Мироздание сморгнуло

Глава 1

1.

У профессора Николая Борисовича хорошее настроение. Вот он распахивает двери учебного заведения, в котором преподает… минует проходную и раздевалку, откуда обе престарелые гардеробщицы приветливо ему улыбаются… поднимается по широким каменным ступеням на третий этаж… отворяет дверь кафедры, которой заведует.

– Здравствуйте, Николай Борисович! – здоровается секретарша на кафедре Эльвира.

– Доброе утро, – здоровается в ответ Николай Борисович.

– Новости из ректората…

Судя по улыбке Эльвиры, новости из числа приятных.

– Вот как? – произносит Николай Борисович солидно.

– Шепнули по секрету, что тема, заявленная вами на американский грант по линии Международного Института Интерполяции, практически утверждена. Приказ на подписи у ректора.

– Но это же замечательно.

Довольный Николай Борисович садится за рабочий стол разбирать текущие бумаги.

Мобильный телефон принимается издавать мелодичные звуки. Профессор достает трубку из кармана пиджака и, от природы подслеповатый, осторожно давит крупным узловатым пальцем на малюсенькую кнопку.

– Алло.

Звонит дочь Людмила.

– Папа, как у тебя дела?

– Все хорошо, Людочка, – отвечает Николай Борисович.

– Муська по тебе соскучилась. Пока из детского сада шли, три раза спрашивала. Ты придешь сегодня?

– Часа в четыре. Собирался пару часов погулять с Муськой в скверике. Но если тебе нужно…

– Нет, нет, папа, спасибо. Так значит до четырех?

– До четырех, – подтверждает Николай Борисович.

– Папа, я тебя люблю.

Николай Борисович улыбается и разбирает бумаги, прикидывая, скольким талантливым людям он сможет помочь.

Начинают подходить студенты и аспиранты, и с каждым нужно поговорить, каждому что-то объяснить или посодействовать. Среди аспирантов оригинальным складом ума и поразительной усидчивостью выделяется Сережа, с которым Николай Борисович связывает будущее своей кафедры в частности и отечественной науки в целом.

– Здравствуйте, Николай Борисович! – здоровается Сережа.

– Сереженька! – радуется Николай Борисович.

– Вот это подписать…

– Так давай сюда, все подпишем. Рассказывай, что у тебя с диссертацией.

Николай Борисович подписывает бумагу и слушает, слушает Сереженьку, как тот увлеченно рассказывает о прочитанном труде подзабытого автора, о том, что основная мысль монографии опередила время, однако изложено из рук вон коряво, к тому же в тексте переизбыток математических формул.

– Это очень, очень любопытно, – соглашается с аспирантом Николай Борисович. – А знаешь что, Сереженька, не обсудить ли нам эту тему в буфете? Ты уже завтракал?

– Еще нет.

– Вот и чудесно... Эльвира, меня не будет минут двадцать-тридцать.

Профессор берет аспиранта за плечо, и они вдвоем выходят в коридор. Профессор сразу же окунается в многоликий институтский круговорот, из которого кто-нибудь поминутно обращается к нему с приветствиями или вопросами. В этот момент левая нога Николая Борисовича неожиданно оступается, вследствие чего профессор вынужден сделать шаг в сторону и опереться о стену. Что-то происходит, хотя никаких видимых изменений нет, тем не менее Николаю Борисовичу кажется: что-то произошло. Словно цвета, в которые окрашен окружающий мир – институтские стены, лица студентов и даже табличка на двери возглавляемой им кафедры, – внезапно изменились и поблекли, сделались какими-то… что ли, чужими, отстраненными.

– С вами все в порядке, Николай Борисович? – пугается аспирант.

– Да, да, Сереженька, конечно. Я тебя слушаю.

И профессор с умницей-аспирантом, не тревожимые никем больше, продолжают путь к институтскому буфету, несмотря на то, что окружающий мир странным образом изменился – во всяком случае, для профессора.

2.

Николай Борисович дома. Удобно устроившись в кресле, он читает принятую на рецензирование диссертацию. Профессор увлечен своей работой, делая на полях карандашные пометки и несогласно или же, напротив, удовлетворенно качая головой.

По прошествии некоторого времени его внимание ослабевает. Николаю Борисовичу начинает чудиться натянутость в собственном состоянии и состоянии окружающего мира, также в отношениях между этими двумя отношениями, поэтому профессор надолго задумывается. Что же не так? Ах да, телефонных звонков не было с самого утра – ну да ладно, самое время отдохнуть от забот насущных.

– Замечательно! Да! Замечательно!

Так говорит Николай Борисович самому себе и идет на кухню приготовить чашку крепкого кофе, которое хотя и вредно, однако же прекрасно стимулирует умственную деятельность. Он приготавливает и выпивает чашку крепкого кофе, но телефон по-прежнему в онемении. Профессор даже приподнимает трубку, чтобы убедиться, что линия не испорчена, и, к своему огорчению, убеждается в этом. Не может же домашний телефон отключиться одновременно с мобильным! Николай Борисович вздыхает и набирает номер кафедры, хотя никаких безотлагательных дел у него нет.

– Кафедра, – слышится голос Эльвиры.

– Эльвира, это я. Никаких срочных…

В это время связь разъединяется. Николай Борисович набирает номер повторно, однако тот уже занят. Так повторяется несколько раз.

Недоумевающий Николай Борисович вздыхает по поводу неудачно начатого дня и пытается продолжить чтение диссертации, однако чтение не ладится. Окружающий мир бледнее обыкновенного, что-то в нем отсутствует – по крайней мере, профессору так кажется. В этот момент просыпается умерший телефон, и Николай Борисович со вздохом облегчения – хоть кому-то он сегодня понадобился! – из гордости все равно снимает трубку только после нескольких призывных гудков.

– Папа?

– Людочка? – волнуется Николай Борисович, потому что голос у дочери какой-то не такой.

– Как ты мог, папа?

Осуждающая интонация огорошивает Николая Борисовича, не чувствующего за собой ровно никакой вины.

– Что случилось, Людочка? – спрашивает Николай Борисович, не на шутку встревожившись.

– Зачем ты дал Муське мороженое?

– Я? – недоумевает Николай Борисович.

– Я спрашиваю, зачем ты покупал Муське мороженое, когда у ребенка горло красное. А теперь у нее температура тридцать восемь и три, ты доволен?

– Но, Людочка…

– Если ты, поступая таким образом, рассчитывал, что будешь сидеть с внучкой во время ее болезни, ты просчитался. Я сама возьму бюллетень.

– Людмила… – только и может выговорить Николай Борисович.

– И не приходи сегодня. Муська больна, она ни с кем не может общаться.

Короткие гудки в трубке.

Ошарашенный Николай Борисович застывает посреди комнаты с трубкой в руке. Поругавшись с дочерью, профессор становится страшно одиноким. Однако же, какой Людмила бывает несправедливой по отношению к нему – в этом она вылитая покойница-мать!

Погрузившись в пучину незаслуженной обиды, Николай Борисович даже не пытается работать, а только съеживается в любимом кресле и ожидает изменений к лучшему. У Николая Борисовича ощущение, что его не существует, что жестокая и неодолимая сила отгородила его от остального человечества невидимой стеной, преодолеть которую никому не под силу. Потому-то и нет привычных звонков от просящих или требующих коллег, родственников или приятелей: одна пустота…

Весело и требовательно звенит входной звонок. Николай Борисович вздрагивает и помаленьку приходит в себя, а вспомнив, что ожидает к этому часу Сереженьку, бежит открывать. Он должен обсудить с любимым аспирантом тактику выступления на предварительной защите и еще множество мелких интересных для обоих вопросов.

– Здравствуйте, Николай Борисович, – здоровается аспирант

– Заходи, Сереженька. Чувствуй себя как дома.

Сереженька проходит и, будто не замечая Николая Борисовича, сразу начинает что-то рассказывать, сначала о своей почти законченной диссертации, потом о сторонних предметах. Николай Борисович внимательно слушает, но, к своему ужасу, никак не может сосредоточиться, как будто собеседник говорит на незнакомом ему языке. Делая над собой усилие, Николай Борисович вникает наконец в смысл произносимого.

– …фундаментальная концепция, однако относящаяся скорее к области информатики. Представьте, Николай Борисович…

– Да, Сереженька, – произносит Николай Борисович, чтобы показать, что слушает.

– …что наше мироздание имеет информационный характер, то есть его основой является не материя, а информация о том, что мы ошибочно считаем материей. В таком случае мы вынуждены пересмотреть наши представления об объективности мироздания, причем пересмотреть кардинально.

– Признаться, не совсем тебя понимаю, – удивляется Николай Борисович. – При чем здесь объективность?

– Возьмем кого-нибудь для примера, хотя бы Франциска Ассизского, – объясняет аспирант, словно самому себе, а не сидящему напротив профессору. – Если мироздание материально, тогда существование этого человека, хотя бы и завершившееся, не вызывает сомнений, оно объективно, поскольку прошлое и будущее лишь стадии существования материи. Франциск Ассизский объективно существовал, но он умер. В случае же информационного мироздания нет ничего объективного, поскольку существование Франциска Ассизского не более чем информация, которая в любой момент может быть стерта или видоизменена, так что окажется: никакого Франциска Ассизского никогда и не существовало. То есть не существовало объективно, а вовсе не в чьем-то запутавшемся воображении, просто не существовало, потому что файлы о существовании Франциска Ассизского оказалась из Книги Бытия стерты.

– И меня, значит, тоже можно стереть? – дрогнув, интересуется Николай Борисович.

– Любого, – подтверждает аспирант.

– Но мое текущее существование опровергает утверждение о том, что я объективно не существую. А если существую сейчас, значит, существовал с точки зрения будущего. Так-то, Сереженька.

Николай Борисович окончательно убеждается, что аспирант дискутирует не с ним, а с кем-то другим – по всей видимости, со своим внутренним «я». Взгляд аспиранта направлен прямо на Николая Борисовича, но во взгляде не отражается собеседник. Видит Сережа своего профессора или не видит?

– Текущее существование действительно опровергает не-существование, тем самым одновременное существование и не-существование невозможно, но это не касается прошлого.

– Сереженька, это бездоказательно – то, что ты говоришь!

– Как посмотреть… Если человек существует здесь и сейчас, информация о нем здесь и сейчас не стерта, но это только здесь и сейчас. Если же стереть информацию о живом человеке…

«Не меня ли он имеет в виду?», – внезапно приходит в голову Николаю Борисовичу колючая мысль.

…тогда, – продолжает Сереженька, – человек в своем ментальном облике исчезнет из мироздания, и никто о нем никогда не вспомнит. А если предположить, что стирание файлов занимает какое-то время? Тогда, вероятно, человек будет чувствовать выпадение из окружающего мира, его упрощение и утерю чего-то важного, о чем он не сможет вспомнить, потому что информация уничтожена. Похожие чувства должен испытывать неизлечимо-заразный больной – в прежние времена больной сифилисом, а в нынешние времена больной спидом, – хотя, разумеется, их ощущения будут психологическими, тогда как ощущения человека, которого стирают из мироздания, не только психологическими, но в большей степени онтологическими. Если отыскать таких людей, можно спросить у них, что они чувствуют – поскольку найти полностью стертых людей не получится. Чувство онтологического исчезновения, выпадения из реальности, послужит подтверждением концепции.

В этот момент Николай Борисович с горечью думает о том, что чувство онтологического исчезновения, выпадения из реальности – это про него, точно про него! Как хорошо и вместе с тем безнадежно Сереженька высказался про ощущения: словно ты сифилитик, и все от тебя отворачиваются, с выражением ужаса и неловкости. Неужели кто-то стирает Николая Борисовича, то есть стирает файлы о Николае Борисовиче из Книги Бытия? Но зачем?

– Поскольку стирание начинается в определенный момент, этот момент может быть четко определен, – продолжает Сережа.

Николай Борисович быстро соображает, когда началось его выпадение из реальности: вчера, когда он выходил с кафедры и споткнулся – именно в этот момент мироздание сморгнуло и принялось стремительно бледнеть. Вот и сейчас оно бледнее, чем вчера, а ведь не прошло суток!

– Скажи, Сереженька, – спрашивает Николай Борисович, от волнения запинаясь, – а как насчет восстановления стертых файлов, то есть обратного впадения в реальность? Процесс можно поправить?

– Я предполагаю, что в мироздании имеется что-то вроде корзины для удаленных файлов, как в операционных системах компьютеров, поэтому удаленные файлы могут быть восстановлены, но… только тем, кто их удалил, то есть имеющим разрешенный доступ. Корзина – спасение для человека, информацию о котором кто-то удаляет из Книги Бытия.

– Кто же удаляет файлы в мусорную корзину? Неужели Демиург?

– Демиург, разумеется… хотя не обязательно он. Инициатором может оказаться человек.

– Ты утверждаешь, Сереженька, что один человек может стереть файлы о другом человеке из Книги Бытия?

Теперь Николай Борисович остро ощущает, чего не хватает в окружающем мире: его, его самого! Окружающий мир становится все бледнее и бледнее, а самого профессора становится все меньше и меньше по той причине, что какой-то анонимный негодяй стирает, словно ластиком, информацию о нем. Это открытие настолько захватывает воображение Николая Борисовича, что он опять перестает понимать своего аспиранта, который по-прежнему не замечает подавленного состояния профессора, а продолжает увлеченно беседовать с самим собой, на самые разные темы, угощается кофе и выслушивает неловкие замечания Николая Борисовича, с головой погрузившегося в тяжелую задумчивость…

Наконец-то, Сереженька прощается. Профессор захлопывает дверь, мысля об одном: насколько обоснованы его подозрения? Пытается уверить себя, что удаление файлов из информационной базы мироздания не чей-то злой умысел, а просто неудачное стечение обстоятельств, несчастливый день, который когда-нибудь завершится, и все: кафедра, преподавательская работа, Муська – при воспоминании о внучке на глазах Николай Борисович выступают слезы обиды, – возвратится на накатанную колею? Разве это не очевидно, что все происходящее с профессором с того злосчастного момента, когда он оступился, не более чем досадные мелкие случайности, а спровоцированные рассказом Сереженьки подозрения – результат старческой мнительности? Да-да, мнительности, и ничего более… Желая опровергнуть свое постепенное исчезновение из жизни и одновременно ужасаясь возможному подтверждению, Николай Борисович поднимает телефонную трубку, чтобы набрать номер кафедры, до которой с утра не может дозвониться. В трубке сплошной длинный гудок – телефонная линия исправна.

– Вот я и говорю… – произносит Эльвира куда-то в сторону.

– Эльвира! – говорит в трубку Николай Борисович.

– Николай Борисович?

Профессор расслабляется, и его обремененное предчувствиями лицо разглаживается.

– Ничего срочного нет?

– Ничего, Николай Борисович.

– Замечательно.

– Красную юбку я не возьму, она для меня слишком ярковата.

– Что, простите?

– Нет, это я не вам.

От подобной невоспитанности, совершенно для Эльвиры несвойственной, профессор впадает в секундное замешательство.

– Нет ли окончательных известий по поводу гранта? – спрашивает Николай Борисович после паузы.

– Какого гранта, Николай Борисович?

– По линии Международного Института Интерполяции. Вам же в ректорате шепнули, что приказ на подписи у ректора.

– Мне? Вы что-то напутали, Николай Борисович. Я вам ничего такого не говорила.

И связь во второй раз обрывается.

3.

В странном, растворяющемся с каждой минутой мире Николай Борисович минует раздевалку своего учебного заведения – при этом обе престарелые гардеробщицы в тот момент, когда профессор проходит мимо, поворачиваются спиной, – поднимается по широким каменным ступеням на третий этаж и отворяет знакомую дверь.

– Здравствуйте! – здоровается Эльвира.

Эльвира здоровается, однако у Николая Борисовича ощущение, будто она приветствует не своего непосредственного начальника, а стороннего преподавателя, который по неизвестной причине заглянул в дверной проем вслед за Николаем Борисовичем: заглянул и тут же исчез, будто нырнул и вынырнул.

– Доброе утро, – отвечает Николай Борисович.

Эльвира улыбается в пространство, но видит ли она Николая Борисовича, или информация о непосредственном начальнике уже стерлась из окружающего ее мира? Если и видит, то нечетко, будто Николай Борисович где-то далеко или неразличим в тумане – поэтому женщине приходится прищуриваться и подносить ко лбу ладошку.

– Вас просили зайти в ректорат, – сообщает Эльвира.

– Замечательно.

На самом деле все далеко не так замечательно, как бы Николаю Борисовичу хотелось. В этом момент в кармане его пиджака долгожданной трелью – той самой, настроенной на номер дочери, – заливается телефонная трубка. Дрожа от нетерпения и радости, что сейчас он помириться с дочерью, а уже сегодняшним вечером будет нянчить внучку, Николай Борисович нащупывает трубку, но в трубке – о ужас! – голос вовсе не дочери, а неизвестно откуда взявшегося нетрезвого мужика.

– Петюня!

– Кто, извините?

– Привет, родимый.

– Вы ошиблись.

Николай Борисович давит сброс, ломая голову о неразрешимых загадках техники: каким образом ошибочный звонок залился мелодией, настроенной на телефонный номер Людмилы. Очередная насмешка судьбы, или что?

Пока интеллект борется с экзистенциальными вопросами бытия, истощенное профессорское тело – ощущающее, как окружающий мир обесцвечивает его и обесцвечивается сам с каждым последующим мгновением, – послушно спешит в ректорат.

Николая Борисовича не замечает никто из институтской толпы, хотя в толпе то и дело мелькают добрые знакомые и полузнакомые лица. Вот навстречу профессору по лестничному пролету прыгает со ступеньки на ступеньку Сереженька, и в голове Николая Борисовича родится страшное предположение: не Сереженька ли это стирает файлы из Книги Бытия? А ведь все сходится: Сережа ознакомил профессора с концепцией, что можно запросто стереть кого-то из бытия, но зачем в таком случае он это сделал? Чтобы насладиться болью Николая Борисовича от умирания? Но это непредставимо! Абсурд, нонсенс! Кому-кому, а Сереженьке профессор ничего плохого не делал, да у него и предварительная защита на носу, а замена куратора только отдалит защиту и вообще будет отрицательно воспринята на кафедре! Нет, кто угодно, только не он!

Николай Борисович продолжает двигаться в направлении Сереженьки, желая поздороваться со своим незаслуженно обвиненным и тут же реабилитированным аспирантом, может быть, даже приобнять его, перекинуться парой теплых словечек, но Сереженька – в тот самый миг, когда лицо Николая Борисовича озаряется приветственной улыбкой, – хлопает себя по лбу, разворачивается и стремительно сбегает вниз по лестнице, так и заметив профессора. Вероятно, непрерывно удаляемые профессорские файлы затронули и Сережино восприятие. Очень жаль, хотя непреднамеренное бегство Сереженьки доказывает полную его непричастность к удалению файлов Николая Борисовича из Книги Бытия.

4.

Только в кабинете ректора Николай Борисович, видя, что ректор Илья Леонидович, его старинный, с запоминающимся характером коллега, действительно воспринимает профессора – всего, без обидных информационных купюр и искажений, – впервые за последние два дня позволяет себе расслабиться.

– Здравствуйте, Илья Леонидович.

– Николай Борисович, рад вас видеть. Пригласил вас зайти вот по какому обстоятельству. К сожалению, вынужден отклонить вашу заявку на грант по линии Международного Института Интерполяции. Заказчик пересмотрел тему.

– Вот как? Обидно.

Новость огорчительная, но в этот момент Николай Борисович размышляет о том, почему восприятие одних людей затронуто, а других не затронуто. Разве возможно, чтобы информация отсутствовала для одних и присутствовала для других людей, когда файлы о человеке непрерывно стираются?

Минуточку, минуточку. Стертые файлы располагаются в корзине для удаленных файлов, и, если Илья Леонидович воспринимает стертые файлы, следовательно, он их и стирает. Следовательно, это Илья Леонидович – тот самый злоумышленник, стирающий профессорские файлы из Книги Бытия, воспринимающий стираемые им же файлы только в силу того, что способен заглядывать в корзину для удаленных файлов.

– Не расстраивайтесь, Николай Борисович, право слово, не расстраивайтесь. Возьмите лучше отпуск.

– Отпуск? – отвлекается от размышлений Николай Борисович.

– А то как-то вы бледно выглядите. А если в отпуск не хотите, мой вам совет – возьмите корзину, и айда в лес, по грибы.

– Вы сказали, корзину…

Николай Борисович мыслит, что его – как и предупреждал провидец Сереженька, – спасет только корзина для удаленных файлов, к которой доступ имеет один Илья Леонидович. Зачем же так измываться над человеком, упоминая спасительную корзину? И еще пронзительный намек на бледный профессорский вид, который в последнее время действительно бледный – с тех пор, как мироздание сморгнуло и принялось стремительно бледнеть по той причине, что профессор подвергается уничтожению.

«Чего добивается от меня Илья Леонидович?» – думает Николай Борисович и, не в силах мучиться далее, произносит вслух:

– Чего вы добиваетесь от меня, Илья Леонидович?

– Простите?

– Мне все известно, – идет на открытую конфронтацию Николай Борисович.

– Известно… что?

– Что вы, Илья Леонидович, регулярно стираете мои файлы из Книги Бытия.

– Какие файлы? Из какой книги? Ничего не понимаю.

– Зачем вы пытаетесь меня уничтожить? Хотите, чтобы я покинул кафедру?

– Пожалуй, если вы разговариваете со мной таким тоном, – хмурясь, произносит ректор.

– Стоило ли уничтожать меня ради такой житейской мелочи? Я, если вам угодно, готов подписать заявление об увольнении…

– Как желаете.

– …в случае, если вы немедленно восстановите мои файлы. Иначе я не уйду из вашего кабинета.

– …который, тем не менее, настоятельно прошу вас покинуть.

– Восстановите файлы, Илья Леонидович! Зачем вам моя и без того незаметная уже, полностью обесцвеченная жизнь? Я в самом деле не понимаю, зачем.

Так кричит Николай Борисович, вскакивая с кресла и протягивая руки к высокому ректорскому кадыку.

5.

В приемной за компьютерами расположились два референта женского пола. Внезапно из объемного ректорского кабинета до них доносятся звуки потасовки, сопровождаемые криками:

– Восстановите мои файлы, Илья Леонидович! Обещайте восстановить файлы.

– Как прикажете, Николай Борисович! – после чего следует хрип. – Хорошо, обещаю!

– Поклянитесь матерью!

– Клянусь матерью, старый ты, свихнувшийся козел!

Референты бросаются на звук потасовки. При виде открывшейся им невероятной картины застывают в стойке и – подают голос. На истеричный женский визг из соседних кабинетов сбегается несколько человек. Через короткое время, пока одна из женщин названивает куда полагается, пара плечистых администраторов выводит из ректорской приемной растрепанного Николая Борисовича, с синяком под глазом и заломленными за спину руками. Профессор тем не менее счастлив: мироздание прекратило бледнеть и теперь, возвращаясь к прежнему состоянию, стремительно набирает цвет. Значит, Илья Леонидович, даром что человек со сложным характером, сдержал данное старому знакомцу слово: стертые файлы восстанавливаются.

– Вы меня видите? Видите меня? – радостно спрашивает Николай Борисович у заломивших ему руки мужчин.

Пока профессора ведут по институтским коридорам к подъехавшей скорой, он обращается к каждому встречному, знакомому и незнакомому, мужчине и женщине, с вопросом, видят ли они его, и убеждается в том, что видят. В этот момент в кармане профессорского пиджака заливается – той самой долгожданной трелью – телефонная трубка. По причине заломленных рук Николай Борисович не может дотянуться до трубки, но этого и не требуется. Профессор знает, абсолютно уверен в том, что это Людмила, что Людмила его простила и теперь звонит помириться, пригласить в гости понянчить Муську, а может, это сама Муська, под наблюдением матери прижимая тяжелую телефонную трубку к пухлой щечке, спрашивает трогательным детским голоском:

– Дедуля?