Mock Fiction

∞

Взгляд плыл. Сознание терялось само в себе. Это была боль, что отпечаталась на самом мышлении, она отравляла каждую секунду бытия. Это было сломанное тело, сломанный рассудок, что агонизировал, дожидаясь своего последнего часа. Её пожелтевшие руки едва подрагивали, отвисшая, словно бы в удивлении, скользкая от рвоты челюсть обнажала рот с несколькими вырванными зубами. Глаза с сетью лопнувших капилляров, напоминали старую, потрескавшуюся штукатурку, выцветший белок в глазницах почти не блестел, а взгляд, точнее то, что от него осталось, бессильно, опустился куда-то вбок там и замерев.

Здесь было холодно, в звонком мраке это изуродованное тело оставалось словно бы главным героем театра одного актера, те блеклые лучи желтых ржавых ламп что еще горели, выделяли истерзанную фигуру, подчеркивали каждый шрам и зарубку на её коже. Это была гротескная пародия на молодую девушку - истерзанная, покалеченная до абсурда, повисшая на крюках, что цеплялись за кожу её спины. Её бедра и ноги были выдвинуты вперед, на них не осталось живого места - сотни мелких порезов, шипов роз, вогнанных под кожу, коричневых пятен корки от ожогов украшали истерзанное мясо на костях. А следом, поднимаясь выше, можно было увидеть длинный отвисающий пласт плоти. Скорее это была даже только кожа, филигранно соскабленная с тела. Ведь там, где у человека должен был быть живот у бедного существа, подвешенного за его cобственную кожу, виднелось страшное месиво. Запекшиеся внутренности виднелись в желтом свете ламп, они умеренно блестели, точно фарфор, ведь раны успели несколько подсохнуть. От паха до ребер, огромный пласт кожи был отрезан от тела и теперь отвисал вперед.

Казалось, существо, которое повисло в немой сцене не могло быть живым, но оно было живым. Подумать только, насколько хрупкий человеческий организм и как в конце концов легко он может лишится жизни, однако только не в этой комнате. Кто-то или что-то умеренно оставило девушку живой, дал времени поглощать её тело, боли - поглощать её рассудок. И теперь раны гноились, они ныли и терзали болью, что должно быть, стала теперь для неё всем, что осталось от неё, как от человека. Но эта мука была лишь сигналом тела, что оповещало о своей работоспособности. Нет, источник настоящей пытки был прямо перед ней - огромное, высокое зеркало, от стены до стены, от пола до потолка. Чистое, протертое до идеального блеска, оно давало ей увидеть то, как она выглядела. И рассудок, этот монстр, скованный размером её маленькой черепной коробки - вот что уничтожало её как человека. Ведь раны вспыхивали жутким невидимым пламенем, когда девушка смотрела на них, а не смотреть не получалось. Мышцы глаз не слушались, она была иссушена, едва ли способна что-то ощущать, но глаза каким-то образом все еще работали. И секунды продлевались вечность, ведь крик от нечеловеческой боли застревал, будто таракан в пересохшей глотке, он царапал её внутренности и волны боли разносились по телу, по рассудку, который не мог увидеть больше ничего. Только живот, кожу, повисшую на небольшой полоске, которая все еще соединяла её с телом. Но смерть не приходила. Не приходила никак и казалось, она здесь уже годы, только лишь желтый гной сочащийся из ран мог сказать, что это прошло какое-то время.

Внезапно, где-то послышался шум. Существо, подвешенное на цепях оставалось неподвижным. А шум приближался, безмолвно сотрясая царивший в комнате мрачный покой. Стали слышны другие звуки, куда более пронзительные. Чьи-то маленькие лапки заскребли по голому бетону. Это всегда предвещало только одно. Шум превратился в раскатистые шаги. А следом, в стене из проржавевшего железа появилась щель из света. Там же появилась стройная фигура. С походкой, достойной короля, в пошитом под заказ пиджаке и с тёмным (В КЛЕТОЧКУ) галстуком, размеренно выстукивая каблуками, он начал спускаться вниз. Загноившиеся глаза жертвы не могли даже сместиться, чтобы заметить своего мучителя. И не хотели. Лучше было смотреть на собственные увечья, чем встретиться с его холодным волчьим взглядом. А он продолжал спускаться. Его густые брови играли, глаза мерцали огоньками. Он шел, пуская за собой густую, материальную тень. Что-то неведомое пряталось там, двигаясь только тогда, когда стучали каблуки хозяина, оттого двигаясь беззвучно, незаметно. Но она знала, что оно там. Она чувствовала это и все то, что осталось от неё как от человека, сейчас сжималось в тугой ком.

Её хозяин уселся в красное бархатное кресло, специально подготовленное для такого сидения. Перед ним стоял стол из чёрного ореха. Он медленно поднял сначала одну ногу, потом вторую и медленно положил их на деревянную поверхность. Следом его руки вальяжно выдвинули один из ящиков и достали оттуда бутылку и рюмку. В абсолютной тишине, коричневая жидкость полилась в дорогой сосуд. Аристократические пальцы поднесли рюмку к носу, человек звучно вдохнул аромат.

- М... Детское шампанское... - его хищный взгляд мимолетно изучил бутылку. - С черепашками ниндзя на упаковке.

Для него девушка выглядела прекрасно. Гной сочился к её изуродованным ногам. А её взгляд. У него была нежность первого весеннего подснежника. Совершенность. В непорочности. Парень отпил глоток с рюмки, наслаждаясь им во всей мере, не в силах не улыбнутся.

- Андрей... - он пробормотал это совсем расслаблено.

Тут же, тёмные тени за его спиной начали шевелится. Человеческие пальцы застучали по холодному полу, заползали по стенам. Руки, облаченные в чёрный латекс поднялись у левой стороны стола. Короткое, будто иссохшее человеческое туловище на восьми руках венчалось маленькой лысой головой. Оно было полностью облачено в облегающий костюм, только полоска губ и подбородка выглядывала наружу. Там была видна серая, мертвая кожа, плотно натянутая на кости. Хозяин положил свою руку существу на лоб и начал водить по нему.

- Я сегодня устал... Так что можешь повеселится с ней сам, - скучающим тоном добавил парень. - Если ты сможешь вырвать из её шейки крик...

Безупречное лицо парня начала разрывать широкая улыбка, чьи границы с каждой секундой все увеличивались и увеличивались. И в тот же момент, по центру этого дьявольского оскала, из десен начали выдвигаться два огромных кротовых клыка.

- Я позволю тебе её съесть.

После завершающих слов, полоска рта Андрея задрожала, затряслась, а следом рот начал расширяться, растягиваться вниз непропорционально далеко, до самой груди. Там же, внутри этой бездонной пасти, появились острые и тонкие как иглы зубы.

- Да-а... - прохрипела тварь, подрагивая и вибрируя.

- Ну-ну... Давай, - хозяин шлепнул существо по латексному затылку. - Развлекай меня.

Существо дёрнулось и тут же поползло к остаткам девушки. Тогда и там, где жизни быть уже не должно было, она забурлила. Ноги изувеченной жертвы начали дрожать, трястись. Хотя её взгляд оставался неподвижным, тело помнило, кто приносит боль. И двигалось по собственной воле. Её ноги задрожали, от этих движений крючья тоже зашевелились и слабый звон цепей поприветствовал Андрея.

Беспомощность. Непорочность. Совершенство. Силуэт голубоглазого парня едва шевелился посреди теней. Тьма. Звон цепей. Страх. Власть. Вот оно, то удовольствие, которое доступно только человеку, только разумному существу. И вот, длинные пальцы Андрея подкрадываются к лужице крови и гноя, но внезапно останавливаются.

Какой-то шум раздался сверху. Грузный, тяжелый. Хозяин резко дернулся и подпер подбородок.

- Ну и что это такое? Я что, зря копал бункер так глубоко?

Вместо ответа на этот вопрос, с потолка посыпалась пыль, а следом, железная решетка упала прямо на Андрея. Рот существа снова начал быстро увеличиваться в размерах, оно зашипело и завибрировало. Однако его хрип закончился, когда на него приземлился сравнительно массивный каблук, по крайней мере, для тридцать шестого размера. В столбе пыли появилась человеческая фигура.

- Кхе... И кому в голову взбрело копать настолько глубокий бункер... - пробормотал хриплый девичий голос между приступами кашля.

- Как это кому?! - возмутился хозяин. - Мне!

- Ну и дыра... - пробормотала появившаяся девушка.

Голубоглазый парень начал задыхаться.

- Ты... Ты называешь это дырой? Да откуда ты вообще знаешь? Да тут... Да это... Эклектика!

- Ну а это судя по всему гаргулья - в пыли, которая начала медленно садится вниз, стоя на Андрее, который трясся в конвульсиях, силуэт девушки кивнул на подрагивающую фигуру, подвешенную на цепях.

- Очень остроумно. Вообще-то я говорил про барель...

- Извини, но я люблю готику. Классическую.

- Да ты... Да ты! - парень молниеносно выхватил пистолет и уложил новоприбывшую. - Да я! Да я родился в детдоме! Ты... Ты оскорбляешь мое разбитое сердце... И вообще... И вообще, кто ты такая?

- Я... Кхе... Лена, - прокряхтела лежащая на полу. Последовала пауза.

- Хм... А я Джейкоб... Детка, - в голосе горы мышц и мужественности снова слышалась улыбка.

- Очень приятно, - девушка схватилась руками за стол и медленно с помощью него поднялась. Андрей перестал агонизировать и размяк. За спиной у любительницы готики оказался массивный для её размеров чехол от гитары.

- Что, цыпочка сама зашла ко мне в норку... Хм...

- Я эстрадный музыкант, - монотонно пробормотала цыпочка.

- А... Музыкант?

- Эстрадный.

- Ты здесь, чтобы дать сольный концерт?

- Как ты угадал?

- Музыка всегда была для меня вещью, которая терзала мое прошлое, - начал бормотать парень. Девушка, будто не слыша принялась расстегивать гитарный чехол. - Всю ту боль, которую я вытерпел. Струна дрожит и сердцу легче, так? Подожди, это же электрогитара?

- Она самая, - пробубнила девочка не поднимая глаз. - В строе соль диез.

Парень снова схватился за пистолет и поднялся.

- Ты хочешь играть выше чем Моцарт?

- Да. Я же гот, - в этот момент гитара покинула чехол и оказалось, что на её левой стороне находится огромное лезвие, в объятиях пышных металлических крыльев. Да и в целом, вся гитара была отнюдь не из дерева.

Пистолет в руках голубоглазого красавца выстрелил, но пуля врезалась прямиком в гитару. Лезвие музыкального оружия обрубило парню обе руки и снова поднялось в исходную позицию. Девушка сдула длинные волосы, которые закрыли ей обзор.

Чёрная жидкость полилась из обрубков, а существо перед эстрадным музыкантом зашипело, закричало. Порвался пиджак, в стороны разлетелись штаны. Два кротовых клыка полезли наружу и в какой-то момент, тварь начала напоминать безрукого моржа. Она раздувалась, увеличивалась в размерах, процессы обмена веществ проходили с сумасшедшей скоростью и младенческая кожа на обрубках рук бывшего парня старилась за мгновение и опадала вниз мертвыми комками, а на их месте уже появлялись новые и новые клетки, что так же быстро старели, умирали и снова рождались.

Однако девушка с гитаротопором не желала смотреть на то, как существо перед ней обретает свою конечную форму, следовательно, её оружие начало разить противника, раз за разом отламывая от неё новые конечности и новые куски. Антропоморфный крот, который успел лишится ног, рук и ушей упал на пол и завизжал.

Тут же где-то из других дверей послышался топот ног, лай собак.

- Убейте! Убейте её! Сожгите её заживо! - завыло существо, однако его вой прервался, когда тяжелое лезвие отрубило ему шею.

На миг, все стало немного тише. Кто бы не кричал за бетонными стенами, он все еще преодолевал расстояние до непримечательной камеры и было немного времени. Явившаяся девушка тут же обнаружила рюмку с жидкостью. Она принюхалась.

- М... Детское шампанское... - следом её взгляд скользнул к бутылке. - С черепашками ниндзя...

Воительница осушила рюмку и налила себе еще. Однако внезапно, почувствовала на своей спине чей-то иссушенный взгляд.

- Боже, почему всегда с такими трешовыми подробностями, - топорогитаристка нагнулась на согнутых коленях к полу, брезгливо подобрала пистолет крототвари и не глядя пристрелила подвешенную на цепях жертву.

В этот самый миг в комнату ворвались. С потолка посыпалась штукатурка. Доберманы, мордовороты с штурмовыми винтовками, как ни странно, все ангельской внешности и с татуировками, ненадолго замерли у порога, а следом помчались вперед на одинокого ребенка. Девушка тоже перехватила свое оружие. Её мышцы, видавшие сотню пробоин, порезов и разрывов, снова напряглись и устремили возмездие навстречу к противнику. Который раз. Который день. Когда она просыпалась в этом издевательстве.

Исток

Ты когда-нибудь просыпался с мыслью о том, что ты не хотел бы проснутся?

Еще до того, как мои глаза открылись, еще до того, как я вспомнила, кто я и где я нахожусь, в моей голове уже были слова: "Я не хочу продолжать дышать".

Это не была секундная глупость, порожденная горечью неудачи, это не был вывод, которому предшествовала долгая цепочка логических размышлений, это не был каприз настроения, что внезапно сжал сердце серебряной рукой печали, нет. У меня не было времени, чтобы почувствовать что-то, тем более, у меня не было времени, чтобы породить какую-либо мысль. И все же, когда я проснулась, мое подсознание сказало мне: "Я не хочу продолжать дышать".

Гудение будильника в руке начало возвращать меня в настоящий мир. За те несколько секунд, которые мой мозг вспоминал, что происходит, я осталась со словами, созданными мною же наедине. Тогда я была словно агнец, глядящий на блестящее лезвие ритуального кинжала. Во мне был только страх и отчаяние, ведь я предала саму себя и была так же собой предана. Я расстреляла свой категорический императив и его кровь, оставшаяся на стене, будто мунковский "Крик" зажгла мировое сообщество моей души негодованием и буйством. Но это длилось недолго. Прошло немногим менее секунды и в мой разум, звеня цепями на своих кандалах, скованные одной цепью, сонливо поплелись мелочные утренние мысли, которых погоняли пухлые представители нужд и обязательств.

Мое тело давным-давно заучило нужные действия и мне трудно было ухватиться за хвост времени - так быстро оно текло. Поставившая свою жизнь на режим "автопилот", я снова прозрела только когда уже успела привести себя в порядок и одеться. Теперь, я стояла посреди своей комнаты и смотрела за окно.

Сияние восходящего солнца было подобно своим цветом кислотной сепии, или бронзе, тут уж как посмотреть. Невидимая звезда разлила вокруг океаны желтого света и сквозь него едва были видны очертания соседних зданий и чёрные клочки облаков, что беззвучно парили над поверхностью. Раскатистый гул привлек мое внимание и я заметила, как "Станция IV" открыла свои прямоугольные ячейки, выпустив мириады крохотных чёрных теней. Кто-то говорил, что это были боевые машины-хищники, выискивающие мятежников, кто-то же утверждал, что это были простые птицы.

Сама "Станция IV" была колоссальной структурой, этот огромный четырёхугольник завис над поверхностью на высоте в несколько километров и сам по себе, он был величиной в целый город. Когда его контейнеры открылись, силуэт монолитной чёрной фигуры обзавелся ребрами и зубцами. Однако солнце, выжигающее поверхность "Станции IV" все равно делало очертания летающей платформы едва различимыми. Казалось, рука самого бога, монументальная и вечная, нависла своей тенью над городом. Она вселяла страх в людей с мятежной мыслью и спокойствие тем, что шли в новый день лишенными мыслей.

Металлических грохот новых раскрывающихся сот, разносящийся благодаря ветру на десятки километров, сменился птичьим криком. Эскадрилья ласточек, словно течение воздушной реки, пронеслась близ дома. Они, эти маленькие птицы, были точно как те далекие чёрные точки, что спускались со "Станции IV". Они были свободны, они были быстры.

Я не заметила, как мои руки взялись за края балкона и как я замерла, наблюдая за этим странным утренним пейзажем. В это время, мои мысли остановились на ласточках. Да, если бы какая-то судьба и устроила бы меня - то это судьба птицы.

Новый грохот со "Станции IV" заглушил крики ласточек. В этот момент, я опустила взгляд, ослепленный грузным светом солнца. Тогда, я увидела на полу балкона маленькую бардовую лужицу крови.

Мои нервы свело, а сердце замерло. Будто часовой механизм огромного Биг Бена, который по какому-то обстоятельству замер на месте, теперь мои чувства снова запульсировали и частым колокольным перезвоном мое дыхание и сердцебиение извещало меня о том, что я испугалась. Мои глаза забегали вокруг, в поисках того, кто мог бы оставить эту лужу и очень скоро, они виновницу нашли.

Маленькая птица, с длинными, острыми крыльями и перьями, покрасневшими от крови. Это была ласточка, все еще живая, но уже, видно, обреченная. Она смотрела на меня своим одним блестящим зорким глазом, что еще совсем недавно выискивал посреди ветра маленьких жучков и безошибочно направлял хищную птицу, навстречу к своей цели. Теперь же, этот взгляд блестел в лучах рассвета, хотя уже и весьма тускло. Но глубина этой маленькой чёрной бусинки, какая-то невыразимая и необъяснимая эмоция, которая могла появится только лишь в птичьем взгляде, заставила меня замереть. Там, в этой глянцевой тьме, в багровой крови вокруг, я внезапно увидела свое отражение, свои собственные глаза и они показались мне похожими на те, что были у умирающей ласточки.

- Лена? Ты там скоро? - послышался где-то позади голос матери.

- Я... Э... Мама, тут ласточка и она... - мои едва дрожащие руки заносились по сторонам и в ближайшие несколько секунд, я понеслась на кухню, минуя силуэт мамы.

- Какая еще ласточка? Лена, ты опоздаешь в школу.

- Да она... Она ранена, она... - в моих руках уже был веник и совок. На моих веках - слезы.

Я промчалась на балкон и склонилась над маленьким созданием, чье сердце выбивало свои последние ликующие удары, вздувая грудную клетку птицы.

- Прости меня, моя хорошая... Все очень скоро станет хорошо... - приговаривала я, пытаясь как можно осторожнее сгрести птичку.

- Какая еще ласточка? - шаги известили о ком-то, вошедшем в мою комнату. - О боже... Лена, не трогай её! Она может быть заразной.

- Прости.. Я не могу ничего сделать, чтобы тебе стало легче, - я бормотала эти слова умирающей птице, думая, что она сможет меня понять. Однако все перемены, которые я могла заметить - это её на удивление человеческий взгляд, что внезапно стал кукольным и неживым.

- Дай сюда, - кто-то забрал у меня совок. - Лена, тебе в школу нужно идти. Я это уберу, а ты иди, хорошо?

На миг, мое сердце застыло в странной, грузной жалости и мои ватные руки обхватили мамину фигуру, я вжалась в неё, а на моих губах в большие теплые капли собрались соленые слёзы.

- Ну все, - услышала я ответ на немой вопрос в контральто, - такое случается. С этим ничего не поделать. Иди уже. Снова в школе будут ругать. Давай.

Я закивала, сморгнув новую волну слез. Отщелкали замки на дверях, отстучали мои каблуки, несущие меня по вереницам ступеней, сквозь этажи моего дома, а слезы высохли в холодном ветре улицы. Я не давала себе отчет, куда иду и что я делаю. Мой организм сам делал все, что от него требовалось. Я же все еще не могла поверить. Как... Страшно и смешно все это было.

Смешно, ведь я была человеком. А человек это существо, рожденное быть героем. Как во времена мамонтов и саблезубов, мать, сжимая дубовый кол в своих доисторических руках, смотрела на огромного льва без страха и сомнения, готовая убить и быть убитой, оберегая тихий детский плач, в уютной и далекой глубине пещеры, где умерла когда-то так же её собственная мать и матерь её матери. Как во времена пороха и раскатов пулеметных очередей, воздев клинок юнец, еще не научившийся брить бороду не разрезая себе кожу, бежал сквозь поле боя с именем родины на устах, ложась грудью на стволы ружей и умирая, не проронив и вздоха боли, продолжая после разговаривать со своей любимой где-то в тылу скромными и смущенными письмами, что доходили до неё еще спустя месяцы, после того как он погиб, на ночь шепча ей "Люблю. Вернусь к рождеству". Как же она, спустя все эти времена невзгод, что были преодолены стойкостью, волей к победе и скрежетом зубов, которые превозмогали боль и разочарование, упала до того, что смерть какой-то маленькой птицы стало в её жизни чем-то знаменательным? Это такие герои современности? Потомки тех, что против шторма, ветра и невзгоды, неслись на своей крепости и вере в сердце боли? Теперь это пресные, однообразные медузы, плетущиеся по своим пресным асфальтированным улицам. Мне нужно было бы еще сфотографировать бедное умирающее создание, запостить в инстаграм и тогда бы я, должно быть, сравнилась бы и с Жанной Д'Арк, ведь в беззаботном мире пластикового будущего найти очажок смерти, увидеть кровь - это уже было настоящим подвигом, достойным быть запомненным и рассказанным. Да. Вот тут уже становилось страшно.

Вокруг меня носились силуэты. Монолицые, моноголосые, они двигались куда-то, по своим делам. И насколько плохо все должно быть, если такое маленькое происшествие заставило меня почувствовать эмоций больше, чем за несколько дней, вместе взятых? Насколько мизерна тогда я, если это все, что могло сосредоточить мое внимание?

- И таким образом, в две тысячи шестьдесят третьем году, наша человеческая раса была объединена воедино и вступила в Харгийскую Сферу Сопроцветания. Наши покровители позаботились о том, чтобы в мире прекратился голод, войны и любые другие конфликты.

Жёлтый свет врезался в мое лицо и отражался от лакированной парты. Не знаю, сколько я провела в таком положении. Я даже не знаю, какой сейчас урок по счету.

- Извините. Можно ли сказать, что Земля была захвачена Харгийцами?

- Нет, Жизель. Слово "Захвачена" тут не уместно. Харгийцы не были завоевателями. Они пришли помочь нам.

- А как же тогда Семидневная война?

- Ох.. Жизель, Террористическая акция на севере, а не Семидневная война.

Они говорят про это, зная, что наши родители еще жили, когда все это происходило.

- Мы лежали с моей мамой, укрывшись за бетонной плита, - рассказывала моя мама. - Тогда пепел закрыл небо. Было очень холодно, дышать было почти невозможно. Еда очень быстро портилась из-за пепла, что носился вокруг. Мы лежали и дрожали, надеясь, что обнявшись покрепче, сможем немного согреться. Нам говорили, что НАТО пробьется в Юрмалу через море. Американские суперавианосцы вошли в балтийское море за три дня до того, как у нас закончилась вода. А потом маму убили центурионы. Суперавианосцы были потоплены. Еще помнится, я наблюдала, как вели пленных. Там были все. Беларусы, японцы, поляки, немцы, турки, австралийцы... Весь мир поднялся против захватчиков. Как рассказывали, остатки армий со всего мира собрались в Новой Зеландии. Она пала на седьмой день. Тогда я уже была в концентрационном лагере.

- Нет нет, это были боевики, организовавшие погромы на востоке мира. Тогда, они подорвали Эверест. Однако наши покровители вовремя смогли обезвредить их лидера и совершить суд над участниками преступлений.

Джомолунгма. Самая большая гора на нашей планете была разрезана наискось вражеским оружием. Словно обезглавленная шея короля, её останки все еще стоят на том месте, на котором стояли когда-то, окруженные меньшими горными пиками, посыпанными пеплом. Там засели повстанцы. Это было утро восьмого дня. Их было сто двадцать два человека. Харгийцы решили не тратить на них время. Все сто двадцать два человека были похоронены под пылью и пеплом. Когда огромный горный массив, массой и объемом в целый город, испарился от силы неведомого оружия. Теперь нам рассказывают, что это та горстка людей, что попросила убежища у природы и была той силой, которая разрубила Эверест пополам.

Мои глаза, подобно медленно катящимся каменным глыбам съехали на того человека, который рассказывал нам эту чушь. Тридцать восемь-десять. Номер нашего учителя. Её глаза поднялись, встретились с моими. Я не знала, каков был мой взгляд, но её взгляд был пустым. Она находилась в сознании и точно отдавала себе отчет о том, о чем рассказывает. Она сама жила в то время, когда вершилась эта, последняя независимая история человеческого вида. Но казалось, тридцать восемь-десять было плевать, что мы думаем о ней, что мы думаем про эти события. Кто знает, что успело произойти с ней до того, как она стала учителем, до того, как она зашла к нам в класс. Меня пугала не она, а я сама. Мое безразличие. Я просто пропускала эти слова сквозь себя, потому что все это казалось чем-то далеким, ушедшим, неясным. Я жила тут, сегодня, а не там, тридцать лет назад. И кошмар казался фикцией.

- А теперь, - Тридцать восемь-десять разорвала со мной зрительный контакт, - перейдем к более интересной теме.

Мой размытый взгляд не улавливал ничего определенного. Тёмные пятна, светлые пятна. Это и есть моя жизнь. Руки сжимали стакан. Я не знала, что было налито внутри. Играл джаз. Гитара и пианино играли слишком высоко, барабан давал слишком мало бочек. От этого музыка казалась приторной и била по ушам. Я не отдавала себе отчет о том, где я нахожусь. Должно быть, какой-то бар... Ресторан? Кафе? Какая к черту разница? Жизнь протекала сквозь меня, мне было все равно. И вот на это мне все равно не было. Я понимала. Мое равнодушие рано или поздно меня добьет. Пускай, болит у меня сердце, пускай мне тяжело с каждым новым днем снова открывать глаза, но ведь не пытаться отвлечься - это же уже слишком, так? Нужно бороться, или как?

Мои глаза сфокусировались. Вокруг в специальных подсвечниках горели яркие огни. Они контрастировали с чёрным лакированным дубом, из которого была сделана барная стойка. Музыка была живой. Я сидела в наушниках. Зачем я появилась здесь? Одинокая девушка в баре. Как романтично. Платит за себя сама, да и за других платила бы. Только вот кому бы её взять? Для молодых слишком умна, для старых слишком глупа. Может надо больше улыбаться? Серьезное лицо, чтоле...

Моя шея развернула чугунную голову обратно к стойке. Колени держали чехол от гитары. плечи содрогнулись, поднялись.

- Точно. Первая струна. Как всегда, - прошептали мои губы. Из кошелька выпала крупная купюра. Никогда больше сюда не вернусь, однажды можно их и порадовать. Зачем? Почувствовать себя более живой. Если только в этом могут помочь цветные бумажки.

Я шла по улице, что еще не сдалась под напором молодых сумерек. Холодная дымка. Полоски дыма из труб заводов. Тихо. Людей много, они идут к тебе, они идут от тебя, но только... Словно падающие листья. Вроде как все разные, однако такие далекие и неживые. Одинаковые лица, одинаковые глаза, одинаковая одежда. Столько кожаных курток в этом году. Все внезапно начали слушать рок? Совпадение? Тётя из телевизора сказала? Или может быть просто в магазинах перестали продавать что-то другое...

До музыкального магазина идти было прилично. В конце концов, музыка, безусловно вымирающее искусство в наше неспокойное время. Одно из самых быстро вымирающих. Если не считать, конечно архитектуры. Хоть музыкантов и архитекторов все больше, течений все меньше.

Наконец-то передо мной появилась нужная стеклянная дверь. Открыла. Музыкальный магазин. Три гитары и полтора фортепиано. А за стойкой стоит четырнадцатилетняя девка. Такие нынче стандарты. Чтоб никого не ущемить. Я продолжала двигаться на автопилоте.

- Добрый день, можно мне пожалуйста струну, - в этот момент за моей спиной кто-то звонко хлопнул дверью, - восемнадцатого калибра.

- К с-с-сожалению, - девка, как оказалось, еще и заикается. А платят ей, видимо, как и взрослому мужику. Ведь взрослые мужики вымерли. - У н-н-нас н-н-нет...

- Ей детка, - раздалось с моей спины, я решила не мешать.

Возле меня появилось огромное существо - человеком его назвать было трудно. С огромной, атласной грудью, только что стриженный в барбершопе, причем явно с использованием штангенциркуля и линейки, сверкающий ослепительно белой улыбкой. Голубоглазый парень. Наверное физиономии таких вот мышцемонстров клеят на обложки любовных романов. Элвис Пресли, мы все потеряли.

- Д-д-да? - пробубнила девушка за стойкой.

- Мне нужны презервативы. Я хочу презервативы. Усекла, детка? - в этот момент парень улыбнулся еще шире и из-под его верхней губы выскочили два длинных белых клыка.

Ах да, мы были порабощены. Харгийцев - наших хозяев, никто в глаза почти не видел. Говорят, они похожи на жуков. Однако дело в том, что Харгийцы состоят в союзе с другими расами. Одна из таких Альзевуаре - мало того, что скучные, ведь антропоморфные, так и еще немного умственно-отсталые. Но наша несчастная планета отошла именно им. Они настолько непримечательны, что даже группы крови у них те же самые, но вот только разноцветные глаза и два длинных клыка, как у кротов. Копирайт фри версия вампиров, видно. Поэтому их и называют, хозяевами-кротами, людьми-кротами... И права у них неограниченны. Но обычно они немного тупые, так что так получается, что неограниченностью прав не пользуются.

- Г-г-господин, - продолжила монотонно бубнить продавщица.

- Что "господин", детка, я четвертый час хожу по городу, по магазинам, где презервативы?

- Г-г-господин, - мне стало жалко этого альзевуара, ведь пока невозмутимое существо за стойкой довершит свою мысль - он успеет состарится, - я н-н-не знаю ч-ч-что такое п-п-п-п-презерватив.

Я молча пошла за струнами. Все равно, из всех трех человек, находящихся внутри этого цирка, я была самой компетентной в музыкальных инструментах.

- Оу, бейби, ты не знаешь, что такое "пре-зер-ва-тив", - магически притягательным голосом проговорил явившийся юноша.

Я умела не обращать внимание. Это часто раздражало людей. Чего только в мире не происходит. И чего только я сама уже успела повидать. Но такое, безусловно, впервые.

- Н-н-н-нет, не знаю, я же об-б-б-бычная девочка...

Восемнадцатый или двенадцатый калибр? Не слишком ли я стара уже для двенадцатого?

- Тогда пойдем, я покажу тебе... Мхе....

- Ну п-п-п-пойдем...

Когда я обернулась, магазин уже был пуст. Наверное, отличная возможность что-то украсть. Но я такого не хотела. За витринным стеклом я увидела этих двоих, идущих куда-то за угол магазина. Желая вернуть себе продавщицу, я последовала за ними без задней мысли. Эти придурки зашли буквально в двор здания, где находился музыкальная точка, а там, очень сподручным способом было достаточно темно. Я двинулась уже за едва различимыми во мраке фигурами, среди которых слышался какой-то диалог.

- Эй, девушка. Мне струны нужно пробить! Слышите?

В этот момент, во мраке, что создавался двумя стенами двух зданий, я обнаружила еще одного человека. Она стояла на коленях. Альзевуар и продавщица остановились, потому у меня получилось сократить дистанцию и расслышать то, о чем они говорят.

- Детка, вот видишь этого мальчика?

- Д-д-д-д-да... - сказала девушка.

На голову человека был надет мешок. Его руки были связаны.

- Я хотел задушить его презервативом. А теперь мне придется его пристрелить.

Я ощутила, что возможно нужно было таки взять двенадцатый, восемнадцатый и свалить, пока было не поздно. Однако время моих возможностей закончилось. Сухо хлопнул выстрел. Человек с мешком на голове упал на землю.

- О н-н-н-н-нет, я эт-т-т-т-то увидела, - почти без изменения в тоне своей речи сказала продавщица. - Я н-н-н-н-никому не расскажу.

Альзевуар смеялся. Размеренно и властно.

- Никому... Никогда... И ничего ты больше не расскажешь.

- Слышишь пес, - внезапно раздалось в лицо пришельцу, отчего последнее вытянулось. Я слишком поздно поняла, что голос принадлежал мне. Хотя, удивляться тут было нечему. Давались корни предков и часто в шторме жизни я становилась в первый ряд тех, кого в будущем назовут героями или безумцами. - Я струны не пробила.

- Ты чего?

- Нет п-п-п-правда, ты ч-ч-чего?

Я обернулась и обнаружила что продавщица тоже настроена против меня.

- В-в-в-в-вообще то, меня здесь х-х-х-хочет похитить красивый м-м-м-мальчик.

Теперь я обернулась на красивого мальчика.

- Что за бред... - пробормотали мои губы. Мое человеческое стремление спасти и сохранить внезапно разбилось на части.

Клацнул затвор пистолета. Чёрный ствол смотрел мне в глаза. Во что я ввязалась? Нет... Ввязалась я то в какой-то бредовый сюжет, но только вот ради чего? Мои губы дрожали. Однако рука, что сжимала пистолет не дрогнула. Мир поплыл и чёрная гуашь закрасила небо. Я видела себя словно бы со стороны, чувствовала, как мое тело опадает наземь. Дышать было трудно. И думать тоже. Быстро все то, что являлось моей личностью начало рушится от банального физического недомогания. Все дерзкие планы, громкие протесты, пронзительные мысли - все было прахом. Нет... Нет-нет-нет... Это же какой-то бред. Этого не могло произойти. В темнеющем взоре медленно проплыл образ заикающейся девки и её похитителя.

Мне все еще не верилось. Я все еще ничего не понимала. Однако реальность закончилась. И только теперь я поняла, насколько глупыми и мелочными были мои мысли. Если все может оборваться так быстро и легко, в один момент... К чему был мой протест? Когда само существование прекрасно одной лишь своей сутью? И все же, я лежала тут, в бездне, в пустоте.

- А ради чего? - услышала я откуда-то. Хотя не понимала, голос ли это был или биение моего сердца.

- Скажи, чего же ради, ты предала саму себя? И где в твоем бездонном взгляде, хотя бы искорка огня?

Не осознавая, где я нахожусь и что я делаю, однако, я ощутила, как мои ноги куда-то идут. Что-то тянуло меня назад. Серьезно тянуло. Идти было тяжело. Особенно учитывая, что я все еще не могла дышать.

- Ах, воздух здесь - рассветная зола. Он свеж, сиренью отливает его прекрасная волна.

Я хотела ответить что-то, но не могла. Я надавила, желая двинутся вперед, однако земля перед моими ногами становилась все круче и круче, лезть вперед было тяжело.

- Что, тоже хочешь испытать ты этот сладкий аромат? Или быть может мысля твоя вновь говорит тебе "Я не хочу дышать"?

Я свалилась на колени. Потом на четвереньки. Дальше. Дальше от этого голоса. Как угодно. На четвереньках, хоть ползком, но дальше. Цепи зазвенели на моей спине. А в легких расцветала боль. Яркая, горящая боль от асфиксии, которой не должно было быть.

- Что? Ты предана была рассудком своим, серым миром? О, как паршиво, как паршиво... Хотя, признаться мне плевать... А может радостно, как знать?

Мои ногти скользили по грязи, но я ползла. Медленно, едва передвигаясь, я продолжала двигаться вперед, хотя сил больше и не оставалось. Меня что-то тянуло назад, я чувствовала это. Прогнившая душа. И воля. Должно быть.

- Пылать геройством всегда знаменьем счастья было. Всегда но не сейчас. Герои больше не нужны нам. Посредственность же - в самый раз. Была бы ты идеальней, была бы ты попроще... Не нужно нам страданий и этой глупой, сырой мощи...

Чей-то каблук нажал на меня меж лопаток. Я закряхтела.

- Вот так, вот так! Ничтожество. Купайся ты в грязи. И одиночестве. Герои нам тут не нужны. И разум твой тебя отрекся и мир тебя терпел. Он твоей смертью мыслю свою грел. Вперед! Издохни! Испусти свой дух. Хватит тянутся пальцами бессильных рук. Сколько страдаешь ты уже? Неделю, год? С отрочества еще? О да, я знаю, что есть твой соль и хлеб. Безмолвное страдание. Немой протест.

Стон прорвался из моих несуществующих легких. Но я продолжала, продолжала, ползти ломая себе зубы. Словно перевернутый жук, словно беззубый волк, я ползла, ползла вперед.

- Покинута, непонята, стара. Хотя на вид, совсем ты молода. Но ведь ты не нужна! Уродство правит миром - уродство то есть красота. Не знание, не сила, а слабость! Слабость, нищета!

Чей-то каблук вдавил меня еще сильнее, слова вызывали внутри меня бучу. И все это вместе, словно бы шлепок новорожденному ребенку открыл мне легкие. Ненависть, боль и страдание, что я копила в своих мыслях на протяжении лет вырвалось.

- Заткнись! - заорала я на весь объем своей груди. Казалось, боль внутри меня разгорелась, вспыхнула еще сильнее и я в какой-то миг осознала, сколько же гнили накопилось там, внутри. Я кричала и кричала, так сильно, что в небе вспыхнул свет. Вскипело солнце, зашелестела листва, а когда мой голос осел, я очутила себя на холме из выцвелой, зеленой степной травы. А вверху, одиноко покосилась набок маленькое деревце серени. Так голос бездны желал мне этого?

- Так уже лучше... Горе ты мое. В конце концов и в крайней мере, хотя бы не скатилась ты на дно. К нему совсем недалеко.

Я посмотрела за свою спину и увидела, что холм, на котором я лежу, обрывался буквально в четырех метрах от меня. А внизу бурлило море черного цвета. Страшно, однако. Мои дрожащие руки подняли меня. Я начала карабкаться вверх к сирени. Я не чувствовала ничего больше, кроме горящей боли. Дышать все еще не могла. Как бы то ни было странно. И даже идти стало не легче, не то, чтобы снова заговорить. Однако медленно, а может быть и бесконечно вечно, я поднималась наверх и в конце концов поднялась. Надо мной, узорчатыми фигурами носились стаи птиц.

- То ласточки. Невинные подсолнухи небес. Им хорошо, я полагаю. Их мать то солнце, ветер их отец. Ты бы была хорошей птицей. В твоей груди так много боли и любви... Любить и жаловать шторма, скучать по ним в безветренные дни. Тебе по вкусу, это, правда, радость ты моя?

Я сдавлено кивнула, хотя не знала, кому и зачем кивала, ведь была здесь одна. Мои руки оперлись на сирень, чтобы было проще продолжать стоять. Однако дерево тут же наклонилось и начало ломаться. Тогда я отпрянула, бережно придерживая нежный ствол. Я так хотела вдохнуть аромат этого прекрасного фиолетового цвета. Но не могла. Не могла. Не могла.

Слезы покатились по моим щекам. Я снова упала на колени. Солнце начало гаснуть. Я так хотела снова дышать. Я так хотела снова просто быть, не важно как, не важно как ужасно или хорошо. Я плакала, плакала и плакала, а солнце к этому моменту успело закатиться почти что на край горизонта, хотя прошло, должно быть несколько минут. Голос замолчал. Пришли алжирские сумерки. Такие светлые, как мед и быстротечные, как мимолетная влюбленность.

Тогда я и обнаружила еще одну маленькую тёмную фигурку, лежащую на противоположном склоне холма, относительно того, с которого я начала взбираться. Шмыгнув носом, вытерев слезы я покарабкалась туда, к этому пришельцу.

- О господи, бедненькая... - прошептали мои уста снова.

Я подобралась ближе к лежащей фигурке. Размером она была с человека, однако вместо рук у неё были крылья, вместо ног - когти. Синие перья в полумраке отливали фиолетом. Кровь блестела на её белоснежных перьях груди.

- Бедная-бедная... Как же мне... Как же я могу тебе помочь...

Я снова начала плакать и в этот миг я посмотрела на её лицо. Это было лицо птицы, с острым ласточкиным клювом. Но её взгляд. Он был таким человеческим и таким уставшим... Я видела в этих огромных птичьих глазах саму себя, склонившуюся над антропоморфным существом. А эти глаза смотрели на меня по матерински, словно бы знали меня давным-давно, словно бы то, что я делала смешило её, как первые шаги сына смешат родителя. Я уже видела где-то этот взгляд.

- Нет... Пожалуйста, не умирай... Я не хочу, чтоб еще кто-то... - я всхлипнула. - Не хочу чтоб еще кто-то умирал. Хочу... Чтобы ты увидела эту красивую сирень.

Слезы с моего лица капали на окровавленную грудь существа. Его клюв же медленно расширился в тихой, мирной улыбке. Веки накатились на её огромный взгляд и птица тихо выдохнула в последний раз. Я свалилась ей не грудь и плакала, прижавшись к ней, все еще не чувствуя ничего, кроме боли в груди. Задыхаясь вечно, в этой пропасти. Я плакала. И плакала бы вечно, если бы внезапно не услышала игры. Гитарные струны играли А дельта 7 мажор перебором. Потом соль диез 7. А дальше, после этой красоты сваливались на мое мертвое сердце простой ми и до диез миноры. Мелодия продолжала меняться. Я подняла свою голову. От засохших слез и крови лицу было холодно.

Я посмотрела на сирень, под ней сидела фигура. Разодетая, дикозападно. С огромной шляпой, скрывающей лицо. Это она играла. Гитара, как ни странно была моей. Я снова начала карабкаться вверх. Поднялась.

- Эй... - пробормотала я.

Игра гитары не останавливалась.

- Тебе спокойнее теперь? Не плачет ли еще душа твоя? Уж очень скоро отвориться дверь. И сила вновь будет тебе нужна.

- Это был ты, - сказала я холоднее, чем прежде.

Лохмотья, скрывающие руки и ноги сдвинулись. Шляпа скрывающая лицо пришельца поднялась и на меня посмотрело два светящихся огня. Два огненных глаза. А лицо этого... Существа... Было человеческим, таким родным и близким. Но стоило было отвернуть взгляд в сторону, как оно тут же забывалось и вспомнить его снова было невозможно.

- Всегда был я. В твоих слезах, в твоих костях. Я созидал тебя. И строил волю в твоих снах. Но ты расслабилась. Ты умерла. Как и желала.

- Если я здесь, значит я здесь с какой-то целью.

- Что, быстро так желаешь ты познать всю истину, дитя? Смотри, все еще сумерки стоят. Струны гитары не порвались. К чему взывать нам к хору ангелов? Подумай лишь, лишилась ты от низменных оков! И что, бежать определилась?

- Ты мне противен. И это место тоже, - процедила я.

- Как и твой мир. Как серое и проклятое утро. Что за паршивый чумной пир? Ты холодна, бесчеловечна. Печаль терзает взгляд твой вечно. Даже сейчас, хотя здесь уже нечего терзать.

- Кто ты?

- Ха. Я? Один из многих, больше не скажу. Тебе я истину увы, не обнажу.

- С чего бы?

- Ибо обрушиться твоя стезя. Есть вещи, что до поры времени не стоит знать. Иначе горе разорвет тебя. Тебе не нужно меня понимать.

- Ну что ж. Судя по всему, ты что-то от меня хочешь.

- Безусловно. Иначе бы не вытащил тебя. Из бездны, что скрывает тьма.

- Выкладывай.

- Так просто? Что ж, твоя взяла.

Желтоглазая фигура встала и выпрямилась. Гитара умолкла.

- Скажи мне, ты хотела бы дышать? И снова погрузится в мерзость жизни? Кричать и плакать, и мечтать? И пресмыкаться на коленях, словно слизень?

- Хочу, - сказала я.

- Тогда есть сделка для тебя. Простая, обещающая мало. Только к утру седьмого она дня. Тебя от смерти защищает.

- Что?

- Ты ненавидела когда-то?

- Любила.

- Нет, не про это я хочу тебе сказать. Когда-то тебе мерзость случалось повидать? Невежество и бред, больного воображенья след.

- Вполне.

- Кому как мне не знать, как много ты протестовала... Что же... Раз судьба тебя связала. Мне в этом русле нечего скрывать. Ты будешь резать, убивать. Страдать.

Я обернулась на заходящее солнце.

- Ну конечно, что же еще.

- Гляди и слушай, чувствуй и смотри. В том мире, где тебе привычно обитать, есть существа проклятые одни, их не растил отец, их не рожала мать. Плоды воображенья и образы мученья. Они скитаются как призраки, средь утра. И поглощают душу из народа. Который их взлюбил побольше солнечного дня. Но это не твоя забота. Они плодятся и растут, страшней и хуже становясь. Тебе дано убить эту напасть.

- Я мало что понимаю.

- Так слушай, Лена, - голос существа стал значительно сильнее и громче. - Ты жить закончила, но все же проживешь. Еще семь дней, если сражаться ты начнешь. С невежеством и тленом. Срази ты демона, проснись тогда опять. Беги, погибни и тебе несдобровать. Семь дней и семь сволочей. Что травят мою душу. Которых я обрушу. В темную бездну. Здесь, в краях посреди пепельного моря.

- Сволочей? Что ж...

- Внимай мне, плачущая дева. Первый порок, которого убить тебе придется - уже тебе знаком. Он есть вампир, он крот-олигофрен. И тянет он к себе микроцефалов. Чтобы их пленить и с ними возлежать. Он глуп, но жертвы его более глупы. Однако остры их клыки и пистолеты. А потому я не отправлю и тебя без инструмента.

Рука существа подхватила мою электрогитару. Продолговатые пальцы коснулись грифа и он оброс железом. Следом, волна серебра двинулась вниз по грифу и разошлась по всему корпусу пышными ангельскими крыльями. С левой стороны появилось блестящее лезвие.

- Н-да.. Теперь на ней не поиграешь, - сказала я.

- Пускай и так, - существо бросило мне мой инструмент. Я его подхватила и для своей новой внушительной надстройки, он оказался потрясающе легким. - Но если вот его подвесить на ремнях... Вполне, с чего бы и не поиграть?

- Тебя это действительно волнует?

- Вполне, гитара эта нежная, точь в точь как и твоя душа. Но что уж там. Довольно. Слушай ты мои слова. С клинком, что создан в мире солнца и ветров, теперь ты можешь драться за любовь. За честь сознанья и за красоту. Вперед, с хоругвью на виду! Теперь исполнилось твое желанье. Желала быть героем? Плакать, умирать? Влюбляться, драться и мечтать? Что же, теперь все так, как ты мечтала.

Я крепче схватила свою гитару.

- Коль до заката завтрашнего дня, сраженными ошметками лежать. Порок-хозяин, царь вампиров будет. Тогда ты сможешь вновь дышать. И сладость ощущать от каждой прожитой минуты. Найдешь ты его там же, где нашла впервые. Не оплошай дитя. И пусть твой день будет счастливым. Поймешь ты больше, спустя время. Ну а теперь, вперед, сквозь тернии к верхам.

Существо внезапно двинулось ко мне, обхватило меня за плечи и поцеловало. Его горящие глаза смотрели мне в душу. В тот миг, как в мою глотку проникал колющий дым. И вот, вновь, казалось на секунду, я могу дышать. Однако следом я снова начала задыхаться. Теперь уже по настоящему. Так больно, так ужасно...

А следом моя рука завибрировала. Что же это было. Мои глаза открылись. И внезапно я вдохнула на полную грудь. В моей руке гудел будильник. А мой рассудок кричал, выл и визжал: "Как я хочу дышать! Как я хочу дышать!". И слезы полились по белой подушке.