Мишка

Глава 1

С ушами я долго возился. Их труднее всего рисовать. У мамы волосы длинные, поэтому ей уши не нужны, а вот папа, как я ни старался, выходил похожим на чебурашку в очках. Я подумал и стер уши совсем. Без них красивее. И вообще… Я один раз рассказывал папе про новую игрушку, в которую все пацаны в классе рубятся. Он все время кивал. Потом минут через десять оторвался от монитора и говорит: «О, ты тут? Хотел чего?» А сам мимо смотрит. Я даже оглянулся, думал, может он на Мишку загляделся. А когда повернулся, папа уже опять в монитор залип…

Себе я уши рисовать тоже не стал, они у меня и так здоровенные.

— Закончил? — нетерпеливо спросила Марина Анатольевна. — Что-нибудь хочешь добавить?

Я посмотрел на рисунок и нарисовал цветок в руке у мамы. Потом подумал немного и пририсовал еще несколько. Получился большой букет. Красиво.

Я сперва думал, меня к директору ведут из-за того, что я вчера Андрюшку на большой перемене отлупил. А чего он? Сам виноват. Но училка сказала, что со мной хочет поговорить школьный психолог. И я еще сильнее испугался, но Марина Анатольевна была совсем не страшной. Даже не ругалась нисколечко, только попросила нарисовать семью.

— Все! — сказал я.

— Наконец-то. Давай посмотрим. Какие у тебя папа с мамой красивые. За руки держатся. Это папа ей цветы подарил?

— Не-а, она сама купила.

Мама цветы очень любит и даже зимой покупает их раз в неделю, чтобы украсить Мишкину комнату. Мишка цветы терпеть не может, но с мамой же не поспоришь.

— Гм-м... А почему они такие грустные? Не улыбаются совсем.

Я пожал плечами:

— Не знаю. Устали, наверное.

Подумаешь, не улыбаются, мы с Мишкой зато смеемся. Марина Анатольевна сделала пометку в тетрадке.

— Отчего устали? Работают много?

— Угу.

— А кем, знаешь?

— Мама в больнице медсестрой, сутки через трое. Папа дома.

— Хм, почему дома? Не работает?

— Он кодер-фрилансер.

— Ого, какие ты слова знаешь, — удивилась Марина Анатольевна.

Было бы чему удивляться. Я ж не первоклашка.

— И чем же он занимается?

— Компьютерные игры разрабатывает.

— Так-так... А вот тут, в уголке, маленький это кто? Кошка?

— Не-а.

— Собака?

Я помотал головой.

— Ну, не знаю… может, хомячок?

— У нас вообще нет животных. Мама говорит, от них грязь и аллергия.

— Тогда кто же это?

— Я.

— Ты?! А почему ты себя таким маленьким нарисовал? Мама вон у тебя едва на странице помещается, а папа чуть пониже, но тоже высокий…

— Чего тут непонятного? — обиделся я. — Я по старшинству рисовал, а не по росту. Мама старше папы на полгода –– у нее день рождения в июле, а у него в декабре. А я в семье самый младший.

— Ладно, — сказала Марина Анатольевна и что-то записала у себя в тетради. — Можешь мне рассказать, почему здесь на рисунке так много места между тобой и твоими родителями? Почему ты так далеко от них стоишь?

Почему-почему? Потому что не могу я стоять рядом с ними! Там Мишкино место. Я же сказал: по старшинству. Мишка пусть на десять минут, но все равно старше, хоть я его давно перерос. Я вздохнул –– по лицу Марины Анатольевны было понятно, что мой рисунок ей совсем не нравится. А мне не нравились ее странные вопросы, а рисунок наоборот. Очень даже красивый, если, конечно, не приглядываться к размазанному карандашу у папиной головы. Отличный рисунок. Нарисовал, как просили. Мы с Мишкой, мама с цветами, папа в очках. Держимся за руки. Чего ей надо? Я украдкой посмотрел на большие круглые часы на стене. До звонка десять минут. Осталось немного потянуть время, а потом домой. Главное, не забыть в магазин забежать за хлебом и молоком.

— А ты никого нарисовать не забыл? С вами еще кто-нибудь живет?

Я покачал головой.

— Как зовут твоего папу?

— Митя. Это мама его так называет. А вообще Дмитрий Алексеевич.

— Он тебя когда-нибудь бьет?

— Папа?! Никогда. Мама говорит, что он мухи не обидит.

— А мама?

— Не-а. Она считает, что наказание разрушает личность ребенка.

— Хм, интересно… А Миша?

Я вздрогнул от неожиданности. Откуда она узнала? Я же ничего не говорил!

Марина Анатольевна отложила ручку. Накрыла мою руку своей большой и теплой ладонью. Ногти у нее были красивые, розовые с белым ободочком.

— Тебе нечего бояться, слышишь? — ласково сказала она. — Я твой друг, ты можешь мне все рассказать.

Марина Анатольевна закатала рукав моей рубашки.

— Это он сделал? — спросила она, ткнув пальцем в шрамы возле локтя. — Миша сделал тебе больно? Он тебя обижает?

Я помотал головой и отнял руку. Зажал ладони между колен, скукожился и голову опустил.

— Хорошо, можешь не говорить. Просто кивни. Миша это твой дедушка или дядя?

— У нас тут никого из родных нет. Мы раньше в другом городе жили.

— Тогда может сосед? Друг твоего папы, который у вас бывает? Или мамы?

— К нам никто не приходит. Мама с папой не любят, когда шумно.

— Неужели вы никогда не принимаете гостей? Даже на праздники? И к тебе никогда не приходили друзья?

Я представил, как расстроится мама, если узнает, что я сболтнул лишнего. А как Мишка разозлится! Прикусил губу, чтобы больше не болтать, и стал смотреть на свои ботинки.

— Не бойся, тебе ничего не будет, если ты скажешь. Я просто хочу защитить тебя, помочь… Вчера, когда ты на большой перемене подрался с Андрюшей, ты сказал, что Миша его убьет. Так кто это –– Миша?

Ма меня предупреждала. Чужим верить нельзя, особенно если говорят, что хотят что-то подарить или помочь. И про Мишку никому нельзя рассказывать.

— Я могу с ним познакомиться?

— Нет. Я его… выдумал.

Мишка меня похвалил. Сказал, что я молчал как космодесантник, которого захватили злые инопланетяне. И рисунок ему тоже понравился. Только он решил, что без ушей папа на себя не похож. Ха, сам бы попробовал эти уши нарисовать! Да и когда он папу-то в последний раз видел? Я вообще думаю, что папа его... боится, что ли. Никогда не заходит в Мишкину комнату, а если видит, как я из нее выхожу, сразу отворачивается — будто не заметил меня. Я, когда маленький был, его спрашивал, можно ли Мишку как-то исправить. Но у папы сразу такое лицо делалось... как будто он вот-вот заплачет. Я пугался и сам начинал скорее плакать.

В общем, мы с Мишкой немного поспорили про уши, он рассердился и за волосы меня дернул очень сильно. У меня прямо слезы так и брызнули. Но я не злился на него. Он вообще часто дерется, но ма говорит, Мишка не виноват, что он такой. И ничего с этим уже не поделаешь.

Тут дверь хлопнула, значит, мама с суток пришла. Я скорее волосы, которые выдрались, с Мишкиной кровати собрал, а уйти не успел. Мама заглянула в комнату и сразу завелась:

— Опять ты тут торчишь? Сколько раз тебе говорила, чтобы ты не беспокоил Мишеньку. Уроки сделал? Посуду помыл? Как дела в школе? Есть хочешь? Папа тебя кормил?

Она поправила Мишке костюмчик, а меня взяла за плечи и увела на кухню. Сполоснула руки, начала греметь сковородками и тарелками. И все время говорила:

— Мне из школы звонили. Завтра вызывают. Что ты опять натворил? Подрался? Ну-ка, посмотри на меня. Ну конечно, опять весь в синяках! Когда это кончится, я тебя спрашиваю?!

Вот странно, мама всегда спрашивает и никогда не слушает. Я раньше пытался ей отвечать по-честному, рассказывал как дела в школе и за что Андрюшке или Генке врезал. А она выслушает и опять про то же самое спрашивает. Ну и ладно, зато Мишка меня всегда слушает.

Жалко, что психологичка рисунок забрала. Я бы маме похвастался, как здорово нас всех нарисовал. И что про Мишку не проболтался.

— Мам, меня сегодня к психологу водили, — решил все-таки попробовать я. Но она как всегда не услышала. Мимоходом погладила меня по голове, поставила передо мной тарелку с борщом, а потом крикнула в коридор:

— Митя, иди ужинать! Все готово, — и вышла из кухни.

Борщ был вкусный, и я все съел.

На следующий день Марина Анатольевна опять меня забрала с урока. Я обрадовался, потому что по математике была проверочная, а я ничего не выучил. На этот раз рисовать не надо было, она просто разговаривала со мной, вопросы задавала. Прям как мама. Только про Мишку больше не спрашивала. И слушала по-настоящему, что я отвечаю! Ей вроде бы на самом деле интересно было все про меня: что я люблю и что не люблю, какие у меня игрушки дома есть и куда мы с мамой и папой в каникулы ездим... Я сам не заметил, как рассказал ей, что мечтаю о собаке — большой и лохматой.

— А если она тебя укусит? — подняла брови Марина Анатольевна.

— Это ничего, — я даже засмеялся. — Я, знаете, какой терпеливый? И боли совсем не боюсь, подумаешь — укус! Зато мы с ней гулять ходили бы и бегали во дворе, и в мяч играли...

— А с кем ты сейчас играешь? — быстро спросила психологичка.

— Ну... так... ни с кем, — замялся я.

Она опять взяла меня за руку и наклонилась близко-близко. От нее пахло цветами, как у Мишке в комнате.

— Ни с кем? У тебя совсем нет друзей? Только Миша? Расскажешь мне о нем?

У меня в животе похолодело, и я стал думать, что бы соврать. Но тут в дверь кабинета постучали, потом дверь открылась и там оказалась мама.

— Здравствуйте! Вы меня вызывали? Что он опять натворил?

— Здравствуйте-здравствуйте! — обрадовалась психологичка. — Проходите, пожалуйста. Ничего особенного не натворил, просто я хотела познакомиться с вами поближе. Ваш сын как раз рассказывал мне о своем воображаемом друге, — она посмотрела на меня. — Ты же маме рассказывал о Мише?

— О ком? — небрежно спросила мама и посмотрела так, что мне захотелось сквозь пол провалиться.

— Вам совершенно не о чем беспокоиться. Это абсолютно нормальное явление. Воображаемые друзья бывают у тридцати семи процентов детей с живым воображением. Обычно это само проходит годам к семи. Правда, вашему сыну почти девять. В частности, об этом я и хотела с вами поговорить. Это не плохо, но может свидетельствовать о некоторых внутренних страхах и семейных проблемах...

— Нет у нас никаких проблем, — отрезала мама ледяным голосом, потом повернулась ко мне: — Подожди меня в коридоре, пожалуйста.

— Но это совершенно необязательно… — начала психологичка. О чем они говорили дальше, я не услышал, потому что пулей выскочил в коридор и закрыл дверь.

По дороге домой мама задала мне только один вопрос:

— Ты хочешь, чтобы его у нас забрали?

Я представил себе, что прихожу домой, а Мишкина кровать пустая, и по-настоящему испугался. Даже вспотел. Как я буду без Мишки?

— Нет! Мам, я ничего ей не говорил. Честно! Я никогда никому не говорил! Даже не знаю, откуда она узнала.

Мама остановилась. Наклонилась и ее лицо оказалось совсем рядом с моим.

— Если еще будешь в школе драться или языком молоть, я тебя выпорю.

Она меня никогда не била, даже в угол не ставила, но я ей поверил.

А Мишка на меня обиделся, потому что я сказал, что он — выдуманный. А что я мог сказать, чтобы его защитить?

— Ну, хочешь, врежь мне как следует, я не обижусь, — предложил я, но он просто молчал до самого вечера. Я знал, что мы не помиримся, пока я не искуплю свою вину. Когда мама вышла перед ужином за хлебом, я стащил нож на кухне и снова зашел к нему. Закатал рукав свитера.

— На, режь! Только быстрее, пока мама не пришла, — сказал я и сжал зубы.

Когда яркие бусины крови выступили на коже, Мишка меня простил.

За ужином мы молчали, как обычно.

— Нам нужно переехать в другой город, — вдруг сказала мама.

Папа, погруженный в книгу, не ответил.

— Митя!

— Что? А… Опять? Почему?

— Меня сегодня в школу вызывали. Психологичка разнюхивать начала.

— Ее зовут Марина Анатольевна, — сказал я и спрятал руку под стол, чтобы они не увидели кровь на рукаве. — Она хорошая. Цветами пахнет.

Папа посмотрел сквозь маму, потом сквозь меня, и пожал плечами.

— Если хочешь, — сказал он и снова уткнулся в книгу.

— Как думаешь, лучше в Сибирь или на Урал?

— А? Все равно…

Нас с Мишкой даже не спросили, хотим ли мы переехать.

Когда в дверь позвонили, я делал математику. Ненавижу математику, а особенно — задачи! Все эти пункты А и пункты Б, поезда, которые между ними ездят, и пешеходов с велосипедистами... Мишка их как семечки щелкает и иногда мне помогает, но мама говорит, что нужно учиться думать самому. Поэтому я решил еще минут десять честно подумать сам, а потом уже идти к Мишке. И тут звонок. Ошиблись, наверное. К нам никто не приходит, только если по ошибке. Я иногда представляю, как звонят в дверь, я открываю, а там пацаны со двора. «Выйдешь в футбол играть?» — спрашивают. «Ага, только маме скажу», ––отвечаю я. Спортивки натягиваю, кроссовки обуваю. Крикну в сторону кухни: «Мам, я на площадку!» И убегу...

Опять звонят. А вдруг это мама ключи забыла? Хотя, она же на сутках, только завтра утром придет.

Я решил, что математика никуда не денется, если я быстро сбегаю и в глазок посмотрю. Пока шел к двери, снова позвонили. Я даже испугался намного — наверное, что-то случилось, не будет же человек на лестнице столько торчать, если ему не открывают.

Дверь в папину и мамину комнату была приоткрыта, и я увидел, что папа спит на диване. Рядом с ним стоял ноутбук, и на экране крутился скринсейвер — огненная змея, пожирающая сама себя. Его папа сделал.

Я встал на цыпочки и заглянул в глазок. Мама запретила открывать двери чужим. Но на лестничной площадке стояла Марина Анатольевна. Она-то не чужая. Лицо у нее было хмурое, а на плече висела красивая кожаная сумочка с блестящими железками со всех сторон. Я решил, что ей можно открыть.

Марина Анатольевна вздрогнула и обернулась:

— Ой, так ты дома...

— Здрасти, — вежливо сказал я. — А мамы нету.

— Да, я... кхм... Я знаю, — психологичка вдруг перестала хмуриться и улыбнулась — как будто сняла с лица одну одежду и надела другую. — Я хотела с тобой поговорить. Впустишь меня?

Ко мне никто никогда не приходил. То есть, врач, конечно, был, а один раз даже три врача сразу — когда я очень сильно заболел, и мама вызвала скорую помощь. Но они всегда с мамой разговаривали. Слушали меня стетоскопом, горло смотрели, крутили по-всякому как игрушечного, а говорили только с мамой. Как будто я ненастоящий. А Марина Анатольевна пришла ко мне!

Мама сказал, что чужих пускать нельзя, если дома никого нет. Но папа же дома, хоть и спит!

Я проводил ее на кухню, достал чашки, печенье из шкафа, поставил чайник. Психологичка удивилась: надо же, какой самостоятельный. Подумаешь, я и готовить умею! А куда деваться — если мама на сутках, с папой и помереть можно с голоду.

Мы стали пить чай и разговаривать. Про все подряд: про уроки и нашу учительницу, про кино и книжки, даже про то, какая погода мне больше нравится. Я сказал, что люблю дождь. И что было бы здорово гулять под дождем с собакой — мы бы вместе бегали по лужам, а потом приходили домой и я бы ее мыл в ванной.

— Кстати, — Марина Анатольевна очень внимательно посмотрела на меня и сказала таким негромким, таинственным голосом: — Я думаю, что могла бы поговорить с твоей мамой насчет собаки. Квартира у вас, как я вижу, большая. Ты такой самостоятельный парень, вполне справишься с уходом за животным. У тебя же есть своя комната?

— Нет, — сказал я. — Я на диване в гостиной сплю.

— А уроки где делаешь?

— Тут, на кухне.

— Да, проблема… Но разве у вас не три комнаты?

Я не знал, что сказать и промолчал.

— Гостиная, спальня родителей, а в третьей комнате кто живет?

— Никто… Это… Там ремонт, — сказал я первое, что пришло в голову.

— Замечательно! Может быть, когда твои родители закончат ремонт, они согласятся, чтобы собака жила в той комнате вместе с тобой. Давай посмотрим…

— Нет! Мне не нужна собака! Уходите!

Я бросился в конец коридора, чтобы преградить ей дорогу, но она меня опередила и открыла дверь в Мишкину комнату.

— Почему тут так темно?

Плотные занавески на окнах. Детские игрушки. Фотографии на стенах, где мы вдвоем. Ароматические свечи. Цветы. Много цветов. Мама только вчера свежие поставила. Мишка в своем костюмчике на кровати. Улыбается.

Я выдохнул. Значит, не злится. Рад, что к нему гости. Ко мне хотя бы врачи приходили, а Мишка вообще никого, кроме нас с мамой, не видит.

— Это Мишка, — сказал я и сжал руку старшего брата.

— Он же… мертвый! — Марина Анатольевна закрыла рот обеими руками и начала сползать по стенке.

А потом я увидел папу и испугался, что мне сейчас здорово влетит, но он молча стоял с вытаращенными спросонья глазами и не двигался.

***

— Эй, новенький! Тебя по телику сейчас показывать будут!

Тощий белобрысый Юран схватил меня за рукав и потащил в холл, где под самым потолком висел большой телевизор. Пульт от телика всегда был у старшего воспитателя и самому переключать каналы, как дома, было нельзя — что включат, то и смотри.

Сейчас шли новости, поэтому в холле почти никого не было — пара старших мальчишек и стайка совсем мелких девочек с третьего этажа. Девчонки шушукались и хихикали, а парни играли на подоконнике в карты.

«..скончался от воспаления легких в возрасте двух лет», — говорил диктор. Я увидел Мишкину комнату, только совсем пустую без привычных цветов. И кровать была тоже пустая и почему-то вся растрепанная, будто на ней дрались.

«Родители мумифицировали тело погибшего ребенка, мотивируя тем, что не могли разлучить близнецов, — продолжил диктор. — Более шести лет они скрывали труп ребенка в своей квартире. В настоящий момент супруги находятся в следственном изоляторе, против них возбуждено уголовное дело по статье 244 УК РСФРС. Брат-близнец трагически погибшего малыша органами опеки помещен в детский дом».

— О, смотри-смотри, это ж ты! — завопил Юран, приплясывая от возбуждения. — Я ж говорил! А твой дохлый братан где?

Один из парней мельком глянул на нас, потом на экран. Толкнул второго и зашептал что-то, показывая то на меня, то на телик.

Мишке не нравится, когда над нами смеются. Юрана он с первого дня в детдоме ножичком порезать хотел. Но я сказал, что если он опять полезет драться, накажут меня. Поэтому мы с ним просто пошли обратно в палату.