Мистер Радуга

Глава 1

Понедельник

Какой прекрасный солнечный день. Я встал сегодня пораньше, ненамеренно, но все же чудесным образом получилось так, что я застиг еще косые лучи рассвета, теплым золотистым светом ласкающего мою комнату. Я потянулся, чувствуя приятное растяжение в теле и пошел завтракать.

Омлет походил на маленькое доброе солнышко или на картинку с рекламы, настолько хорошо он получился у меня. Даже есть его было немножечко жаль.

Позавтракав и отведав вкуснейшего кофе, я вышел на прогулку, ведь сегодня – выходной. Приятная утренняя свежая тень, как холодное одеяло летом, укутала меня. Изнутри распирало чувство свободы, из спины расправлялись крылья. Черная тенистая дорожка аллеи вела меня вперед. Деревья мягко шелестели, в голове звучала простенькая бодрящая мелодия. Навстречу, в сторону дома, степенно шел, наслаждаясь прохладой утра, сосед, уважаемый ветеран. Мы поприветствовали друг друга короткими поклонами, и я пошел купить свежих фруктов.

Приветливый загорелый продавец продал мне несколько яблок со скидкой, которые, на удивление, оказались отменного качества. Удача! Я даже съел одно. Хорошо. И замечательное утро стало идеальным.

Я ненадолго присел на лавочку, закрыл глаза и послушал журчащее пение птиц. Это утро… оно такое… прекрасное, даже я бы сказал, эталонное. На обратном пути домой я встретил соседку – милую женщину за сорок с очаровательной собачкой, похожей на кусочек белого облачка или сахарной ваты. Я поздоровался и пошел к себе. Дома открыл окна и сел читать. День прошел просто замечательно.

Вторник

Серое небо. Ни одного солнечного просвета. Как серое тяжелое ворсовое одеяло. Все на улице серое. Светло-серые бетонные короба многоквартирных домов; грязно-серые машины лениво ворочаются во дворах; темно-серый мокрый асфальт похож на старую каплю гудрона, покрытую трещинами; серые люди с постными лицами спешат на работу. Скорее всего, тоже серую. Удивляет, сколько серого может прятаться в окружающем мире. На окне тонкой пленкой скопилась пыль, но вытирать ее… нет. Желания нет.

Под потолком, между тонкими трещинами на всю длину комнаты, висела лампа без люстры. Тоже в пыли. Сил нет.

Мерно гудит холодильник. В воздухе тоже пыль. Пыль на книгах. Надо что-то делать… Ничего не хочется. Ску-у-у-кааа…

Среда

Погода со вчерашнего дня стала еще мрачнее, словно грозовое облако пыталось описаться, но неведомые силы запрещали ему это делать, и теперь это грузное, темно-серое одеяло заслоняло солнце. Тяжелый влажный воздух неприятно оседал в легких, прежде чем совершить там газообмен и выйти вон. Дома сидеть не хотелось, на улицу выходить неприятно, но мусор сам себя не вынесет.

Мусорный мешок неохотно завязался – та последняя коробка из-под молока оказалась лишней – и я, к своему неудовольствию, совершенно внезапно обнаружил неприятное: это был последний мусорный пакет. На улицу мало того, что придется выйти не только ради пятидесяти метров до мусорного бака, но и пройти в ближайший хозмаг. А это еще сто метров только в одну сторону. Я долго натягивал туфли и заползал в куртку, каждое мгновение заставляя себя бороться с нежеланием выходить. У рубашки закатался рукав, неприятно схватив руку в куртке, словно неведомая опухоль или змея; носок скособочился в обуви, и казалось, что под стопой коварно давит скомканный чек или плоский камешек.

Мучимый одеждой, я наконец вышел. Закрыл дверь. Положил ключ в карман. И вспомнил про пакет. В голове зазвучали проклятия, по телу бежала нервная дрожь, пальцы неловко потянули из кармана ключ, который превратился из железки в неведомую форму жизни, всеми силами сопротивляющуюся том, чтобы быть извлеченным из кармана. Опять проклятия. Щелчок. Дверь открыта. Пузатый пакет невинно ждет у входа. Я потянулся к нему рукой с ключом, и почему-то мне тогда показалось, что рука может нести только один объект. Либо ключ. Либо пакет. Я выбрал пакет. Весь кошмар своего выбора я осознал, когда стоял с пакетом перед дверью и пытался найти ключ в кармане. Когда в голову ударило озарение, что ключ может быть в квартире, я поставил пакет, открыл дверь и не желая переступать порог, потянулся к мирно валяющемуся на полу ключу. Я согнулся почти параллельно полу, с силой вцепившись в дверной косяк, и вытянул свободную руку так далеко, насколько позволяли мои кости, мышцы и сухожилия вообще.

Наконец-то. Дверь закрыта. Ключ в кармане. Пакет в руке. Под назойливое напоминание о свернувшемся под стопой носке я дошел до бетонного постамента с мусорными урнами и с силой швырнул в пустую, ржавую тару пакет. Тот зацепился за край и, по пути на вонючее покрытое мерзотной грязью дно, развалился, жалобно шурша и обнажил пустые упаковки из-под лекарств, использованные чайные пакетики, огрызки яблок и прочие отходы из моей квартиры. Теперь в хозмаг. Я чувствовал каждый шаг правой ноги. В стопу методично вгрызалось маленькое злобное существо, и чем ближе я подходил к двери хозяйственного магазина, тем больше меня это бесило. Я, затрачивая минимум шагов, окинул взглядом мелкий магазинчик, почти ничем не отличавшийся от гаража или заваленного хламом чердака. Продавщица бросила на меня безразличный взгляд, потом на телефон, что-то читая, потом снова на меня. Ничего не сказала. Тишина длилась недолго. Я наконец нашел упаковку мусорных пакетов, быстро положил их на прилавок и позволил себе расслабиться.

- Сто двадцать. – неохотно сказала продавщица и одарила меня будничным взглядом. У нее были неприятные, впалые мелкие глаза с мешками, сильными тенями. Я потянулся к карману. Кошелек остался дома.

Да б…

Четверг

За окном частый дробный стук. Это дождь. Над головой кто-то катает тяжеленный шар по полу. Это сосед. В квартире тихий назойливый звон. Это шум в ушах. Не могу сказать, ночь сейчас или день. Но по ощущениям – день. Я лежу под одеялом. Со мной, наверно, что-то не так. Я не хочу откидывать одеяло. У меня есть ощущение, что кто-то находится в квартире. Более того, он, этот «кто-то», сидит на кровати у моего левого бедра и легонько касается живота. Я не знаю, мужчина это или женщина, но я точно могу сказать, что это не плод моего воображения.

Что нужно этому человеку? Неизвестно. Может, это мой родственник, о котором я забыл, и у которого есть ключи от моей квартиры? Но я никому не давал ключи. Или кто-то из друзей решил так подшутить и залез через окно? Но оно закрыто, и я бы услышал это точно. А может… нет. Но все же… нет. В общем, я подумал, что это мог быть убийца, который только и ждет, когда я откину одеяло. Зачем ему ждать? Наверно, чтобы увидеть мое испуганное лицо, перед тем как убить. Или он ждет кого-то другого в моей квартире, чтобы убить его? Нет, это уже совсем странно. Я никого не звал. Долгов у меня нет. Но что же я мог сделать этому человеку? Может, я кого-то недавно разозлил? Или не так посмотрел? Но я особо ни с кем не общаюсь. Я старался не шевелиться. Может, этот человек сам уйдет, не дождавшись моего пробуждения.

Не знаю, сколько продлилось это ожидание, но к глухому шуму дождя прибавились голоса соседей. Что-то шумно топало за стенкой, ударяясь обо все подряд и, вообще, вело себе крайне энергично и неуклюже. Вроде большой собаки. Голоса людей звучали громко, но с такой громкостью, что слова вроде и слышно неплохо, но разобрать их невозможно. Крики брани, шумный топот животного, какие-то удары. Моего странного посетителя это все не смущало. Он все так же сидел у моего бедра, лишь чуть-чуть отстранившись и почти перестав касаться живота. Да сколько у него терпения? Может, это и правда маньяк, который терпеливо ждет, когда спящий пробудится, прежде чем прервать его жизнь? Внутри стало совсем не по себе. Тело и так обильно потело, закованное под одеялом, так еще и в душе тяжелыми каплями зарождалась паника, что вот так вот можно запросто умереть, не вылезая из постели. Жуткий спазм прошелся по моему телу, как удар хлыста.

Я дернулся и замер. Касание левого бедра исчезло. На пол что-то упало. Или кто-то быстро вскочил. Ну все, корил я себя, сейчас надо мной совершат какое-нибудь противоестественное непотребное насилие. Тело само заблокировало дыхание. Я вдыхал и выдыхал так мало, что не смог бы наполнить и водочную рюмку воздухом из легких. Пот градом выступил на лице. Мышцы в теле натянулись, как струны. Посетитель, ради чего бы он ни затеял все это, медлил.

Я не знаю, сколько я так пролежал… Соседи ругались, периодически затихая, дождь барабанил за окном, сверху опять кто-то прокатил тяжелый шар по полу, а я все лежал и лежал. Затекший. Неподвижный. Под одеялом. В какой-то момент я подумал, что, если это убийца, то он наверняка бы уже сделал свое дело. Так что это не мог быть он. А если и так, может, я смогу убедить его отойти от своего порочного образа жизни.

Я робко отодвинул краешек одеяла. Надо мной никто не стоял. Тело, словно отпущенная пружина, приняло свободное состояние, и минут пять я валялся, глядя в темный потолок, и наслаждался блаженной тупой болью уставших мышц. Увы, дольше поваляться не получилось. Все те потребности тела, что я копил и терпел, пока лежал в ожидании неизвестно чего, возопили и требовали. Я скоро поднялся с кровати и увидел валяющуюся тяжелую сумку с лямками, которая упала со стула. И да, она упала в районе левого бедра. Какое облегчение.

Пятница

А-а-а! Ненавижу утро! Что за тупица придумал поместить Землю по соседству с огромным шаром плазмы?! И эти проклятые фотоны, что идут по касательной с крышами домов, линиями электропередач и антенн, лезут в глаза, как попрошайки! Почему мы так зависим от этого желтого, бездушного, циничного куска горячей материи?! Неужели нельзя было придумать другой способ?

В голове творился какой-то бедлам, как будто бешенная белка носилась и обрывала провода нервных связей. Нужно было что-то делать, но при этом ничего не делать. Или делать, но что?

Я подскочил на кровати… И снова сел. Зачем вставал? Нужно. А зачем? Надо решаться. Действовать. А я сижу. Или стою. Я…

В руке оказался стакан. Журчала вода. Мокро. В стакане воды с горкой; она уже течет по пальцам, капает со стола на пол. Сколько я уже пытаюсь наполнить его? Левая нога охлаждается в небольшой луже на полу. Видимо, долго. Как я оказался за пять метров от кровати и в халате? Это все происки. Чьи? Их, конечно же!

В дверь постучали. Быстро. Громко. Требовательно. Выпил. Подпоясался и открыл, так и держа стакан в руке. Люди в форме. Усталые. Внимательные.

Представились, спросили про соседей, чем занимаюсь, слышал-ли-я-что-нибудь-вчера-а-а?.. А я стою такой послушный, в руке стакан вращаю; в голове белки бегают – мозги заворачивают, как тесто для пирожков. Говорю, что я такой-то и просто слышал… шум. Да, шум шумовой от соседей. Ничего конкретного. Вроде ругались, а вроде и не ругались. Один пишет, второй меня глазами протыкает. Неужели тоже белок увидел? Интересно, какие они на вид?

У меня в глазах потемнело или посерело, лица у служителей закона стали совсем как иконы греческие при плохом освещении или в черно-белых цветах. Думал, сейчас крутану стакан еще раз и аккуратно упаду в прихожей. А, и напоследок какую-нибудь чушь скажу. Не сказал. Не упал. И стакан не покрутил. Изображение снова нормальным стало. Человек-бур сказал что-то вроде «спасибо за содействие», но так, что я ничего не понял, как будто с телепатом или гипнотизером поговорил. И на этом мы попрощались.

Дверь закрыл. Стакан поставил. Прошел два шага и…

Наступил на бычок. На улице. Одетый. В голове чехарда. В карманах – все, что надо для похода куда угодно, но не дальше, чем стоит ходить разумным людям. В магазин, например. Подкрался к ближайшей лавочке и сел, развалясь. Страшно жить… то есть, жуть. Какого черта я поперся на улицу? Может, за… яблоком? Проверил кошелек. На яблоко хватит.

Мимо соседка с собакой идет. Или бежит. Собака так сильно рвется вперед, что аж на задние ноги встает. Я подумал, что это не собака, а огромная шайба магнитная, и хозяйка с этой шайбой ходит, как фокусник, или экстрасенс-лозоходец в поисках кривых магнитных полей или сущностей всяких там торсионных. Она поздоровалась, я в ответ чуть не вскрикнул: «Шайба» - но не крикнул. А кивнул так, как будто всю жизнь к этому готовился. Чудо-женщина и ее шайба последовали за магнитными полями куда подальше, а я, считая в голове, пошел к ларьку, где брал обычно фрукты.

Продавец долго косился. Я что-то ему сказал? Странно. Надо оценить ситуацию. Яблоко на весах. Значит, я выбрал. Тогда что ему не нравится? Или белки в голове уже возвели свое колесо обозрение с подсветкой? Думаю, нет. А потом смотрю. Рука из меня торчит. Моя рука. Устремлена к нему. А в ней – кошелек. В теле что-то сдавленно укололо или в голове, или вообще по всей площади. Это, кажется, стыд называется. Я взял другую руку, тоже вытянул на максимальную длину, повернул кошелек, как будто взрыватель из бомбы вытаскивал, и дал продавцу. Деньги дал.

Продавец молча взял. Глаза у него из мелких гигантскими стали, как у мультипликатора, который 45 часов в сутки работает. Но ничего не сказал. Видимо, дал столько, сколько нужно. А сколько я дал? Помню, что первая цифра «1». И что купюра не яркая. Пронесло.

Суббота

Небо неприятно-голубое, как грязный голубой пластик, с царапинами от шорканья по асфальту, черной резиновой чертой от удара ботинка и кусочком липкой земли. На небе нет облаков, а солнце сжигает, оставляя черные густые тени обугленных домов, деревьев и людей. Тени такие черные, что в них теряется шероховатость мира. Его объем. Текстуры. Тень ворует у мира глубину. Третью координату. Нам остается лишь довольствоваться длиной и шириной, слепо веря в то, что можно обойтись и так.

Я с самого утра на улице. На той же самой улице, где родился, где ходил в школу, где устроился на работу, где живут все те же люди, что росли со мной, и где, я чувствую, что настанет мой предел. Может, по улице пройдет траурная процессия, и кто-то всплакнет, провожая мрачных людей с тяжелой деревянной коробкой. Но это пустое. Сейчас я просто генератор тени. Тени одинокого человека, растворяющейся в пятнистой тени пыльно-зеленого дерева. Иногда я думаю, что тени – это отголоски другого мира. Как зазеркалье. Тени могут менять форму, но они всегда привязаны к вещи или человеку. или еще чему-то, как будто собака-поводырь или зверь в неволе. Может, мы поработили тени в незапамятные времена, и теперь они нам подчиняются против своей воли. Если это правда, был ли бунт теней? Боролись ли они за свои права? Может ли тень убить или заместить собой человека? Может ли быть тень в темноте? Готовят ли они переворот?

Я посмотрел на тень. Ответа не было: она по-прежнему скрывалась в тени дерева. Что же она может замышлять?

Из омута размышлений меня выдернул проходивший мимо сосед. Этот старый, никому не нужный, но когда-то далеко в прошлом, уважаемый член общества, который половину пенсии тратит на таблетки, чтобы дожить до следующей пенсии, медленно ходил, еле поднимая ноги. Он поздоровался, лениво поднимая белесую дряблую руку, кожи на которой было столько, что ее можно использовать, как парус. Его слабая улыбка съежила меня, как горькая микстура на языке, и я закрыл глаза, считая про себя его шаркающие шаги.

Мучительно протянулась вечность, прежде чем я осмелился открыть глаза. Старик отошел на метров двадцать, продолжая двигаться, как водолаз в сиропе. Даже наблюдать его поступь было мучением для глаз. Я стянул все оставшиеся силы, отклеился от лавочки и побрел в другую сторону.

Дома огромными мертвыми ульями для человеческих ос осуждающе провожали меня, как преступника, внушали мне всю бессмысленность моего существования. Я уткнулся глазами в дорожку, ища в ней спасение, но вместо этого находил лишь незаживающие гниющие трещины в том кошмарном месиве из переработанных динозавров и древних благородных гор. Трещины менялись, но становились все ближе и ближе ко мне, пока я вдруг не почувствовал, что падаю.

Удар получился не сильный. Не достаточно сильный – я заслужил получить куда сильнее. Дорога вблизи оказалась еще шершавее, а даже мелкие трещины превратились в глубокие расщелины, в которых мог спрятаться любой величины партизанский отряд. Я всматривался одну из таких. В другом мире, нормальном, мире «больших вещей» волосы треплет теплый ветерок, тишина ласкает слух. В этом же я – незримый бездушный наблюдатель за живой экосистемой, которую мы бесчувственно губим.

Среди песчинок в расщелине копошился одинокий муравей. Ему было все равно на политику, цены на бензин, грядущий апокалипсис. Он беззаботно шагал среди зерен песка, как человек шагал бы среди громадных камней, оставшихся после обвала или землетрясения. Я в тайне завидовал ему. Цель в его жизни ясна и понятна, а я гоняюсь за химерами, навязанными обществом. На секунду муравей замер, шевельнув усами. Я помню, что он повернулся на меня. Помню, что мне стало не по себе, что стыд пронзил меня, как посаженного на кол.

А потом я… я оказался в кровати. В испарине. Чувствуя, как стягивается кожа под корочкой засохшей крови на лбу.

Воскресение

День как день. В нем не было ни теплого солнца, ни тяжелых дождевых туч. Так, легкая серость. На улице никого. Соседи не катают шары по потолку, не ссорятся и, кажется, как будто никого нет.

Я решил никуда сегодня не выходить и остаться дома. Не хотелось ни читать, ни смотреть кино. Это странно и тяжело объяснить, но сегодня я мог весь день смотреть в одну точку и не скучать. В голове пусто.

Я просто смотрел на паутину в углу квартиры, полулежа на кровати. Поза была произвольная и совершенно не удобная, как у пьяной морской звезды, но я поймал некий вселенский баланс и мог лежать в такой позе очень долго. Бесконечно долго…

К паутине никто не подходил…

Я лежал…

…и смотрел…

…на паутину.

Лежал…

И…

Смотрел…

За стеной глухо гавкнула собака. Звучало это, как крик в подушку. Я поднялся с кровати, подхватил старый ремень от штанов и подошел к двери от туалета. Дверная ручка казалась ненадежной, но меня это не останавливало. Я сделал петлю из ремня, просунул туда голову, прокинул другой конец через ручку, и глупо сгибаясь, сел. Петля на шее ощущалась очень сильно, словно кто-то слабо пытался меня душить, и довольно болезненно было продевать свободный конец под петлю. Теперь все готово.

Я сдавленно дышал, сидя в неудобной позе прямо под дверной ручкой. Остальное за гравитацией.

Я закрыл глаза. И накренился. Петля на шее натянулась. Ремень до боли сдавил шею. Секунды казались вечностью. Под закрытыми веками плясали темные круги, как на луже мазута в ночи, озаряемой луной, в которую бросают мелкие камешки. В голове возник вопрос: «Зачем?». Я пытался задержать дыхание, но это оказалось очень тяжело, как попытка удержать рвотный позыв. Воздух горячими комьями проталкивался сквозь зубы. Глаза заливали слезы, а бездушный ремень все сильнее пережимал мое горло. Это происходило мучительно долго. Удушение оказалось таким долгим и болезненным, что мне надоело.

Я попытался вцепиться пальцами в петлю на шее и попытаться встать на ноги, но вместо этого глупо заскользил по полу. Петля не просто сдавила горло, но натянулась так, что я вскрикнул и принялся беспорядочно махать руками, болтаясь на двери, как стрелка метронома. В глазах изображение уже потускнело, а я неожиданно для себя потерял точку опоры. Голову пронзила ледяная игла ужаса, несмотря на то, что нехватка кислорода притупила вообще все.

«Неужели я вот так глупо умру?», подумал я и попытался повернуться и дотянуться рукой до двери. Шея горела; ее как будто кусала очень злая беззубая собака, перетирая кожу деснами. Я смог довернуться лишь чуть-чуть, но неожиданно упал на пол. Крепление дверной ручки отвалилось, и она торчала сбоку шеи диким сувениром. Тяжело дыша, в слезах, я пополз обратно в комнату, благословенно затягивая в себя те крохи воздуха, которые ремень позволял пропустить. Круги перед глазами медленно исчезали, а я набрался сил и осторожно стащил с шеи этот жуткий старый ремень. Дверная ручка упала к ноге, сверкая шурупами. Ремень безжизненной змеей упал рядом. Я завалился на кровать и смотрел сквозь слезы в потолок. В груди все клокотало, по телу разливалась усталость. Но я был рад, что все так обошлось.

Интересно, что приготовит мне следующая неделя?