Мои одностраничные откровения

1. Мои откровения. Мама и папа

Папа и мама

Они в разводе. Папа на какое-то время предпочел другую женщину. А мама не простила. В результате папа остался с той, другой. А мама одна. Так и прошла вся их не слишком-то счастливая жизнь.

Говорят, развод сильно ранит детскую психику. Не помню. Помню только то, что запечатлелись родители в моей памяти порознь. И очень по-разному. Конечно, могу, если постараться, и напрячь нервные клетки, воспроизвести их образы в последовательности течения времени. Ведь было же им и тридцать, и пятьдесят, и шестьдесят лет. Было. Естественно, было. Но запомнились они мне сорокалетними. Ну или около того. Не суть. Папа на низко рокочущем мотоцикле «Иж» везет меня за город.

Может, за грибами. А может так, посидеть возле озера. На мотоцикле между водителем и пассажиром прочная стальная ручка. Можно держаться за нее. А можно и за папу. Я всегда сжимаю ручку. Двухколесный транспорт жутковато кренится на поворотах, и мне кажется, что я помешаю выравнивать равновесие, если повисну всей тяжестью на отце. У него широкая спина. И надо приноровиться, на каком расстоянии от нее лучше всего находится мне. Когда мотоцикл разгоняется по трассе до безумных восьмидесяти пяти километров, воздух, обтекая водителя, уплотняется неимоверно, так, что тяжело вдохнуть. Еще на мне кургузый шлем без козырька. У папы такой же. Но с пристегнутым пластиковым козырьком. У него шлем смотрится если не круто, то достойно. А тот, что на мне – нелепо. Ну, да и наплевать! Вообще говоря, шлемы имеют разных владельцев. Тот, что на отце – его. Второй – нет. Он, наверное, мой. При разводе бабушки не отдали его папе. Как и еще часть вещей, в быту женщинам абсолютно бесполезных, но… Видимо, это было дело принципа.

Мама запомнилась иначе. Шнурами, протянутыми из угла в угол комнаты накануне Нового Года. На белой веревке развешен серебряный дождик, картонные рыбки, блестящая чешуя которых пестрит яркими сочными мазками, бумажные гирлянды, желтого и оранжевого цвета, раздвигающиеся гармошкой, и простенькие детские цЕпочки, сработанные моими руками в школе на уроках труда. И жаровенки. Они врезались в память глубже всего. Жестяные золотистые жаровенки, покачивающиеся на нитке под потолком, приходящие в круговое движение от малейшего движения воздуха. Я не знаю, как они правильно назывались. Правильно, то есть по прейскуранту в магазине игрушек. Возможно, «звездочки». Но для мамы, всю жизнь проработавшей у плиты, они, без всякого сомнения, были жаровенками. Каковыми остались по сию пору и для меня.

Украшение дома, к слову, происходило не просто так, абы как и когда. Все двигалось и исполнялось в строгом соответствии с предварительно утвержденным советом бабушек планом. Двадцать девятого вечером – уборка дома. Тридцатого, – украшение оного и предварительная продуктовая заготовка. Тридцать первого, – установка елки и собственно праздник. И обязательно, – домашняя выпечка. Хворост, крупный, хрустящий, почему-то напоминал мне в начале краба, выбирающегося из бурлящей воды на берег. А посыпанный ванилином, на большом блюде устроившись рядом с товарищами, становился похож на заснеженный лабиринт, ведущий к пряничному домику. Еще были рогалики. Мы их так называли. Мармелад или варенье, завернутые в тесто, вкуснее всего было съесть горячим. Пышки, которые позже диетологи признали страсть как вредными. Пироги, про которые скромно промолчали. И колбаска, в которой кукурузные палочки, оказавшись в плену у расплавленных ирисок, жалобно лопались на зубах, сетуя на судьбу.

Но я увлекся описанием кулинарии. Я ж не о еде, которая, должен признать, поглощалась в праздники в невероятных количествах. Я о маме. Которая, чтобы не потеряться в мельтешении дней, предпочитала свободе четкий график.

В пятницу всегда наступал час уборки. И не просто подместись. Мытье полов являлось неотъемлемой частью ритуала. По субботам кухню наполняли клубы пара и запах отбеливателя.. Именовался он, если не ошибаюсь, рангалит. Вонял изрядно. Белое белье часто прокипячивалось, а не просто вяло жомкалось в стиралке «Волна». Полоскание – отдельная песня. В конце улицы был небольшой пруд. Именно «был», ныне пересох, как и его соседи, друзья по несчастью. Так вот на этот пруд я помогал носить тазы с бельем. Таз упирался острым металлическим краем в бедро. И сто метров «туда» проходились нормально. Зато «оттуда», с тяжелым мокрым бельем, – это был марафон, а не спринт. Причем стометровка преодолевалась вне зависимости от погоды и сезона. Мамины руки зимой, после проруби, еще долго оставались раздутыми и багровыми. Не знаю, как она это делала. У меня пальцы немеют уже после десяти секунд под струей холодной воды из крана.

Но на этом светлое дело стирки не заканчивалось. Затем следовало особое искусство – «развешивание». Среди соседок не было равной маме в образцовом размещении простыней, наволочек и прочего ситцево-хлопкового разнообразия по бечевкам. Это искусство было ожившим воплощением торжества начертательной геометрии в отдельно взятом хозяйстве. Зимой замерзшие колом пододеяльники жестяными листами стучали о стены. В прочие времена года белыми парусами трепетали на сильном ветру.

Я не помню, когда мама отдыхала. Она работала на двух. А порой, и на трех работах разом. Смена поваром у плиты, когда пот градом льется от мегаваттов промышленных жаровен в заводской столовой, а горы перечищенной картошки возвышаются в котлах подводными горными грядами, не сахар, как думают станочники, заглядывающие в чистенькую и уютную столовую на благословенные обеденные сорок две минуты. Уютной и чистой столовая, между прочим, становится не сама по себе. А благодаря труду моей мамы, остающейся прибираться здесь после основной работы. Зимой она идет еще в соседнее учреждение, где моет коридоры и кабинеты административного корпуса. В результате деньги в семье есть. А здоровья и свободного времени у мамы нет. Но она такую жизнь считает своей обязанностью, своим долгом. И не останавливается ни перед чем, чтобы этот долг был исполнен. Работникам в советское время положено два выходных. И отпуск. Выходные уходят летом на возделывание огорода. Колорадского жука еще и в помине нет, не завезен он к нам из райских кущ заграницы, а картофель, напротив, есть. И очень уважаем населением страны еще с войны. Второй хлеб картофель. С ним не пропадешь! Хоть и взрастает на нечерноземных, песчаных да глинистых землях с переменным успехом, но русский народ берет терпением и количеством труда, вложенным в сельское хозяйство.

Как и моя семья, живущая на окраине города. Через полкилометра уже пустырь, рассеченный жителями на прямоугольники и трапеции личных участков. Никто не охраняет их. Потому что никто не ворует. Не принято тырить картошку у соседа. Иногда солдаты из стройбата подкопают пару кустов на жареху, но им великодушно прощают. Я мысленно проклинаю эти пять участков за чертой города. Мне хочется бежать с приятелями на пруд, на стадион или поляну. Гонять в футбол, запускать воздушного змея, просто болтать сандалиями, сидя на сколоченной грубо дедом друга, лавочке.

А тут надо копать, полоть и окучивать. Огород еще и поливать. До того, кстати, натаскав воды с колонки. Которая на соседней улице. По осени выкапываем урожай. Забиваем подполье и выдыхаем. Не пропадем!

Отпуск. А вот отпуск все-же становился для мамы отдушиной. Маленькой жизнью, хотя бы частично проживаемой «для себя». Почему «частично»? Да потому, что каждое лето мы едем куда-то вместе. А с ребенком отдых (это я сейчас понимаю) совсем не то, что отдых налегке. Благодаря маме я посмотрел страну. Не всю, естественно. Страна у нас и сейчас большая. А уж раньше… Но все-таки. Киев. Ленинград. Ярославль. Несколько раз столица нашей родины, город-герой Москва. И снова город белых ночей. Причем в гостинице останавливались лишь дважды. Хотя родственников в этих городах не имелось. Мама как-то умудрялась найти жилье прямо в процессе. В поезде, разговорившись с проводницей, в автобусе с соседкой по креслу, расспросив работников вокзала и т.д. Нам везло. Нам попадались хорошие, милые люди, приветливые и общительные. Впрочем, в позднем СССР такие встречи совсем не были редкостью. Киев меня поразил фуникулером, нереально вкусными шашлыками, сотнями сортов сала на рынке, роскошнейшими цветочными клумбами, Днепром, и автоматами по продаже … пива!

Ленинград запечатлелся в памяти Авророй, разводными мостами и Петергофом, к которому, отдельное чудо, туристов доставляло быстроходное судно на подводных крыльях. Ракета!

Москва, конечно же, Красной площадью, ВДНХ, щедрым продуктовым изобилием и метро!!!

На море… На море мы так с мамой и не съездили. Не получилось. Но я никогда не жалел. По-ду-ма-ешь… Море. Чего я там не видал?

А потом… Потом жизнь сломалась. Сломалась именно на нас. Это я так думаю. На самом деле, поколению родителей пришлось вдвое тяжелее. Они, честные труженики, так в полной мере и не смогли приспособиться к «реформам». Да и здоровье их подвело… Особенно маму. Удары судьбы она встретила мужественно, как солдат, оказавшийся в окружении врагов и отстреливающийся до последнего патрона. Папа пережил маму совсем ненадолго. По нынешним меркам даже на пенсии побыть бы не успели. Ушли, на бумаге так и оставшись, супругами. Никто так и не решился развестись, сохраняя последнюю, ничего уже не скрепляющую, но все-таки живую, ниточку.

2. Поездка в Киев

Поездка началась как у всех. С вокзала, с железнодорожных путей, убегающих вдаль, стальных нитей, с бликами солнца. С того совершенно особенного чувства, которое охватывает, когда в детстве едва ступаешь на перрон. С чувства, когда немного сосет под ложечкой в ожидании, предвкушении встречи с неизведанным. Тут и радость, и азарт, и гордость и восторг... и, немножечко, страха. Есть такое чувство внутри, – и ты все еще причастен к детству. Ну, а если ушло, то и детство закончилось, завершилось, развеялось, как дымок от трубы тепловоза, несущегося по дороге жизни.

Но на время нашей поездки, мне, было, наверное, лет одиннадцать. Или десять. Детство еще предстояло долгим, одним словом. Все даты в памяти перепутались, потому что мама старалась каждые каникулы познакомить меня с новым городом, а мне было абсолютно неважно в девять я побывал в Москве, а в восемь в Ленинграде или наоборот. Перепуталось, а спросить уже не у кого... Мама вот была крайне внимательна к датам событий, к деталям... И, из-за ее тотальной внимательности, даже фокуснику в цирке ее провести было не так легко. Есть подтвержденные факты.

Ехали мы с пересадкой в Москве. Между отправлением поезда в столицу Украинской союзной социалистической республики и прибытием поезда из нашего, "тупикового" по железнодорожным (да, по-видимому, не только по ним одним) понятиям, образовался промежуток в несколько часов. В Москве шел дождь, вернее, отшумевший уже летний обильный ливень, перешел в умеренное выпадение осадков. Подземные камеры хранения, куда мы отправились, чтобы оставить вещи, затопило по лодыжку, но они продолжали работать.

Замки на них, помнится, были механические, срабатывающие на вбрасывание монеты. А вот сколько стоила услуга, забыл. Вид у камер хранения случился тогда экзотический. Мне казалось, что мы идем по подземным лабиринтам замка. Или по таинственным катакомбам, едва освещаемым редкими электрическими лампами. Под ногами были наспех брошены доски, деревяшки и прочий хлам, но, конечно, я все одно, промочил ноги. Полноценной прогулки по Москве не получилось, но я все равно остался доволен.

До Киева доехали без приключений. Если не считать того, что мама познакомилась в пути с проводницей. Та, в свою очередь, пообещала ее свести со своей знакомой, сдающей комнатку в городе. И обещание сдержала. Нас сопроводили до места. Подруга проводницы оказалась ее же коллегой, квартира на Подоле (исторический район Киева) сдавалась регулярно, покомнатно.

Комнат было три, в одной обосновались мы, в другой уже жила молодая супружеская пара, в третьей племянница хозяйки. Племянница была всего на год старше, за ней приглядывала соседская бабка, и по какой причине она оказалась одна в городе, я не знал.

Первое, что меня поразило в городе– чистота. Чистота и обилие цветов. Клумбы красовались повсюду. В нынешнее время уже странен такой подход, но добрая треть клумб несла безупречно-выверенную идеологическую нагрузку. Бутоны и соцветия складывались в портрет В.И. Ленина (в профиль) или в слова "Слава КПСС". Как лайт-вариант "Слава труду".

К сожалению, так и не смог найти фото оригиналов из Киева..

Прелести цветов их лозунговая направленность вовсе не отменяла. Смотреть на них было по- прежнему радостно, а для меня, не видевшего раньше ничего подобного (ну разве аккуратные рабатки у бабушки, но тут совсем другой масштаб!), пожалуй, и завораживающе. Говорят, даже были знаменитые цветочные часы Линнея. Но я лично не видел, и фото использую лишь для иллюстрации.

Вторым сильным впечатлением был Днепр. Могучая, широкая, мощная река. С соответствующим мостом через нее. Мост в конечном итоге приводил к песчаному пляжу. Ну, это нас с мамой к пляжу. Наверняка, этот маршрут являлся не главным в назначении моста.

Пляж был в меру многолюдным, но без излишней перенаселенности. Взрослые, дети, подростки. Очарованной теплой водичкой я с энтузиастом вбежал в воды реки... И тут... Тут случился курьез. Вообще берег был пологий, безопасный берег даже для детского купания. Но откуда-то взялась волна, сбила с ног, и протащила за собой уже в сторону середины реки, на противоходе. Ноги не нашли опоры. А я, надо сказать, почему-то был свято уверен в том, что нет ничего проще, чем плавать, подумаешь, раз – и поплыл, загребая руками и барахтая ножками. И совсем был даже не против оказаться на более глубоком месте. Вот там-то, хлебнув воды и испытав мгновения паники, я и осознал всю величину моей ошибки. Кажется, мне помогли выбраться на берег. А может я и сам. До дна не доставал я сантиметров тридцать- сорок. Так что вполне достаточно было просто оттолкнуться или даже немного пробежать по дну. Главное, – в нужном направлении. Мама, естественно, перепугалась, и порывы моей отваги с этой минуты оказались под строгим контролем.

Еще один случай в Киеве заставил маму не спускать с меня глаз. Говорят, дело было так. Мы шли смотреть речной вокзал

Я, со свойственной ребенку непосредственностью и импульсивностью, рванул вперед крупным аллюром, вырвав ладошку из руки матери, едва завидев надпись. Рванул через широкую дорогу. А в это же время на скорости из-за поворота вылетели синие "Жигули" и едва-едва, благодаря отменной реакции водителя и, по мнению мамы, покровительству ангела-хранителя, разминулись с бегущим по асфальту, мной. Почему я пишу "говорят"? Да потому, что ни до, ни во время упомянутого маневра, машины я не видел! И вообще заметил матерящегося водителя в синей притормозившей легковушке только на другой стороне дороги. Как и побледневшую, словно мел, маму. Да...

А Днепр был великолепен. И третьим сильнейшим впечатлением стал вид города с пляжа. Сам современный нам город практически исчез в изумрудной зелени. Возвышались на холме лишь вершины крестов, купола храмов, фрагменты самых солидных строений да белели памятники архитектуры. Когда я читал книжки про Древнюю Грецию (мифы в основном, что еще читать мог советский мальчишка), я именно так себе и представлял античные древние города. Величественный холм, густо поросший деревьями, рощи, скрывающие между собой здания, тропинки, дороги...

Рынок. Киевский рынок. Сто ... или двести...или триста...сортов сала. Каждый продавец предлагает попробовать, отрезая тоненький, безумно аппетитный кусочек традиционного украинского лакомства. И я пробовал. И, подтверждаю, вкусно до умопомрачения было! И вкусы были разные!!! Обилие... Да нет, не обилие, по нашим меркам, роскошество фруктов. Чего там только не предлагалось. Черешни, абрикосы, яблоки, дыни, арбузы, груши... Это сейчас в средней полосе России всего многообразия даров природы завались, хоть качество, в большинстве случаев, и оставляет желать лучшего... Тогда же, для нас, изобилие такое казалось экзотикой.

Жаль, что не отражает совсем саму атмосферу "того" рынка. Бойкую, яркую, горластую... и ... дружелюбную, как ни странно.

На границе рынка стояли автоматы с напитками.

По одну сторону– привычные мне, с газировкой. Вода с газом - 1 копейка, вода с сиропом- 3 копейки. Ополоснул граненный стакан, и все! И инфекций я не припомню даже по слухам. А вот по другую сторону... Стояли похожие автоматы, но торгующие...пивом! Абсолютно невиданная вещь! Там средствами платежа служили двадцатикопеечные монеты. В этом пункте воспоминаний со мной многие спорят. Дескать, быть того не могло.. Пивом! Но я отчетливо помню.

Фуникулер. Средство передвижения, получившее статус общественного транспорта, лишь в нескольких городах СССР. Большущая редкость. Ступенчатый вагончик, едущий по рельсам, приводимый движением лебедкой на вершине горы или холма. Этакий компромисс (или синтез) трамвая и лифта. Классная штука!Собственного двигателя нет, перемещается почти бесшумно, медленно, с достоинством, прокладывая путь меж свисающих по обе стороны, только руку протяни, ветвей деревьев.

На вершине кафе мужчина смуглой наружности жарит шашлыки на свежем воздухе, время от времени сбрызгивая мясо какой-то душистой настойкой. Кетчуп рядом, в банках. И то и другое изумительно, запредельно вкусно! В меру остро, в меру жирно, в меру солено и в меру ароматно!

Было и посещение Киево-Печерской лавры. И Крещатика. И прочих "обязательных" для туриста мест. Но они стерлись из памяти, врать не буду. А вот вкус поразительно студеного, аж до мозгов пробирающего, пломбира, купленного на центральной площади столицы Украины, остался. Как и конфликт под каштанами.

С местными мальчишками, живущими по соседству, я повздорил уже ближе к концу поездки. Совсем на ровном месте. Что-то не так сказал. И получил кулаком в живот, совершенно не ожидая того. Как выяснилось позднее, дело заключалось не в том, что я сказал. Повод был проще и глубже. Его я узнал, разворачивая записку в плацкартном вагоне. Ревность. Послание было от той самой девчулечки, племянницы хозяйки. Сложенную аккуратным фантиком страничку из тетрадки в клеточку она мне втиснула в ладошку в последний день, строго-настрого наказав прочесть только когда тронется состав. Из содержания я помню рифму "целую в щечку... ставлю точку... Сердечко, вырисованное со всей тщательностью чернильным пером. И слово "кохаю". Вот так, в поездке, я встретил свою первую любовь, абсолютно, за младостью лет, не сознавая и не понимая еще этого.

3. Юмор из личного опыта. История 1. Что такое лал? Или умная девушка

История 1.

У меня была девушка. Давным-давно. Умная, сразу скажу. Без всякой иронии. Но, как говорится, и на старуху бывает проруха. Так вот, однажды на прогулке она меня спрашивает: "А что такое лал?"

Я призадумался.

Говорю:

– А из какой области слово?

Она:

– Ну... из мужской...

– А конкретнее?

– Вы же бреетесь с ним!

Я озадачен...

– С кем?

– Да ни с кем... а с чем! С лалом!

Я морщу лоб, силясь вспомнить:

– Это марка геля что-ли?

– Так это тебя надо спросить.

– Любаш, я не знаю такую!

Ее брови удивленно ползут вверх:

– Да как же- по телевизору рекламу крутят постоянно!

Надо сказать, что тогда интернет не был столь популярен, а смартфоны еще даже не вылупились. Телевизор смотрели все.

– И что там, в телевизоре?

Люба начинает терять терпение.

– Джилет знаешь?

– Джилетт- да. Хорошие станки для...

Она не дослушивает.

– Ну а в рекламе что?

До меня по-прежнему не доходит.

– Что?

– Лучшее для мужчины бритье - это джилетт... с ЛАЛОМ!"

4. Женское счастье мамы

Я обещал, что история будет про маму. И она будет. Просто я не могу удержаться, чтобы не посмотреть на фото. Папа и мама. Еще не папа, еще не мама. Даже еще и не поженились. Не сделали ошибок. Не оставили в своей и чужой жизни глубоких, калечащих шрамов. Нет-нет! Полные надежд, веры в лучшее, убежденности в правильности своего выбора! Юные. Красивые.

На папе курточка, доставшаяся от брата деда, служившего срочную на легендарном линкоре «Марат». Оттуда и курточка. Ее еще и я поносить успел. Представляете, какое сукно раньше делали!? На маме лучшее платье. Не знаю, как передать цвет. Что-то среднее между кремовым и горчичным, мягкое и на вид, и на ощупь. Мама влюблена в отца до безумия. Он… Этого я так и не узнаю. Мужчины редко делятся такими воспоминаниями с сыновьями.

Разрыв с отцом мама пережила крайне болезненно. Казалось бы, что? Все в твоих руках. Прости, и живи дальше. Так рассуждает разум. Но совсем иначе располагает сердце. Что ему расклады логики? Тьфу, и растереть! Сердце старше разума. Даже не так. Древнее. Голос разума для сердца был и остается жалким детским лепетом несмышленыша, ничего не знающего о реальной жизни.

Сердце распоряжается судьбами с уверенностью истинного собственника. Мама простить не могла. И смириться не могла. Продолжала любить и… страдать в разлуке. Время вряд ли столь уж искусный лекарь. Но оно отдаляет и отдаляет нас от места потери, как течение реки отдаляет от родного берега лодку. Отдаляет, пока сгоревшее кострище не скроет туманная пелена забвения.

Маме, как любой женщине, хотелось счастья. Ничего особенного. Простого и надежного семейного счастья. Того, о котором споет позже, гораздо позже Овсиенко: «Женское счастье, был бы милый рядом… Ну а больше ничего не наааадо!».

Мама работала в автотранспортном комбинате. Была такая организация при советской власти. Уже не автоколонна, еще не логистический центр. Водителями, естественно, трудились мужчины. А мама на тот момент была свободной и привлекательной молодой женщиной. Общительной, бодрой, трудолюбивой. Претенденты на руку и сердце находились, одним словом. Но маме редко кто нравился. У жизни часто скверно с чувством юмора. Не зря же говорят: «ирония судьбы». Но это на новогодних экранах – комедия. В реальности такая ирония чаще всего содержит изрядную долю горечи. И совсем не комедия она по жанру, – драма…

За мамой ухаживает молодой красавец Толик. Смуглый, с копной вьющихся темных волос и цыганскими веселыми глазами. Толик работает водителем маршрутного автобуса. Он лет на пять младше мамы. Через какое-то время мы идем в гости в квартиру Толика. Где даже мне, дошкольнику, становится ясно, что мама симпатичного юноши отнюдь не в восторге от нового знакомства сына. Толик дарит мне большой круглый значок. Золотой лев на изумрудном поле. Поле гладкое, окантовка значка ребристая. Класс!

Бабушки мои тоже не особенно поощряют перспективу отношений мамы. Точнее, одна «настоящая» бабушка. А вторая, – мамина тетка, и, одновременно, моя крестная. Я так и буду звать ее до конца дней, – «крёсна», как выучил в детстве, без окончания и с проглоченным «т». Человек, с которым мне пришлось провести времени даже больше, наверное, чем с мамой. Та женщина, весьма суровая с прочими, что отдавала мне беззаветно всю силу своей неизрасходованной материнской любви.

У обеих «попечительниц» маминого благополучия личная жизнь не сложилась. И они стояли на страже семейных устоев непоколебимыми утесами, оберегая подопечную от разрушительных бурь. После того, как Толик намекнул, а обескураженная мама донесла до бабушек позицию ухажера, с целью получения совета, вердикт был вынесен единогласно. Отношениям конец! О чем намекнул Толик? Да о самой обыкновенной вещи. О том, что готов жениться на маме. С м-а-а-а-аленьким условием. Условие звучало чрезвычайно просто. Мамино прошлое (то бишь я), остается позади (то есть будет проживать с бабушками). Думаю, водитель автобуса мало что смыслил в женщинах. В моей маме, так точно. Она не променяла бы меня и на сотню Толиков…

Следующим поклонником был дядя Слава. Мужчина с грубыми, некрасивыми чертами лица и добрым сердцем. Наверное, маму тронуло именно последнее обстоятельство. Вряд ли то, что водитель Краза прилично зарабатывал. Мама не была меркантильной никогда. Бабушкам шофер не пришелся ко двору категорически. Во-первых, тем, что был на полтора десятка лет старше их дочки. Во-вторых, что втрескался без памяти, по-мальчишески, с сопутствующими явлениями. Букетами цветов поутру, сигналами клаксона вечером, подарками и долгими влюбленными взглядами на предмет обожания. В-третьих… Короче, список случился долгий. Дядя Слава не унывал, катал меня на мощном грузовике по окрестностям, привозил гостинцем мед в восковых, шоколадного цвета, сотах, с собственной пасеки, подолгу разговаривал с мамой, держа ее за руку, ни от кого не таясь, на скамейке.

Однажды я подбегал со стороны водителя к грузовику, а он, не видя меня, открыл дверцу. Я рассек лоб в кровь об угол, и медицинскую помощь мне оказывать сбежался и стар и млад. А через два дня мама решительно оборвала все связи с дядей Славой. И совсем не из-за моего нечаянного рассечения. Выяснилось, что Вячеслав состоит в законном браке… с женщиной, на дюжину лет старше его… Для мамы это был удар.

Третьим… Как в сказке, да… С троекратным, роковым повторением действия. Так вот, третьей и последней попыткой устроить женское счастье, для мамы стал Борис. Гладко выбритый, со спортивной фигурой, компанейский мужчина. Любитель ярких рубашек, начищенных до блеска туфель и эффектных жестов. Такие, обычно, очаровывают женщину с первого взгляда. Возможно, мама не стала исключением. Любила ли она Бориса, как любила папу? Вряд ли. Хотя сердечная привязанность, определенно, на первых порах была. Маму не смутили и наблюдательно подмеченные ее ангелами-хранителями детальки. Переломанные переносица и ключица, преувеличенная вежливость обращения, татуировки, абсолютно не связанные с морской тематикой. Ну да, в те времена, татуаж был распространен среди двух категорий граждан. Среди тех, кто уходил в дальние плаванья. И среди других, чалившихся по местам не столь отдаленным. Избранник, впрочем, легко развеял сомнения. «Да, юн был, горяч и глуп. Поехал поступать в танковое училище. И уже поступил почти. Но с товарищами у фонтана загулял, анекдот стал рассказывать, случайно ткнул себе пальцем в глаз. Медкомиссия зарубила, не прошел по зрению. С горя выпил лишку, да подрался. И…»

Что именно последовало за «и…» Борис благоразумно умолчал. А мама наивно поверила в героический страдальческий образ. Если бы она только знала, как придется жестко расплатиться за доверчивость…

Борис Иванович оказался алкоголиком. Классическим алкашом, милым в трезвом состоянии, агрессивным и нетерпимым во хмелю. Оказавшись в компании женщин и ребенка, где отпора ждать не от кого, его показушный артистизм очень быстро перерос в дебоширство. С непременным унижением домочадцев. В родной семье его как-то ограничивал отец, фронтовик, не особенно церемонившийся с «Боренькой». С искалеченной рукой, но крепкий и темпераментный, он мог и врезать сыну от души за оскорбления. Правда, примирения их зачастую происходили за баллонами пива. Именно, за баллонами. Вместительными трехлитровыми банками, в которых мужики прежде запасали «Жигулевское» в разлив. Мирный договор после того, как градус крепчал, все стремительнее утрачивал силу. И вновь принималась за дело «дипломатия канонерок». В той семье подобное положение принималось за естественный порядок вещей. Даже тогда, когда выброшенный с таких «качелей» сын оказался за решеткой, а в смотровой глазок к нему заглянул… родной отец в форме охраны. Да-да, я не выдумываю и не утрирую! Отец служил охранником в том же корпусе, где его сын то ли отбывал срок, то ли оказался под следствием! За младостью лет подробности меня не интересовали. И папа даже успел продолжить воспитательный процесс, когда Боря, рисуясь перед сокамерниками, плеснул баландой ему на китель. Связка ключей оказалась весьма весомым аргументом, примененном в написании этого варианта педагогической поэмы.

Мама не была жертвой. Но нездоровая канитель с безобразными дебошами затянулась на годы. Почему так долго она терпела выходки проходимца? Два слова у меня для ответа на этот вопрос. Надежда. И жалость. Мама надеялась на то, что он исправится. Ведь трезвый же – человек! Значит, умеет. Значит, может! Значит, еще не совсем потерянный! И прощала. И помогала. И… жалела… Жалела, оттаскивая задиристого Борю от мужика, чей кулак, споря габаритами с пивной кружкой, едва не размозжил череп забияке. Жалела, оправдывая поведение спутника перед бабушками и соседками. Жалела уже маму хулигана и домашнего тирана, в который раз забирая заявление о бесчинствах из милиции, по ее слезной мольбе.

Гиря до полу дошла, когда, потерявший все берега буян предстал перед нами в образе Нерона. А именно разбрызгал по коридору керосин и принялся задумчиво и (по его мнению) аристократично курить сигарету. А после щелчком отправив окурок с тлеющей искоркой на конце в полет. Траектория окурка запомнилась мне надолго. Слава Богу, что он перелетел керосиновую лужу на половицах… Коридор, наверное, мы бы проскочить еще успели… Но как бы стали тушить полыхнувший деревянный дом?

После того, как получивший по полной программе, как ярый рецидивист, Борис покинул наш дом, все вздохнули с облегчением. Даже мама. Вот только поиски женского счастья она посчитала с той минуты для себя оконченными окончательно и бесповоротно.

5. Юмор. История 2. Размышления над тату

История 2. Размышления над тату перед кассой.

Вчера перед кассой встретил женщину с тату : my husband is my favorite. На задней поверхности шеи. Полукругом. Она в очереди стоит передо мной, ростом пониже будет, и поэтому читается послание абсолютно отчетливо. Я пробую выстроить логическую цепочку. Хм-м... Вроде как все прилично так. "Мой муж- мой любимый". Семейные ценности, любовь-морковь и все такое. Ну не может же ее муж быть настолько забывчивым...

Или может?

Разные же клинические случаи бывают... Рассеянный склероз, например. Или похмелье. Когда себя вспомнил, а что за женщина на кухне салат шинкует- ну никак! А тут, понимаешь, шпаргалка на загривке. Пустячок, а приятно.

Или это для любовников напоминание? Типа, знай свое место? Получается, напоминание только для одой позы.... И ...следовательно...место свое... он уже знает ) Хотя... может спереди еще есть подробный путеводитель... Сборник афоризмов... В мире мудрых мыслей, так сказать...

Интрига...

6. Бабушка, маленький папа и черт

Эта история случилась с предками со стороны отца.

Неожиданно пропал папа. Тогда он был, конечно, не папа. А мальчик Володенька четырех лет от роду, проживающий в небольшом частном доме. На улице стояла осень, листва с деревьев и кустов облетела, урожай вместе с сопутствующей ему ботвой с грядок был уже убран. Спрятаться в огороде было решительно негде. После того, как мама Володеньки заглянула за дом, осмотрела чулан, обыскала сарай и осветила керосиновой лампой погреб, легкая тревога переросла в серьезную обеспокоенность. Подполья в доме не имелось, люк на чердак зарос паутиной, запор на калитке располагался высоко и был закрыт. Тщательное обследование целостности забора и ограды палисадника дефектов в периметре не выявило. Вывод напрашивался сам собой. Ребенок границ участка не покидал. Обеспокоенность переросла в фазу, предшествующую панике. Подключенные к операции по обнаружению пропавшего наследника дед и бабушка, бегло осмотрев укромные места за диваном, под кроватью и на печке, рассыпались по участку. Аукаясь, как в лесу, и взывая ласковыми голосами к внуку, старики разделили зону ответственности. Когда вся площадь была прочесана трижды, а на дворе начали сгущаться сумерки, нервное напряжение сконцентрировалось до предела. Мальчик словно сквозь землю провалился! А когда мама увидела, как дед заглядывает с лампой в выгребную яму, ее сердце ушло в пятки, во рту стало горько и сухо, а колени ослабели. Она решила добраться до кухни, и выпить стакан воды.

Но стоило ей шагнуть в темные сенцы, как первобытный ужас сковал тело. На нее из мглы взирали два горящих злобным дьявольским огнем, глаза. Сущность почти полностью скрывала тьма. Но контур головы прорисовывался довольно отчетливо. Существо не отличалось высоким ростом. Напротив, не тянуло даже на ребенка. В буквальном смысле от горшка два вершка!

Но…. В этом контуре… между двумя треугольными аккуратными ушками, выпирающими торчком над мохнатым полукруглым лбом… вполне определенно… угадывались широкие в основании, заостренные…рога!!!

--Черт!— прошептала женщина побелевшими губами. Исчезновение ребенка приобретало мистический и оттого еще более жуткий характер. Кровь застыла в жилах. Пальцы убежденной атеистки сами собой сложились в новообрядческую щепоть и сотворили знамение крестное. Не вышедший габаритами чертенок не пропал. Лишь недовольно дернул шерстистым лбом. Рога слегка ушли набекрень.

«Сейчас бросится и боднет!»,-- Елизавета сделала шаг назад, зацепилась каблуком сапога за дощатый порог. Половицы жалобно скрипнули, когда, почти потеряв равновесие, она прогнулась, нелепо взмахнув руками. Пальцы левой больно ударились о выключатель. Свет! Пластиковый рычажок щелкнул, заливая пространство желтым. План ГОЭРЛО с лампочкой Ильича оказались могущественнее сил преисподней. Посередине сенцов сидел растерянный соседский черный кот, неловко перехватывая украденную со стола во время отсутствия хозяев рыбину. Голова рыбины безвольно волочилась по полу, спина выгнулась дугой, хвост вызывающе торчал над воровской кошачьей макушкой, имитируя рога.

Вот так, благодаря своевременной электрификации страны не состоялся миф о торжестве нечистой силы. Был вздут соседский кот. И, кажется, даже сохранена рыба.

А что же папа? То есть мальчик Володенька… Вовочка нашелся. Он забрался по приставной лестнице на крышу дома. И, тепло одетый, с б-а-а-а-а-альшим интересом наблюдал двухчасовой спектакль трех актеров, забавно бегавших по огороду и нетипично добрыми голосами звавших его на все лады.

Дедушке выпороть мальчика не позволили. Но, когда женщины отвлеклись, мальчик Володенька был подвешен за поясной ремень на крючок для одежды. Видимо, в воспитательных целях.

7. И снова юмор. История 3. Хвастовство Донжуана

История 3. Хвастовство Донжуана.

В компании всегда найдется человек, считающий своим долгом довести до собрания, каким сумасшедшим успехом он, рассказчик, пользуется у женщин. На сей раз ловеласа зовут Игорь.

Одна история сменяет другую. Ну, мужики и не против. Природа пустоты не терпит. Заполнять паузы между тостами чем-то надо. Тем паче, Игорек рассказчик не плохой, и эротичные моменты переплетаются в повествованиях с юмористическими. Смеется он вместе со всеми. Но при этом как-то странно. Не в полную силу, что-ли. Приблизительно как человек, откашлявший накануне все легкие.

— Ну ладно, Гоша, это все дела давно минувших дней. Ты последнее приключение-то расскажи!

Дородный Юра подмигивает кому-то на другом конце стола. Гоша пытается отнекиваться, но… Я навостряю уши.

— Да чего рассказывать-то… Работали на квартире, ремонт делали. Косметику, по-мелочи. Обои там…

— Не томи, Игорек! На хозяйку небось глаз положил!

Оратор продолжает неохотно:

— Ну, положил… Баба знатная… Не молодая, но…

Тут уже Гоша прибегает к языку жестов, описывая наглядно женские формы.

— И…?

— Короче, я только к ней… А тут дочка входит. Копия мама, но на двадцатник моложе.

— В прыжке переобулся? Перенацелил…боеголовку? — хохотнул Юра.

— Да. Так это… она-то вроде не против. Была, — с некоторой смесью азарта и досады выпаливает Игорек, опрокидывая стопку.

— И ты…?

— В общем, договорились, она меня ждет в сарайке у торца пятиэтажки, как стемнеет.

— Дальше! — Юра беспощаден.

Игорь наливает еще стопку, опрокидывает, собираясь с духом. И выдает почти скороговоркой, не закусывая.

— Врываюсь я на полных парах в эту сарайку… и с ходу… Прям с ходу… Честное слово, впервые у меня такое… Пролетаю в открытый люк погреба!

Мужики хохочут. Бедный Гоша держится за пострадавшие ребра.

— Вот и эта дура… Обхахалилась! Не знает, что потеряла, — выдает потрепанный Донжуан напоследок.

8. Замужество прабабушки

Несколько историй о жизни обычных людей, родившихся в позапрошлом веке. Ничего не выдумываю, передаю, что слышал.

Это первая история. Замужество прабабушки.

Прабабушка была красивой. Фото, естественно, не сохранилось. Фотографы появились несколько позже. Но, я верю на слово, желающих посвататься было немало. Прадедушка не входил в число реальных претендентов. Поскольку, не обладая броской внешностью, он просто стеснялся подойти к первой красавице. Подойти стеснялся, но наблюдал издалека. И, обладая трезвым аналитическим умом, обдумывал победную тактику. Последняя строилась на вовремя подмеченных фактах.

Факт 1. Отец Ефросиньи (да-да, так звали мою прабабушку, самое обычное по тем именам имя) любил в конце недели посидеть с друзьями за чаркой. (Пьяницей он ни в коем случае не был, но компанию при том уважал.)

Факт 2. Семья Ефросиньи Алексеевны являлась типично патриархальной ячейкой общества. Решения принимал и ответ за них держал глава семейства. Стало быть, Алексей. (Вовсе не диво для деревенского уклада той эпохи).

Факт 3. Обычным порядком свататься был не вариант. Попавшись как-то на глаза зазнобе сердца, он ясно прочел это во взгляде.

Факт 4. Времени оставалось в обрез. Девушки в 19 веке выходили замуж рано.

Сложив два и два прадед Федор понял, что действовать следует безотлагательно. И пошел к своему отцу. Папа выбор сына одобрил. И план, после некоторого колебания, тоже. Субботним вечером, Алексей был перехвачен на полдороге от друзей домой, уже изрядно навеселе. И, став жертвой крестьянской дипломатической хитрости, был зазван в гости. Как самый желанный и уважаемый гость. В процессе распития анисовой и перцовой родство душ собравшихся за столом достигло невиданной доселе степени. И тема сватовства, ненавязчиво поднятая хитро щурящейся принимающей стороной, была встречена благосклонно. И, более того, прошла на уровне «да как же мы раньше-то не додумались породниться!»

Изрядно захмелевший гость был с почетом сопровожден до калитки его дома. Переступив оную, он поспешил объявить домочадцам радостную весть. Дочке сыскался жених. Оттттлллличный парень из уважа-а-а-емой семьи. Когда дошло до имени избранника, вся женская часть дома подняла вой. От невесты послышалось «да батюшка, вы уж старик, и то краше!». Реплика взвинтила батюшку до крайности. Пудовый крестьянский кулак опустился с размаху на столешницу. Пострадало пузатое стекло трехлинейной керосиновой лампы, зажженной по случаю темного времени суток. Точнее, оно разлетелось вдребезги.

«Так тому и быть!»,— подытожил глава семейства дискуссию. И так тому и стало.

Сыграв через месяцок свадебку, пара прожила вместе всю оставшуюся нелегкую, но достойную жизнь.

Следующая история о Ефросинье "характер прабабушки"

9. Характер прабабушки

Ефросинья была не только красивой. Но и умной. С детства. Экономной хозяйкой и верной спутницей. Я не знаю, были ли у нее планы на иное обустройство личной жизни, предрешенной отцом. Возможно... "Но я другому отдана... И буду век ему верна!" Хоть никогда мои предки дворянами не были, о коих писал Александр Сергеевич, но... В деревнях вертеть задницей по сторонам было не принято. Молодую соседку, решившую одним долгим зимним вечером возвернуться от мужа к родителям, ждал емкий, но предельно лаконичный допрос. Бьет? Пьет? Работой непосильной загружает? Ах нет? Не больно ласковы к тебе? И устав в доме другой? Так не свекровь с сыном к тебе жить переехали, а ты к ним! Иди и научись уживаться! И "блудная" дочь моментально была собрана в обратный путь, и затемно отправлена по месту нового проживания. Затемно, чтобы соседи не видели, и слухи не пошли. Как в анекдоте: "что, даже чаю не попьете"? Говорю же... Не принято было!

А еще прабабка отличалась смелостью и отличной реакцией. Советская власть в лице председателя колхоза после пары диалогов предпочитала обходить ее стороной. Ранняя народная власть имела привычку очень уж увлекаться обобществлением. Мои предки не были даже отдаленно похожи ни на "кулаков", ни даже на зажиточных. Нередко в доме слышалось: "Я им щи сварила, сметаною забелила, а они есть не хотят!?" Это хозяйка про домочадцев. Сложив два и два получаем, что мясо во щах случалось в семье лишь по великим праздникам. Однако, лошадь имелась. И корова. А от их жизнедеятельности происходил навоз. Что в эпоху, не знающую химических удобрений, было весьма ценным подспорьем в получении хорошего урожая. Так вот, председатель обратил внимание, что у Ефросиньи с Федором в хозяйстве этого самого ингредиента много. А в колхозе - мало. И, не мудрствуя лукаво, решил извести под корень несправедливость, вполне в духе булгаковского П.П. Шарикова. То есть "поделить все". И со свойственной мужику прямотой тут же, встретив прабабушку на проселочной дороге, и сообщил ей "благую" весть.

-Ефросинья, завтра к тебе приедем навоз возить на общественное, значит, поле!

Ответ прозвучал кратко, емко и дерзко. Чисто по существу:

-А ты мне его наклал?

Председатель от такого неожиданного логического оборота опешил, и, погрозив пальцем, отправился организовывать подводы к утренней зорьке. Отступать он не собирался. Прабабка тоже направилась. В противоположную сторону. За мужем Федором и его сродственниками. С тем же боевым настроем.

К утру подводам забирать уже было нечего. Весь навоз благополучно перекочевал во вспаханную за ночь землю. Советская власть плюнула с досады на несознательный крестьянский элемент и поехала дальше по улицам. Выискивать, значит, менее расторопных жителей.

Чтобы расставить точки над "и". Моя семья никогда не обижалась на власть. В позднесоветский период, напротив, весьма симпатизировала. Но. тем не менее, из деревни Ефросинья с Федором уехали в город, поставив дом на окраине промышленного тогда, текстильного Иваново-Вознесенска. Я не случайно написал "тогда". И уехали они не случайно. В следующий раз расскажу как-нибудь, как прабабушкина настойчивость, трезвый ум и умение вести разговор, спасли ее мужа от заключения, а может, и смерти. И назову статью "прабабушка и репрессии".

10. Прабабушка и репрессии

Про репрессии... На деревне все было не так, как в городе. Не в последнюю очередь из-за того, что большинство сельских жителей интересовали все больше виды на урожай и погода на зиму, нежели политические бури, бушевавшие где-то там, вдалеке.

Однако, от исторического процесса не спрячешься и лопухом не прикроешься. Дошли веяния новой жизни и до села, преодолев традиционное "да мы же не супротив колхозу... но только не в нашей деревне!"

Жить стало лучше, жить стало... веселее.

Кто так не считал педантично вносился в особый список, для которого имелся другой, весомый, отлитый в древние времена, но на удивление легко взятый на вооружение диктатурой пролетариата, девиз.

Кто не с нами, тот против нас!

Прадед не был против. Он вообще как-то больше по хозяйству и по погоде был. Правда, читать любил. И с детьми задачки разные разбирать на завалинке. Но нашелся некто, настрочивший донос. Думаю, тогда обличить ближнего, было наипростейшим способом на ходу впрыгнуть в то, что ныне называют социальным лифтом. Подняться с уровня "никто" до этажа "лояльный гражданин", а там, глядишь и выше. Главное найти в человечке червоточинку. Гнильцу. Злой умысел. На худой конец,- классовую неполноценность. Или еще какой изъян. И власть усердие твое заметит по "очищению рядов" и "искоренению врага".

А изъян у прадеда имелся. Он служил в царской армии. И вовсе не "пишите добровольцем, постою за веру, царя и отечество!" Все буднично, как сейчас. Призвали и пошел. Вот только службу он проходил не совсем простым солдатом, а состоял денщиком (не знаю, насколько "официальной" была должность) при штабном офицере. Причем в Польше. Факт этот в семье упоминать не любили. Судя по всему, чтобы не выставлять напоказ уязвимое место, ставшее косвенной причиной навета. Видишь ли, кому-то показалось, что слишком уж сахарно все у прадеда складывалось. И служил как у Христа за пазухой, и недолго, и вещичек новомодных со службы привез. После на красавице женился. На деле все обстояло иначе. Однажды на службе Федору поручили объездить норовистого коня. Прадед, хоть и случалось ему прежде скакать верхом, все же казаком, который растет в седле, не был. Лошадь для него прежде всего являлась тягловой силой. Запрячь, перевезти, вспахать. Короче, конь его сбросил. Жестко. Очнулся у доктора с дикой болью в груди и диагнозом "трещина в сердце". Я не врач, понятия не имею, бывает ли вообще от удара "трещина в сердце". Но прадеду сказали так. И предупредили: "Никакой тяжелой работы, спиртного чтоб ни-ни". Ну и отпустили восвояси. Комиссовали, говоря нынешним языком. Такая вот... сомнительная удача.

Вот такое фото еще дошло до меня. Опять-таки не могу поручиться, что оно именно дореволюционное "начальство" прадеда отображает.

Навету дали ход. Федор оказался под следствием. Тот, кто вел его дело, тоже, видимо, не прочь оказался воспользоваться "социальным элеватором". Еще бы! В глуши отыскать иностранцами подосланного шпиона! И прадеда уже планировали переправить к более компетентным людям. Специалистам как раз по шпионам. Но тут вмешалась Ефросинья. Она нашла местного начальника над ретивым следователем. Я не знаю их должностей, врать не буду. И, на ее (и прадеда) счастье, тот оказался адекватным и даже совестливым человеком. Что большая редкость как сейчас, так и тогда. Вникнув в материалы дела... а что там вникать - три странички, включая донос..., начальство крякнуло и с жалостью посмотрело на прабабку. Все "дело", с первого взгляда было видно, яйца выеденного не стоило.

"Ты вот что..., возьми-ка вот бумажку, с моей подписью, да ступай себе за мужем. А этому,- начальство заглянуло в строчку, отыскивая фамилию дознавателя,- ретивому жеребцу, ты, скажи..."

Слова оказались совсем простыми. Она их запомнила сразу. Как и то, что есть условие, как в сказке. Условие, когда именно их нужно произнести.

И вот, когда муж взят был под локоть, освобожденный из-под подозрений силами чудодейственной бумажки с подписью и печатью, и они оказались у выхода из здания... Ефросинья обернулась и в недовольную физиономию следственного работника с задором выдала:

– А еще вам просили передать, что башка у вас, извиняйте, только для того, чтобы фуражку было на чем носить!

Вот такая, может быть, не столь яркая, но правдивая история.

Следующая, наверное, будет о "прабабке и гендерном неравенстве".

11. Прабабушка и гендерное неравенство

Модная нынче тема. Гендерное, оно же, наверное, (тут я стал сомневаться в точности формулировок, после того, как европейские ученые обнаружили аж двадцать четыре пола) половое неравенство.

Или кто в доме хозяин"?

Хозяином в доме Ефросиньи и Федора был, понятно, прадед.

Домострой, как он есть.

Ну, во всяком случае, формально.

Он работал, добывая для семьи хлеб насущный. То есть денежное довольствие обеспечивал муж. Жена же занималась всем остальным. Трудами по дому, детьми, огородом. А также ведала налаживанием дипломатических отношений с окружающими и прокладыванием курса семейной лодки так, чтобы та не разбилась о быт... Или обо что-то еще. Решения принимались сообща. Но инициатором внесения изменений в сложившийся уклад неизменно выступала Ефросинья. Мужа она берегла, памятуя о "трещине в сердце". Но иногда сетовала: "Ну ты что отец, научился бы по сапожничать что-ли, али печку складывать!" На что Федор обычно отвечал философски, ненадолго оторвавшись от очередной книжки: "А на что же тогда мастера-то будут нужны, мать?"

При том жили они не хуже других. Но, пожалуй, и не лучше. Как большинство селян, питающихся от трудов своих. Обрабатывали землю, сажая картошку, овощи, зелень. Особенно, конечно, картошку. С ней с голодухи не помрешь. С сольцой помял, маслицем сбрызнул и айда! А еще потому, что она росла очень неплохо в тех местах. Позже я слышал, геологи установили, что язык ледника дотянулся почти до наших нечерноземных земель и принес с собой клин плодородной почвы. Клин этот аккурат и пришелся на тот район, где проживали предки. Привычка сажать картошку, к слову, осталась и после переезда в Иваново-Вознесенск. Вот только росла она там куда как скромнее. И проблема решалась увеличением числа полей. Экстенсивным методом, сказал бы ученый. Надорванной спиной и мозолями на ладонях,- скажу я, успевший принять участие в возделывании девяти "загородных" участков. Врать не стану, участки были разные. И совсем крохотные. И вполне полноценные. Но их было девять! Раньше было проще. Вышел за город с лопатой ( мне было идти с километр всего), нашел ничейный клочок земли посимпатичней, и все! Твое будущее в твоих руках. Созревший урожай никто не крал. Не принято было. Позже появились рядом военные строители. Солдаты иногда позволяли себе стрясти пару плетей. Они не наглели. На них не обижались. Понятно же, жареной картошечки всяко хочется больше, чем шрапнельной каши!

Но я отвлекся. Копка участков (весенняя и осенняя- обязательно!) была в основном на Ефросиньи и дочерях. Иногда нанимали лошадь с плугом. Но нечасто. Наемник стоил денег. До переезда дочери подрабатывали, копая торф и собирая клюкву на продажу. Под торфом случался лед, под мхом с призывно глянцевевшими ягодами- топь. Приходили часто замерзшие, с отмороженными кончиками пальцев и мокрой одежде. Но мать держала всех в строгости. Ослушаться родителей, не пойти и в голову не приходило. Рядом с городом такого болота уже не было. И нравы царили все же несколько иные. Федор с Ефросиньей переезжали в несколько приемов. Подвод им власть не дала. Не сговорились. То ли вспомнились размолвки, то ли шла очередная бескомпромиссная битва за общественный урожай. В одну из ходок перевозили швейную машинку. Переносную. По тем временам дорогая и довольно редкая вещь. Устали, вымотались. Сон с ног валит, сил нет, транспорт как на грех задерживается с прибытием. Условились спать по очереди. Один спит, другой за узлами бдит. Короче, приехали на место налегке. Без чуда швейной техники. "Над Ивановским вокзалом пролетал аэроплан. Все тут рты поразевали... А я тиснул чемодан!" Подозреваю, что халатность в караульной службе допустил все-таки прадед. Но что делать. Погоревали, дальше жить стали.

И даже взяли на иждивение дочку двоюродной сестры Ефросиньи. Сама сестра, видимо, умерла. Не помню точно. Поступила прабабка с приемной дочкой так же, как поступили и с ней самой. Как только заневестилась, выдала замуж за "хорошего человека". Я не думаю, что прабабушкой двигал лишь мотив "избавиться от лишнего рта". Хотя не исключаю, что и он сыграл свою роль. Но, главной причиной, думаю, являлось чувство ответственности. Заметила Ефросинья, что заглядывается на Настасью местный мОлодец, балагур и любитель хмельных застолий. И та с охотой принимает знаки внимания. Замужества своего Анастасия не простила Ефросинье до конца дней. Диалог сводился к обмену репликами:

"Жила бы я с Тимошей, душа в душу!"

"Иди вон, поднимай! Тимоша, душа твоя в канаве спит! Умаялся. Всю ночь жену по округе гонял!"

"А со мной он и не спился бы!"

Есть откуда-то в большинстве женщин эта уверенность. Что они и коня... и и избу... Правда, в основном у тех, кто коня на картинке токмо видал, а избу и вовсе не содержал.

Между тем, муж Анастасии, насколько я мог судить, действительно оказался хорошим человеком. Выдержанный, веселый в праздник, старательный в работе. Гармонист и уважительный собеседник. Ну, что не красавец, то да. Невысок ростом, лысоват... Тут уж что поделать. Прожила Анастасия с ним всю жизнь с таким, какой есть. И детей родили. И в люди вывели.

Все, что на картинке, мне в наследство досталось. Прялка и бутыль зеленого стекла, чугунный утюг на углях и веретено, самовар и пяльцы, домотканые половички и рушник. А вот лапти... Нет, лаптей в комплекте не случилось.

Своих дочерей Ефросинье пристроить не удалось. Ирония судьбы. Федор скончался рано. Сказалась травма, полученная на службе. Врач сказал, что прожил удивительно долго, все потому, что не курил, не пил, и умерен был в работе. Прабабка лишь горестно улыбнулась.

И вроде бы, вот остался кормчий один, и греби, куда вздумается. Ан нет, двое, бывает, стоят в семье, как наклоненные, опирающиеся друг на друга балки. Хоть бей по ним, хоть тяжести вешай, все им нипочем! А упала одна... Вторая остается торчать косо, без цели. Без дела...

Вот и понимай, кто в доме хозяин.

Предыдущие статьи:

"Замужество"

"Характер"

"Репрессии"

12. Юмор. История 4. Большая перемена

Большая перемена.

Фильм такой был. В главной роли Михаил Кононов. По сюжету герой самоотверженный педагог, немного наивный, немного смешной в своей прямолинейности. Зовут преподавателя Нестор Петрович. В той школе, где я, восьмиклассник на тот момент, обучаюсь, работает учителем математики не менее замечательный человек и педагог по призванию Владимир Сергеевич. Внешне (если смотреть под определенным углом) он чем-то напоминает героя "Большой перемены". За что среди местной школоты и получает закономерное прозвище "Нестор".

Мама очень живо интересуется школьными делами. Я, в меру сил, держу ее в курсе, иногда при пересказе сокращая отчества учителей или заменяя их официальные имена на "позывные". Для краткости .

Наступает день общешкольного родительского собрания. Надо сказать, мама никогда не пропускает такие мероприятия. "Учишься ты хорошо, мне краснеть нечего". Думаю, мама даже гордится мной где-то. До начала официальной части еще минут пятнадцать, мама видит нашу классную руководительницу, входящую в дверь с табличкой "учительская". И устремляется за ней, чтобы задать какой-то вопрос. Дверь закрывается, я успеваю заметить внутри комнаты еще трех-четырех "классных дам". Минут через пять приглушенного мерного диалога (мама человек общительный) секунд на пять воцаряется тишина. И затем взрыв хохота. Мама выходит из учительской пунцовая.

– Мам, ты чего?

– Спросила, когда будет Нестор... Ваша классная сказала, хорошо, что припозднился. Вообще-то он обижается, когда его так называют.

13. Папа. Обкатка

Мои откровения. Папа. Обкатка.

Грузовичок встает на выезде из Москвы. Пробка, как обычно. На сиденье рядом со мной старый фотоальбом. Хотел в столице прикупить ему на смену новый, но так и не удосужился. Одна из фотографий выехала из порванных картонных прорезей и уже наполовину покинула страницы. Белая изнанка манит неизвестностью. Переворачиваю карточку, пристраивая на торпеде. На фото серьезный мальчик лет пяти, восседающий за рулем не менее серьезного авто. На мальчике шорты, цветастая рубашка с коротким рукавом, кепка в мелкую дырочку. Ноги в сандаликах почти на полметра не дотягиваются до педалей. Далеко ли ехать собрался, пацан?

это я

Серьезный мальчик неожиданно поворачивает голову и окидывает меня внимательным взглядом. Его рука дотягивается до рычага коробки передач.

«Щелк»,– и машина, наплевав на затор, трогается. Не влево, не вправо, не вперед. В прошлое, вместе с пассажиром, задающим неуместные вопросы.

Поток автомобилей на дороге стремительно редеет. Шоссе сужается, на обочины надвигается лес. Да и сам грузовичок преображается, превращаясь в машину на фото. Оказывается, я прекрасно ее помню. И даже имя. Нет, это позже я узнаю, что официально модель называется ЗИЛ сто тридцать один, военный вариант.

Для пятилетнего Саши машина надолго останется «Обкаткой». Да, именно так, с большой буквы, именем собственным. И неважно, что машины менялись, уходя в сборочный цех. Выполняя заказ, на заводе варили цистерны, приспосабливали их на черную массивную раму. Цистерны были не круглые, в которых перевозили молоко, а приземистые, будто сплюснутые. Военные!

А мой отец садился за руль следующего ЗИЛа-близнеца. В тогдашнем мальчишеском восприятии, у отца, несомненно, была работа мечты. Еще бы! Шпарь себе по дорогам, куда пожелаешь, колеси целыми днями, а тебе еще и зарплату за это платить будут! Те редкие случаи, когда папа брал меня с собой, только укрепляли мою уверенность в счастливой доле родителя. Мы ехали обычно в сторону Волги. Мотор рокотал мощно, кабина подрагивала, встречный поток воздуха, врываясь в приоткрытый люк, трепал волосы. Черные колеса сноровисто вращались, наматывая на себя километры. В зеркале изредка мелькали легковушки, то сворачивающие с трассы по своим делам, то обгоняющие нас. Слишком быстро ехать было нельзя. «По инструкции»,– скупо пояснял отец, отвечая на не заданный вопрос.

Кабина постепенно разогревалась на солнце, внутри стоял непередаваемый запах горячего металла, краски, кожзаменителя новеньких сидений, бензина. От зноя, ароматов и калейдоскопа сменяющихся за окном картинок начинала кружиться голова. Но ненадолго. Показывалась, мелькнув между деревьями, широкая лента реки, и дарила прикосновение прохлады. Еще пару минут,– и вот она, Волга! Широкая, привольная, поражающая воображение река. И неважно, выехал к ней по проселочной дороге или любуешься с городской набережной. Помню, как удивился, впервые увидев плавучую пристань.

Дом не дом, хотя и похож. Корабль не корабль, хотя на воде. Чудно!

А катера, снующие по волнам! А длинные баржи! А нарядный прогулочный теплоход, режущий острым носом волну! И, конечно, поиск редких камушков на берегу!

Потом столовая, обед. И обратная дорога, домой, к маме. Возвращение обычно не запоминалось. Низкие басовитые ноты двигателя вдруг становились приглушенными, бархатными. Солнышко из озорного и жгучего превращалось в ласковое. И я просыпался только когда листья клена, росшего у дома, шуршали по лобовому стеклу.

14. Мы все нужны друг другу

Мы все нужны друг другу

История подлинная, за исключением художественных деталей. Главную героиню автор знал лично. Время действия начало нулевых.

Надежда выпорхнула из авто прямо возле обескураженной троицы. Двое мужчин и женщина, несмотря на раннее утро, уже явно были навеселе. Недоумение же на их лицах объяснялось просто. Вишневый вольво, лихо притормозив у обочины, обдал их с ног до головы смесью из подтаявшего снега и грязной жижи. Хоть на улице и стоял конец декабря, но погода решила преподнести сюрприз в виде затянувшейся оттепели. В другой обстановке троица наверняка бы возмутилась, разразившись потоком брани, но милицейская фуражка, красующаяся на спинке заднего сиденья машины и звезды на погонах водителя, несколько охладили пыл. Рябой невысокий мужичок утер кепкой лицо, его спутник смахнул живописные ляпки с обшлагов пальто. Женщине досталось меньше, она успела укрыться за спинами кавалеров.

Надю, однако, гуляки проводили взглядом отнюдь не лучащимся дружелюбием. Но ей было глубоко плевать. Что они могут сделать в конце концов? Выйдя из ступора крикнуть что-то неразборчивое в спину? Угораздило же устроиться на работу в такую глухомань, где сплошь быдло и алкашня! И детки им под стать! Преодолеть полуразрушенный тротуар под напором внезапно обрушившейся пурги, взлететь по выщербленным ступенькам на крыльцо... Дверь школы хлопнула, пропустив внутрь, в тепло. День в буфете, где и трудилась с сентября Надежда, пролетел незаметно. Работы и так совсем немного, а уж накануне новогодних праздников и тем более. Правда, директор, выскочившая словно чертик из коробочки, огорошила коллектив столовой: "Девочки, нужно помочь оформить актовый зал!" Вот так, без вариантов. Нужно, и все тут! Пришлось остаться до темна, благо Сергей тоже на суточном дежурстве, так что спешить особо и некуда. Растягивать гирлянды, наклеивать бумажные снежинки, вырезанные младшеклассниками на стекла, крепить кнопками стенгазеты к деревянным панелям оказалось не обременительно. Директриса, явившаяся под занавес, осталась довольна. И даже проставилась по случаю кануна Нового Года. Посидели недолго вчетвером, спели "Маленькой елочке холодно зимой", да и пошли по домам. Пурга давно прекратилась, но сеял мелкий, едва заметный дождь, превращавший нарядные сугробы в унылые серые холмы. Надя решила в одиночку рвануть к остановке напрямки, через переулок. Последнее, что она запомнила перед тем как потерять сознание, немилосердный удар сзади.

Пришла в себя Надя на склоне. Тот самый, утренний, рябой мужичишка склонился над ней, дыша перегаром в лицо. Алкаш явно волок ее куда-то, и, судя по следу, оставшемуся на заснеженном склоне оврага, волок уже порядочно. Надежда попыталась вырваться, вот сейчас бы изогнуться да лягнуть урода что есть мочи! Но острая боль пронзила ребра, одновременно выстрелив в колено, и она застонала беспомощно.

– Миииихааа! – неожиданно завопил похититель. – Да где тебя носит?

– Да иду я, иду. Сам вон чуть не сколупнулся, скользко, едрить его за ногу!

– Хватай ее!

– Как хватать?

– Да хрен ее знает как. Ты стропаль или кто? Под мышки что-ли цапай!

– Ой, ребята, ой родненькие, не надо! – решилась подать голос Надежда.

– Чего не надо-то? Раньше надо было думать, – огрызнулся рябой. Кепка у него слетела с взопревшего лба, и ему пришлось на время ослабив хватку, вновь нахлобучить ее на макушку.

– Вот именно, – густым басом над ухом подтвердил веско правоту товарища здоровенный Миха. Следуя инструкции, он уже подхватил ее под мышки, и скорость перемещения по склону сразу же возросла.

– Да вы из-за утра что-ли злитесь? – с трудом преодолевая жгучую боль в ребрах, попыталась развить диалог Надя.– Так это ж не я! И Сережа... Он не со зла. Он нечаянно!

– Помолчи лучше! – рябой прилежно пыхтел. Теперь он уже не тянул ее за руку, а подхватив ноги выше колен, полноценно нес.

– И то дело! – ухнул, как из бочки Миха.

– С вами же женщина еще была! – как утопающий за соломинку ухватилась Надя. – Где она?

–Толик, а где Ритка? – пробасил дылда.

– Где, где... В Караганде! Тащи давай, машина все одно в овраг же не съедет!

– Машина? Какая машина? – откровенно отчаялась Надя.

– И... взяли! – под команду Толика мужчины разом перебросили ее наверх, через склон оврага.

– Ааааа! – боль в колене взорвалась огненным фейерверком.

– Ну вот и неотложка! – выдохнул облегченно Миха, расплываясь в широченной улыбке. К ним, в сопровождении Риты, призывно машущей вязаной варежкой, осторожно пробиралась по остаткам разбитого, словно после бомбежки, асфальта, карета скорой помощи.

Полная картина происшедшего открылась Наде лишь через пару дней, когда после операции на колене, она окончательно пришла в себя. В темном переулке на нее налетел джип. Водитель, думая, что сбил ее насмерть, запаниковал. И не нашел ничего лучше, как, загрузив "тело" в салон, уже через пять минут избавиться от улики. Сбросив пострадавшую в ближайший овраг. И, если бы развеселая компания, уже отмечающая праздник в обнимку с гармошкой, не заметила катящееся по склону нечто и не полюбопытствовала... То почти наверняка, Наде, со сломанной ногой, не суждено было бы выбраться к людям. А значит и пережить длинную зимнюю ночь...

15. Юмор 5. Первый рабочий день

Первый рабочий день

Если честно, то это был первый рабочий день после окончания учебного заведения. То есть мне приходилось работать и до того. А потом учеба на дневном. Диплом. А на дворе перестройка. И диплом мой на хрен никому не нужен. Работа по специальности, вроде, как и есть. Но без зарплаты. (кто не понимает, или не помнит, как это, поинтересуйтесь у старших товарищей). Но в соседнем ЖЭКе требуется электрик. ЖЭК при крупном заводе. Завод еще на плаву (через несколько лет эффективная экономическая политика государства исправит сей досадный казус), денежный пансион рабочим выплачивают "по старорежимному" дважды в месяц.

С утра в ЖЭКе разнарядка. Как окажется, она там два раза в день. С утра и после обеда. И в 17.00 отметиться надо. Чтоб народ не разбредался при относительно свободном режиме.

Естественно, я никого не знаю. Все ждут начальника. Он появляется. Я немного офигеваю.

Высокий, мужественный, колоритный дагестанец (позднее выяснится, не совсем, из малой кавказской народности, название которой я, к сожалению, не упомню) лет тридцати пяти. Орлиный профиль, короткая аккуратная стрижка, выбрит идеально, будто только что из парикмахерской. На дворе осень. От начальника пахнет морским бризом. Дорогой одеколон. Пальто горчичного цвета чуть ли не в пол небрежно подвязано мягким поясом на узел. Стрелки брюк упираются в глянцево поблескивающие туфли с пряжками. Обручальное кольцо соседствует с массивной золотой печаткой. Образ дополняет воротничок белоснежной сорочки, слегка возвышающийся над пальто. Честное слово, место такому экземпляру мужской породы явно где-то на обложке журнала, а не в районном захолустном ЖЭКе!

Мужики и парни приветствует его как–то буднично и... по панибратски что–ли.

"Привет, Мурад!" "Как сам?" "Как выходные?" "Че, вот прям из клубяшника?" От этакой дикой продвинутости у меня легкий когнитивный диссонанс. Из какого, к чертям собачьим, клуба? Ночной в городе только один. Недавно открылся, хоть и неподалеку, но, мягко говоря, не каждому там рады.

– Здравствуйте, товарищи! – в дверях появляется мужичок средних лет, скромного роста, в кожанке.

– Это кто? – тяну я за засаленный до крайности рукав фуфайки мужичка поблизости, сложением напоминающий Евгения Леонова. Уже этим вечером выяснится, что Василий идейный алкоголик. И столь же идейный противник правил личной гигиены.

– Кто... Кто... Начальство это... Директор стал быть... кто... Алексеич это!

– А этот тогда? – я вытягиваю подбородок в сторону фотогеничного красавца.

– Мурад!? Ясен пень. Слесарь. Сантехник. Кол-ле-га...

Тяжелый запах перегара и давно немытого тела догоняют меня вместе с ответом.

16. Банные байки 1. Некому

Суббота - традиционный банный день. В шестой день недели можно предаться банному ритуалу без суеты. И получить от процедуры не только пользу, но и заряд хорошего настроения. Пообщаться с друзьями, наконец, увидеться с которыми на буднях не получается никак. Но бывают обстоятельства, ломающие привычный график. Вот такие обстоятельства и заставили меня перенести посещение местной термы на четверг. Я прошел в полупустую раздевалку, и выбрал себе наиболее комфортное, с моей точки зрения, место. Не успел я стянуть свитер, как моими соседями оказались двое. Уроженцы кавказских гор, вернулись к своим шкафчикам, завернутые в махровые полотенца, окутанные клубами пара, как джинны. (Дело в том, что служебный вход бани выходил в небольшой садик, куда наиболее продвинутые парящиеся личности выходили регулярно подышать свежим морозным воздухом).

Как я узнал чуть позже из невольно подслушанного диалога, старшего моего соседа звали почтительно "дядя Теймур", а его младшего спутника - Реваз.

Пока я отлучался на минуту, диспозиция несколько изменилась.

Дядя Теймур прихлебывал горячий напиток из коричневой пиалы. В промежутках между мелкими осторожными глотками он едва заметно кивал седой головой, давая понять соплеменнику, что его внимательно слушают. Или просто поправлял полотенце, туго обернутое вокруг бёдер, разглаживая незаметные постороннему человеку складки.

Моложавый джигит горячился, доказывая воображаемому оппоненту свою правоту. Его очередное "Дядя Теймур, ну скажи..." снова не произвело положительно никакого отклика в его старшем товарище. Лишь слегка подтолкнуло флегматичный ход моих собственных мыслей. Что, пожалуй, я бы обращался к собеседнику "дедушка Теймур"... Впрочем, кто ж разберет горцев... Говорят, шел однажды юноша по склонам Эльбруса, - и повстречал на извилистой тропе плачущего старца. "Кто тебя обидел, назови мне имя дерзкого, посмевшего оскорбить твои годы!" - воскликнул молодой правдолюбец. Старик поднял глаза, и, с достоинством поблагодарив юношу, ответил: "Не стоит беспокоиться. Меня всего лишь наказал мой дедушка!"

Я немного отвлекся. И едва не пропустил суть дела, к которой гарцующий на кафеле оратор перешел, значительно понизив интенсивность выдаваемых на-гора децибеллов.

"Ну что особенного я сказал жене? Что она уже не та, что прежде? Что годы никого не красят? Что яркие наряды смотрятся глупо на матери дочерей, которые сами без пяти минут - невесты?".

Густые седые брови аксакала пришли в движение, собирая морщинки на лбу в протяженные волнообразные валы. Глоток душистого чая затянулся.

"Дядя Теймур, что ты молчишь? Мужчина я в доме или нет? Я что, собственной жене не могу сказать, то что я думаю? И не смотреть потом целую неделю на ее заплаканное лицо, кушая пересоленый плов?"

Второй мужчина не спеша примостил чашку рядом с собой на лавочке. Смерил снизу вверх говорящего длинным оценивающим взглядом.

"Мужчина, говоришь, Реваз..." - начал он мягким, грудным голосом с заметным акцентом.

"Да ты просто заносчивый и неумный мальчишка!" - интонация голоса ничуть не изменилась. Слова падали, как тяжелые дождевые капли на пыльную обочину. Не производя лишнего шума, но предвещая приход грозы. Джигиту кровь приступила к лицу, сжались кулаки, глаза засверкали.

Дедушка Теймур продолжил невозмутимо, не обращая никакого внимания на нахохлившегося Реваза.

"Неужели, недалекий, ты думаешь, что твоя Тамара никогда не смотрится в зеркало... Или, может быть, ты уверен в том, что ей некому сказать, что молодость ее унеслась вместе с весенним ветром полтора десятка лет назад? Не беспокойся об этом, дорогой. Люди наблюдательны, когда речь заходит о изъянах других."

Слушавший попытался, было, что-то возразить, но был остановлен жестом руки столь же плавным, сколь и властным.

"А вот сказать, что движения её так же красивы, как и в юности - некому. Восхититься мелодичностью ее голоса - некому! Не быть скупцом - и вернуть обратно её прекрасную ласковую улыбку - некому! Сравнить глубину её чувств и доброту ее сердца, - с морем - некому! Уверить женщину в том, что десятки лет она как солнце освещает и согревает твои дни, не пропустив при том ни единого - некому!"

Дядя Теймур, расправивший грудь теперь уже свысока поглядывал на сникшего Реваза. Внезапно он сменил гнев на милость, и по-отечески наставительно, совсем тихо добавил:

"Некому, кроме тебя, дорогой..."

Под бравурный жестяной аккомпанемент банного тазика я еще раз убедился - не зря на Востоке уважают много повидавших на своем веку людей. И смело шагнул в проем двери, призывно манящий березовым ароматом только что запаренного веника.

17. Юмор. История 6. Мыло

У меня была коллега. Очень чуткая к новым веяниям девушка Ксюша. Вот все бисером вышивать – и она бисером вышивать. Все танцы живота танцевать. И она танцевать. А тут случился бум мыловарения. Ну и она не отстала. Ингредиентов закупила, отдушек, основ, фруктовых наполнителей, и ну по вечерам экспериментировать.

Раз пробует, второй, третий... Не выходит у Данило-мастера каменный цветок. Благо, родственники не видят фиаско, потому как муж и свекровь во вторую смену трудятся, а свекор вообще в ночь. И все результаты неудавшихся алхимических опытов благополучно отправляются в унитаз.

Но вот наступает день прорыва и реванша за все! Упорство и труд все перетерли. Перемололи в мелкий порошок, залили чем полагается, и залили в красивые формы, позаимствованные из детской песочницы. Рыбки, медвежата, бабочки. Цвет медовый, аромат специфический.

Формочки ховаются на ночь в холодильник, как и полагается по технологии. Счастливая и удовлетворенная Оксана отходит ко сну в самых радужных, мыльнопузырьковых грезах. О том, как поразит талантом новоиспеченного мыловара коллег-знакомых и прочих безвинно попавших под руку проходимцев.

Наступает утро. Оксана открывает дверцу холодильника. Там ее ожидает... пустота. Если не считать записки от свекра: "Оксан, щербет получился, что надо! Только сахарку маловато!"

P.S. История получила неожиданное продолжение. Однажды я пересказал ее знакомой. А та и говорит: "Нам на новый год от фирмы подарили по пакету. Шампанское там, коробка конфет, сувениры... Ну мы вино выпили. Смотрю - на дне шоколадка . В форме змеи – символа года. Ну я голову и хряпнула. Оказалось мыло ручной работы".

18. Слова, коварные корсары...

Иду на кухню с утра, вяло шаркая шлепками по линолеуму.

Сын у раковины моет вчерашнюю посуду.

–Блям!

–Что там?– вскидываюсь на звук.– Тарелку кокнул?

–Нет. Ничего.

Подхожу к рабочему месту мойщика через час, когда дитятко уже отправилось на занятия. На ровной эмали раковины скол. Я впадаю в немой ступор. Мне ничуть не жаль мойку. Она едва ли не старше меня. Просто до сегодняшний секунды я полагал произошедшее действие решительно невозможным. Выбить пласт хорошей, ровной эмали на металлической раковине краем стеклянной тарелки. Разве сие не противоречит всем известным законам физического мира?

И тут меня накрывает ассоциация.

Слова. Стеклянная тарелка.

Прошлое. Металлическая раковина.

Мне казалось что с прошлым ничего поделать уже нельзя. По ходу крылатая фраза припомнилась, за авторством древних греков, если не ошибаюсь. "Даже боги не могут сделать случившееся не бывшим". Но и тут я заблуждался. Хотя и знал силу слов. Великую и беспощадную. Непонятые они не пропадают. Оседают минами в грунт, ожидая минуты своего злобного триумфа. Не к месту произнесенные – ранят, не ко времени рожденные – разрушают настоящее, несказанные – подрывают будущее. Но я не знал, что слова имеют власть и над прошлым. Однако, как оказалось, броня лет легко расходится под натиском снаряда с сердечником из обедненного урана словесной пыли. Настолько легко, что на месте укрепрайона не остается ничего. Степь. И воронка. А я так надеялся на защиту бетонных перекрытий бункера. На крепость бортов каравеллы среди бури. Парусник-то остался цел. Чего не скажешь об экипаже.

Слова – коварные корсары

В ночи и в теней пестроте

Крадутся, словно ягуары.

И режут глотки в темноте...

19. Троица и Мелькор

Сегодня праздник Троицы. Отчего-то в праздники меня непременно посещают грешные или откровенно крамольные мысли. Что это, влияние мира демонов, которому я подвержен? Или материалистическая праздность, присущая выходным, освобождаюшая место для творческого процесса? А он у меня никогда не был связан с прославлением светлой стороны бытия. Хотя в Бога я, в целом, верю…

Как бы то ни было, нынче зацепились, сходясь, две абсолютно разные, перпендикулярные шестеренки. А сойдясь, выбили искры. Вот эти шестеренки порознь:

Первая шестеренка.

Я вспоминаю, как я исповедался. Батюшка мой тезка. И лет ему столько же. Он в монашеском, черном. Я в цивильном, белом, по причине жаркого лета. Это внешне. А в духовной Вселенной, на той стороне, где нет объективного наблюдателя, может все и наоборот. А может, и нет. Никто не скажет. Наблюдателя-то нет.

Исповедуюсь я не то, чтобы из-под палки… Но и не по зову души. А потому что так… положено. И чтобы не расстраивать маму. Исповедник чувствует это. И в нем копится праведное возмущение. Переходящее в уже не столь праведное раздражение, вызванное моими односложными ответами на его душеспасительные вопросы. Особенно отца Александра задевает моя реплика в ответ на, видимо, канонический вопрос о существовании ада и рая. Мой отклик лаконичен, расплывчат и разит явным агностицизмом: «наверное!». Священник вскипает: «Если ты сомневаешься, я не могу тебя исповедовать!» После следует неловкий момент. В ходе которого мне следует убедить его, что я не сомневаюсь А ему сделать вид, что он мне верит. Ну, это все равно как мямление юноши на прямое и незамысловатое девичье: «А ты меня любишь?» Что бы парень не сказал после этого (если ты не гений, равный Петрарке, Пушкину или, на худой конец, Сервантесу), все неубедительно и жалко. Детский лепет, штаны на лямках. Я чувствую это. Отец Александр чувствует тоже самое. Но оба делаем хорошую мину при плохой игре. Наконец, он спрашивает, есть ли у меня вопросы, касательно веры. А меня, и правда, занимала одна строчка в Писании. Ее я и озвучил. Почему Враг назван в священных же книгах «князь мира сего»? Выходит, это он, владетель и управитель на земле? Меня смерили подозрительным взглядом. Видимо, колеблясь, к еретикам отнести или сразу отправить в геену к сатанистам. Но батюшка проявил чудеса выдержки. И ответил в духе: «Князь и царь он лишь для тех, кто не живет по законам Божьим». Я не стал настаивать, что ничего подобного в самом писании нет, что подтверждало бы слова моего исповедника. Никаких дополнительных разъяснений и комментариев. Просто смолчал. Но я недооценил проницательность священника. Он все понял. И прочитал мне длинную (и гневную) отповедь, сводящуюся к паре весьма спорных с точки зрения «доброго пастыря» тезисов. В полемику я вступать не стал. И даже принял епитимью. Наказание такое. Наверное. Оно представляло собой чтение молитв многократное утром и вечером. И было, в целом, не слишком обременительным или суровым.

Вторая шестеренка.

На одном литературном сайте (догадайтесь с одного раза на каком), буквально за день до праздника, прочел я вольное альтернативное продолжение сюжета про смену владельца ТОГО САМОГО кольца. Кольца Всевластия. Где Галадриэль становится полноправной владычицей морскою наследницей сил зла, не устояв перед соблазном силы. Но сюжет рассказа построен не на последствиях этого выбора, а на причинах его. Написано любопытно, мне понравилось. Но я не о достоинствах самого текста. А об одной идее, промелькнувшей в нем. А именно о той мысли, что мир не родился, не состоялся бы в том виде, в котором мы все его знаем, не вмешайся в божественный праведный замысел Мелькор (это такой аналог Люцифера в терминологии Толкина).

Искра:

Получается, если вдуматься в библейский миф, Змей-искуситель является родоначальником современного, и единственно достоверно известного («данного нам в ощущении», как ввернул бы В.И.Ленин), мира!

Без него Эдем бы пребывал в неизменном виде, населенный Адамом и Евой, чтобы это не означало.

Вывод. Все сходится. Сатана – князь мира сего! Здесь правят его законы, установленные при нисхождения с плана «Эдем» на план, (или в локу) «Земной шар». Таким образом законы земные не являются законами небесными. И, либо входят с ними в прямое противоречие. Либо нуждаются в адаптации, привязке к земным реалиям. Что само по себе предоставляет обширнейшее поле для всевозможных искажений.

Послесловия.

Моя «первая шестеренка» закончилась вполне мирно и даже почти гармонично. В храме этом служили два священника. Отец Василий, настоятель и отец Александр. Вера отца Александра носила такой… бескомпромиссный, слегка с налетом мистики и эзотерики, характер. Отец же Василий был само воплощение «святоотеческих» традиций. И неизменно мягко возвращал коллегу на стезю традиции, используя методы убеждения и просвещения. В мой следующий визит Александр кротко подошел ко мне и извинился. И в честь примирения даже забрался на колокольню, чтобы в знак нашего взаимного прощения позвонить в колокола. И позвонил )

А зловредного Мелькора, говорят, законопатили все же в место, где нет ни времени, ни пространства. Ни надежды. Видимо, в качестве благодарности за столь прекрасное творение.

20. Юмор. История 7. Негр и стройка

Как обычно, что видел сам. С месяц назад.

На стройку привезли бетононасос. А с ним в комплекте шел негр. Натуральный негр. На попытку заговорить с ним он отвечал лаконично.

«Но раша. Эспаньол. Куба»

Я про себя отметил, что парень попал удачно. К месту. Встал в пазл иностранных специалистов, как влитой. Узбеки, таджики, прораб армянин… И он… Славный потомок кубинских повстанцев.

К слову, в пару к «чернышу» шел «беляш». Я уж подумал, грешным делом, переводчик. Но нет. Тоже кубинец. Они вкушали трапезу в обед, и трещали по-испански. Вкушали из судков, домашние то ли сырники, то ли котлетки. Из чего мой внутренний Холмс сделал вывод, что аборигены уже обзавелись местными туземками. Наши соотечественницы вообще падки на экзотику.

Парень добросовестно работал совковой лопатой, меняясь иногда с напарником. Потом время вышло. А осталось не залитым одно, не очень большое, помещение. Тут и состоялся исторический диалог двух цивилизаций. Столкнувшихся на понятийном поле третьей.

Ашот очень старался доходчиво донести мысль до чернокожего наймита. Слова он разделял для того на слоги:

– Ты – ра-бо-та-ть. Я – твой на-чаль-ник. Го-во-рю, – еще два часа!

Эфиоп молча делает жест, потирая кончик большого пальца об указательный. Типа, – давай баблишко, бвана!

Ашот поясняет, используя весь напор природной харизмы:

– Завтра. За-в-тра! Все будет!

И тут негр преподает всей собравшейся аудитории урок наглядной политэкономии развитого капитализма. В четырех словах. Видимо, специально английский подтянул для того:

– Ноу мани – ноу ворк.

Накидывает куртку и сваливает в закат.

Думаю, надо бы отлить его слова в бронзе ))

21. Кошачий бой. Или наблюдения не юного натуралиста

Однажды утром прямо под окном наблюдал сцену. Сошлись два кота. Сиамский, голубоглазый импортный и наш, серополосочный, отечественный. О своих намерениях они объявили сразу. Путем традиционных аудиоэффетов. Окно было приоткрыто и на сей раз я вслушался в нюансы мявов. Удивился, как легко мне дались тонкости перевода благодаря распознаванию интонаций. Вступление вышло вкрадчивым. Не угрожающим ничуть. В нем явственно звучал печальный, почти трагический посыл:

– Братан, мне дико жаль, но драка неизбежна.

– Да, тут уж ничего не поделаешь.

– Заранее извиняюсь, если что.

– Ох, судьба наша горькая... Чего уж там...

– Оплачем друг друга заранее, брат!

– А то...

После по нарастающей дело пошло, вроде на лад. Ор обрастал децибелами. Проснулись ближайшие собаки. Вступили было в общий хор. Но коты их исключили из чата. Чтобы не портили мощную актерскую игру своим вульгарным дилетантизмом.

Оратория перешла в крещендо спустя каких-то четверть часа. Четверть часа неумолкаемого диалога. С приведением все более убойных аргументов, по видимому.

Наконец, сиамец рванул всем телом вперед. А серый встретил его профессиональным кошачьим хуком. Все было проделано молниеносно. Но ни тот, ни другой даже не коснулись друг друга!!! Остановили движение в миллиметре от цели. Это был максимум. Кульминация. Апофеоз сценического действа! Станиславский бы прослезился.

Но так сразу расходится было решительно нельзя. Невозможно. Поэтому представление продолжилось. Дуэль взглядов, как у боксеров. Демонстрация выносливости голосовых связок. Избивающие траву хвосты.

Молодая сорока слетела под дерево. Уши обоих бойцов автономно, вне зависимости от остального организма, синхронно изменили угол наклона. Но выдержка их не подвела. Какая-то птичка не могла смутить громогласных самураев. Ну, потом потихоньку, полегоньку крики начали затихать. Прошла еще пара минут. Взгляды расфокусировались. Еще минута. Головы отвернулись друг от друга. И, наконец, облегченный вздох. И расход.

Обязательный весенний ритуал был достойно соблюден.

22. Амбассадоры. Мужчины и женщины

Серьезная тема будет уравновешена легковесной формой, близкой к потоку сознания. Ну, как я его понимаю и принимаю. Стать спонтанным, как северный абориген тундры, я не могу. То есть, что вижу, – о том пою, это не про меня. Я бы и спел, но мешают две вещи. А именно, отсутствие слуха и неодолимая потребность делать выводы из наблюдений.

Поехали. Проковыриваем прутиком глину у заводи, пускаем ручеек.

Услышал на сайте дискуссию о Каганове, как об авторе. Решил освежить в памяти творчество автора. Ну, оказалось, не освежать надо. А, скорее, освежовывать. Шутка.

Иду по улице, включив на удачу случайный рассказ. Выпадает "Антимизогинный двигатель". Как раз про радикальное решение вопроса М и Жо. О том, что двигатель ракеты работает исключительно на гневе женщин в отношении давно покинувших этот мир мужчин. Ну а потом робот-андроид на борту в теле мужчины наводит шороху. Приключения. Он спасает всех. А после за невинную шутку в адрес экипажа он оказывается за бортом. В вакууме.

Мир моментально откликается, по меткому замечанию О. Уайльда, пытаясь подражать искусству.

Из потрепанного авто у обочины выходят двое. Она миниатюрная брюнетка, очень приятной внешности. Он, – худощавый и высокий парень бритый и с тату.

"Зая!", – окликает бритый. Зая пилит вперед, как британской фрегат, владыка морей. Гордо выдерживая курс, убрав тангаж и не допуская рыскания курносого форштевня более, чем на один-два градуса.

"Зая, зая", – раздается глас вопиющего в пустыне. Зая, не снижая тактико-технических характеристик. чохает по тротуару, игнорируя акустику. Парень тремя прыжками догоняет спутницу. Стремителен, как гепард, и бесшумен, как сова в ночи.

"Зая!" – гаркает на ухо избраннице так, что кажется сигналка на тойоте срабатывает.

"Ты дурак!?"

И в ответ логически-невинное:

"Ну ты ж не слышишь!"

А я иду дальше. В памяти почему-то всплывает другой случай. Я смотрю из окна маршрутки на осенний газон. По нему ветер переметает пожухшие листья. Газон очень широкий и длинный. Он отделяет тротуар от железнодорожной линии. Может и не газон вовсе, а другое слово для него есть. Но я не знаю его.

На траве, как на сцене, разыгрывается спектакль. Действующие лица все те же. Он и Она. На сей раз парень прогоняет от себя девушку. Он напоминает волка из "Ну, погоди". Сильно сутулый, небрежный весь, сигарета во рту. А еще он сильно пьян и ведет себя безобразно. Толкает в лицо ладонью девушку, отчего та едва не опрокидывается, отступая. Кричит что-то обидное, судя по жестам и мимике. А она все лезет и лезет вперед, с решимостью отчаяния. Девушка вызывающе некрасива. И она это знает, я думаю. И это ее выбор, ее безнадежная схватка за свое призрачное и искривленное женское счастье. Ее космическая битва.

Рассказ в наушнике завершается. И я слышу двух девчонок, идущих навстречу. Они оживленно обсуждают что-то. Одна подносит смартфон ко рту, как шоколадку.

"Что такое "амбассадор", Алиса?"

Алиса объясняет, что это представитель. А я воспринимаю реплику, как еще один отклик мира на мои мысли.

Представитель. Вот кто мы каждый раз для противоположного пола в отношениях. Полномочный и чрезвычайный представитель. На котором лежит вся полнота ответственности. Потому что с каждым расставанием, с каждым разочарованием в нашем чудесном "граде на холме", к которому мы так стремимся, гаснет часть огней. Раз, – и скрылась из виду улица. Два, – и нет проспекта. Три, – и весь город потонул во мраке, став вотчиной холодной мглы.

И что теперь делать? Куда стремиться? Как? И, главное, зачем? Из темноты во тьму?

Вот так как-то, мои безымянные волки и анонимные заи.

Амбассадоры.

23. Меня проглотил носорог

Меня проглотил носорог. Это сон мне такой приснился. Только что. Вот я и записываю его, чтобы пересказать вам. Без утайки, слово в слово, ей-богу!

Иду я, значит, вдоль забора местной автобазы. Домой, стало быть, возвращаюсь. Наверное. Не уверен, потому как раннее утро на дворе, народу кругом никого. И иду я в противоположном от дома направлении. Но да ладно, не суть. Суть — за забором. Что, думаете, знаете, что там? А вернее, кто? Ни фига… Не носорог. Пока еще нет. Время главного антагониста по сюжету еще не пришло. Там две пятнистые, крупные, породистые, черно-белые коровы. Мирно перебирают копытами по асфальту, но не пасутся. Да и как им пастись на асфальте-то?

Их, коров, то есть, спугнуло что-то. И они в естественной хаотичной последовательности покинули базу посредством широко распахнутых ворот. Покинули легкой, слегка ленивой рысцой и устремились на соседнюю улицу. Улицу, образованную частными домами, под номером четыре, проходящую на всех официальных картах города. Я-то сам в частном секторе живу, на параллельной улице с номером пять. А название порядковых улиц я вам не скажу. А то чаю попить придете. Без приглашения. А меня дома нет. Нехорошо получится.

Меж тем я свернул на ту же улицу. За коровами. Чего ж мне коров бояться? Они — животные полезные. И красивые даже бывают. Локально. Пригляделся… и сомнение меня взяло. А может, это быки? Ведь в таком разе совсем иной коленкор получается! Бык — он скотина, конечно, тоже нужная. Но вот совсем не с той стороны, что корова. Не говоря уже о прочем. Но тут перед животными образовалось препятствие — в виде разворачивающегося посреди проезжей части неспешно, словно большой противолодочный крейсер, авто. Машина имела форму удлиненного пикапа и глубокий темно-синий окрас кузова. И да, я знаю, что цветные сны часто являются признаком шизофрении. Не перебивайте, пожалуйста. В моей голове и без вас тесно.

Коровы шуганулись от авто. Вот только это уже были не коровы. И даже не быки. А два традиционных серых ОГРОМНЕЙШИХ носорога! (Почти таких же гигантских, какими их рисуют — почему-то — в некоторых голливудских фильмах. Будто натурального африканского размера и так недостаточно! Не будем упоминать, что это за киношедевры. Хотя один из них в названии имеет круглое числительное и носит гордое звание «блокбастер».)

Как животные так ловко перекинулись, я не знаю. И не такое в жизни случается. Змея, например, меняет кожу. Червячок превращается в бабочку. Женщина за секунду из Ивановой становится Икрянистово-Наговицыной. Да-да, я лично был свидетелем подобных феноменов, не спорьте!

Носороги тем временем разделились. Не вдоль. И не поперек. А на один плюс один. Дальний так и остался разнообразить линию горизонта. А ближний затрусил ко мне. Причем безобидная трусца (если бывает таковая у бронированного чудовища с острым рогом, превышающим мой рост) как-то сама собой переросла в череду почти ритуального ритма агрессивных разгонов и приостановок. Понятно, что ничем хорошим для меня подобный зоологический паттерн окончиться не мог. Ни при каком раскладе. Но я, проигнорировав ближайший невысокий забор, способный при некоторой доле везения стать путем спасения, отчего-то решил проявить неуместную в данной конкретной ситуации мужественность. И принял боевую стойку волшебника. В духе «Ты не пройдешь!». Ну, вы понимаете, о чем я. Если нет, то о чем вообще можно говорить с человеком, не удосужившимся хотя бы одним глазком глянуть на приключения хоббитов, другим отслеживая борьбу за независимость непримиримых спартанцев?

Так вот, последнюю, финишную остановку носорог сделал у моих ног. Он с любопытством, оценивающе уставился на меня, отведя в сторону рог. А я уставился на него. Хотя отводить в сторону мне было решительно нечего.

И тут, показав себя достойным оппонентом в дуэли взглядов, я решил, что угроза практически миновала. Зрительный контакт установлен. Осталось закрепить достигнутый успех контактом тактильным. Ну, я и хлопнул дружески, ласково, носорога по нижней губе. Ладошкой. Уточняю, а то знаю… Надумаете еще… всякого.

Ребята, кто бы мог подумать… но это было ошибкой! Если вы встретите носорога… нос к носу, если очень не повезет в личной жизни — рог к рогу, не повторяйте мой печальный опыт!

Мерзавец проглотил меня! Моей предпоследней мыслью была: «Что я скажу маме?» — «Мама, ты не поверишь, отошел на пять минут на соседнюю улицу, и там меня попытался проглотить носорог!?» Так он и не пытается. Он уже проглатывает. И рассказать маме, куда это я запропастился, будет некому. Жители четвертой улицы еще спят, темно-синий пикап уже уехал. Я провалился внутрь носорога по шею. Сознание тут же нарисовало мультик со схематичным изображением кишечника монстра. Он был очень длинным. И совсем тонким. Последнее обстоятельство, видимо, пробудило мою рациональную половину. Та, покачав все еще торчащей снаружи головой, вынесла вердикт: «Это так не работает!» — и избавила нас со второй, иррациональной половиной, от участи быть поглощенными хтоническим чудовищем. А заодно и ото сна. Потому я не сплю сейчас тихо на простыне, прикрывшись одеялком для тепла и надежности, а строчу сей незамысловатый опус. Не благодарите.

Вот так-то. Крепкого вам сна. Хорошего настроения. Верных спутников. И поменьше поводов для отчаянных подвигов.

24.Юмор. Теперь это твоя проблема

1.

Был у меня один клиент, по мере нашего общения за годы выросший от прораба до директора, а затем и до владельца небольшой строительной фирмы. Закупал материалы для отделочных работ он с завидной регулярностью. Отношения у нас сложились хорошие. Не скажу дружеские, но вполне теплые, можно сказать, доверительные. Вот однажды заходит он в наш офис, а глаза чего-то такие... Не то чтоб печальные, но с затаенной грустинкой. Вздыхает так глубоко...

– Саш, у меня проблема.

– Что такое, Илья Сергеевич? Долги? Сроки горят?

– Да не... Мама ремонт в квартире у себя затеяла...

Я поверхностно знаком с его мамой. Наблюдал издалека за ее выбором колера краски. Она из тех женщин, для которых дилемма между светло-коричневым и светло-светло-коричневым носит космический, на грани возможностей рационального мышления, характер. Разрешается она обязательно при участии привлеченных экспертов со стороны. В количестве не менее трех персон. После четырехкратно перерешивается в уме в пользу проигравшей позиции. И, по пути домой, вдруг приходит осознание фатальности произошедшей ошибки. Машина разворачивается у самой калитки. И мчит женщину обратно. Обменивать краску, в магазин.

Я сочувственно киваю.

– Понимаю тебя, Илья Сергеевич. Проблема...

– Не совсем...

Грустинки в глазах сменяются искорками-икринками. Они так и сыплются с хвостов озорно дробящих джигу-дрыгу чертиков. Чую, сейчас наступит стадия головастиков, вылупившихся из наметанной икры. И, точно:

– Дело в том, – театральная пауза,– что теперь это твоя проблема! Заходи, мама! Знакомься... Это – Макс!

2.

У моего начальника дочь детсадовского возраста. По традиции, мужчина не так много времени проводит в семье, отдаваясь сполна работе. Классика, одним словом. Случается так, что супруге по неотложным делам необходимо уехать. И дочку взять с собой нет никакой возможности. Поэтому ангелочек с бантиками бережно передается поутру в заботливые папины руки. С сопроводительными документами в виде вороха инструкций и наставлений на все возможные неожиданности, могущие случиться в течении двух суток.

И вот, дочка благополучно следует в садик и столь же безупречно забирается из оного в отведенное для воспитанных родителей время. Наступает пора ужина. И тут папа понимает, что за всеми хлопотами жена как-то упустила из виду вопрос резерва питания. Так как он по природе своей от кулинарии далек, то, вспомнив свое пионерское детство в загородном лагере, мужчина сооружает вполне себе приличный триплет из спагетти, консервированного зеленого горошка и сосиски. Дочка с сомнением крутит скукожившейся в процессе отваривания мясной продукт. Этим ее общение с ужином и ограничивается.

Папа озадачен.

– Дочь, ты чего? В садике же ты кушаешь такие же сардельки?

Но окончательно он выпадает в осадок после решительного и категоричного рубленного ответа ангелочка в бантиках:

– Нет, папа! В садике нас такой хе..той не кормят!

3.

Из рассказа зам.директора, вернувшегося из командировки. Командировка была в Германию, на завод по производству качественной, немецкой, само собой, плитки для подвесных потолков. В состав диппредставительства от нашей стороны входили трое: Он, директор и владелец фирмы.

– Что, Петр Владимирович, больше всего запомнилось?

– Роуминг, который я забыл отключить, – хмурится начальство.

– Роуминг?

– Ну да, – серебристый телефончик последней (на тот момент) модели приводится во вращение на полированной плоскости стола, – я галочку забыл снять автоматического обновления. Наобновлялся, сволочь, на двенадцать тысяч за сутки!

– А еще что?

– Фантастически реактивное падение по карьерной лестнице.

Я иногда не могу понять, шутит мой босс (два высших образования, преподает заочникам в институте) или нет.

– Это как? Когда? Где?

– Да в аэропорту. Сразу по прилету в неметчину. Два господина вперед ушли. С документами, налегке. А на меня все чемоданы, сумки и пакеты свалили. Иду, навьюченный, как верблюд, за ними. А встречающие немцы языками цокают:

– Какая крутая фирма! С собственным носильщиком прибыли!

Глава 25. На исповеди

На исповеди

Вспомнилось тут... У меня что с медициной, что с религией отношения складывались отчего-то... своеобразные. С первой, - то хирург на час задержится, потому что у него в колено вступило. То у девушки дерматолога замечаю под беретом следы хронического кожного раздражения. Ребята, а я-то к вам, в целом, по тем же поводам заявился. Ирония судьбы просто. Со священниками та же петрушка. Я редко бываю в храмах. Что в юности, что сейчас. И вот помню в молодости зашел. И к исповеди попал. А тогда был период, я совсем не выпивал. Не курил никогда. С отца пример взял и придерживался. И вообще тем годом вёл весьма позитивный образ жизни. Священник , мой ровесник почти, начинает перечислять, а я на все его "греховные " вопросы все ""нет"' и " нет". И "нет". Причем от чистого сердца, так сказать. Он останавливается. С прищуром так смотрит на меня. Ну, этот знаменитый взгляд солдата на вошь, который хорошо знаком каждому соотечественнику. И цедит так, с сарказмом: ,, чё, святой что-ли? " Видно, со смирением у отца-исповедника, как и у меня... Тоже не очень.