опыт пережитого. Ну а нарцисс...

Признание собственной слабости. Он не стал копаться в других людях и впервые написал о том, про что знает лучше всего. О себе.