Миниатюры

Что-то кончается

Что-то кончается...

Котенок приподнял мордашку, потянул носом воздух. Пахло огнем. Живым огнем. И желто-огненная струйка протекла, извиваясь, рядом с лапой... Он подскочил, одним прыжком отлетел в сторону. Струйка подняла голову и посмотрела на него внимательно. Двумя черными бисеринками глаз. Свистящий звук вырвался из маленького, пульсирующего горлышка:

- Что-то кончается...

И побежал талый, слежавшийся снег...

Спящий в облаках

...Просто когда-то давно он забыл, кто он такой, ветер разбил его крылья, он упал и не смог подняться, вот и всё.

АНГЕЛ?

Нет. Просто живущий где-то в облаках, построивший себе дом из мельчайших капелек тумана. Образ забытого преследует его и по сей день. Он заснул и не смог проснуться. Он просто забылся, опьянённый вековечной свободой.

Тогда отрешённость едва не застала его врасплох. Он вспомнил лишь то, что следовало подчиниться и быть ведомым, пока ветер не сменит направления. Он шёл за своим намерением и своей свободой. Она позвала его, и отклик стал его судьбой: идти вперёд, пока не потеряешь всё, чего ждал, и не обретёшь того, что имел.

Она вела его, и ветер нёс силу земли и гор, швырял в него пучками песка и сухой травы. Мелкие камешки жгли босые ноги, а он шёл за самим собой, пока огонь не открыл ему путь, и видимость не перешла в темноту пути и безупречность.

ОДИН.

Только для самого себя, быть ведущим, ведомым, сильным, слабым, повелевать и подчиняться только себе...

ВЕТЕР.

Вот и всё, что имело значение в мгновение просвета в мире тьмы, в момент темноты в светимости.

То, что вело и указывало путь, свивалось клубками и становилось миром, из которого нет и не было возможности возвращения.

Молчание гор.

ГДЕ ТЫ?

Крик и эхо, отраженное от тысяч и тысяч камней, и та единственная, неповторимая встреча

НАД...

Эта цена была единственным, что он мог позволить себе потерять. Энергия - суть того, что предстояло отдать. Одиночество было тем, что следовало обрести. Знание вооружало его в последнем бою перед зеркалом, что следовало разбить. Стеклянный сосуд - то, чем он был - а бьётся стекло к ...

Забвение и вечный путь.

Обретение и потеря.

Последняя встреча.

Прощай...

Путь земли и гор, что привел его к себе, совершенному, высшему, к бесконечности бездны и непознаваемости Сути, Сущности, Сущего, единственно Существующего...

УДАР ГРОМА.

Опыт. Обратился к себе, погрузился в себя, покинул себя.

Ушёл, не оборачиваясь.

Увидел себя и понял того, который он, с другой стороны. О себе, для себя, в себе, и полёт обращений, превращений, совращений, свершений. Реальность мира познанного, сюрреальность мира покинутого. Сдвинуть себя с точки собирания мира вокруг.

Он остановился.

Мир был.

Был собран.

Был разрушен.

Был отвергнут.

Оставлен.

Притянут.

Втянут туда, где великолепие чистого сияния стало животным безумием страха.

Потерян...

И только это имело значение.

Заклинание дороги (цикл "За Углом")

Призыв прощания проводит нас до порога. Обещание не забыть - свяжет по рукам и ногам. Но Дорога впереди, и Дорога позади нас, она зовет, и, обернувшись на повороте, мы уже не увидим тех, с кем только что попрощались. А в небе нет дорог, нет скучных и ненужных ритуалов, и можно каждый раз говорить "прощай", не опасаясь остаться…. И тогда тем, кто останется, я махну рукой от поворота.

Дом закроет за мной свои двери, погаснет лампа, я ухожу.

Когда я вернусь, мой дом встретит меня ласковым теплом, и может быть, мне захочется остаться. На время…

Оно пройдет, и тогда будут…

Я.

Те, кого со мной нет.

Тот, кого нет, там, где я.

Я там, где нет тех, которые я.

И нет тех, которых я хочу оставить с собой.

Потому что мне с теми - чье предназначение - смерть. Потому что нельзя быть иначе, чем ты уже есть. Этот мир так хрупок, он держится на улыбке Бога. Что-то кончается, когда плачут ангелы. Что же будет, если заплачет Бог?

А когда придет время дать обещание, которое не сможет выполнить никто из нас, кто станет слушать нелепые оправдания нашего образа жизни? Как оправдать мне Дорогу? Ту, что есть Бог, которого нет? Чем оправдать свет, ярче которого только звезды?

И о последнем тоскую я,

о пороге, от которого можно,

оттолкнувшись, уйти в неизвестность…

Ждущая (цикл "За Углом")

Если мир поделен на чёрное и белое, то меня тянет к чёрному, а Свет.… Ну что же, хорошо, что он есть, ибо одноцветный, монохромный мир никуда не годится, в нем никто не гнездится, в нем живут, не ведая, не зная, утверждая: истина – есть Тьма, я иду тихонько, провожая одноцветных Этих – до Угла. Я прощаю им их однобокость, однорукость, косоглазие.… Сглазила. Вон они – снова вынырнули Из-за Угла, естественно, не закрыли за собой Дверь… Теперь мне снова придётся поить Их чаем, а сахар почти кончился, а сладкие булочки кончились ещё три дня назад, когда зашел Эльфёныш. Да, Эльфёныш… Нечто странное, светлые и яркие глаза, такой весь белый и пушистый (как и я!), и ушки заострённые, как и положено. Только глаза почему-то грустные… Я кормила его булочками с повидлом, а он говорил, что его ждут, уже давно, и он боится опоздать. И ещё, что он прошёл много Дверей, но никогда не встречал такой юной Ждущей. Потом он читал мне свои стихи, а когда ушёл – я почему-то долго видела его тёмный плащ, гораздо дольше, чем обычных Странников, и он был похож на крылья за его спиной…

А вот Эти стихов читать не будут, вернее, не стали. Они опять вылакали весь чай, и даже сахара осталось всего две ложки, на донышке моей любимой стеклянной сахарницы в форме древесного листка. Они снова пудрили мне мозги тёмной пудрой, которая мне совершенно не идет, от нее мои волосы кажутся вялыми и уставшими, и сама я вся такая квёлая и никакая. И что обидно, я Их даже выгнать не могу, я ведь для того и живу в Доме У Дороги, чтобы встречать и провожать Странствующих, а Они иногда бывают такими занудными, как Эти. Об этом, конечно, никто кроме меня, не знает. Меня и тех, кто проходит через Дверь За Углом. Они приходят, как правило, по ночам, ведь именно ночью совершаются чудеса. И ещё Они рассказывают о своих Странствиях, чтобы тем, кто приходит после Них, в их Странствиях было проще. А в мои обязанности входят и рассказы, если я что-то знаю об избранном Странствующим Пути от других, кто был здесь раньше.

Ну вот, кончился чай, заварку полоскать уже бесполезно, исчезли остатки сахара в кружке одного из Этих, Они встают, церемонно прощаются, многословно извиняются, просят не беспокоиться и совершенно самостоятельно исчезают За Углом. Кажется, на эту ночь – всё…

Нет. Вот показался Из-за Угла кто-то ещё. У меня уже нет сил, чтобы дойти до ближайшего ночного магазина. Ему придется ждать следующей ночи… или довольствоваться несладким чаем.

1998г.

Дом у Дороги (цикл "За Углом")

Стоял одиноко, смотрел пустыми глазницами окон. Молча жаловался северному ветру…

Нет живущего в нём, нет ждущего…

И даже огня вечерами не зажечь — некому…

Падал тенью, ложился под ноги снег… Дом у Дороги ждал, дверь отворилась. Ступеней скрип… Как всё запылилось внутри. Тихо стало, темно и пусто, и даже ветру станет здесь грустно…

Ветер, лети. Вестник крылатый, всем расскажи… Дом у Дороги хозяйку ждёт. Долог Путь к нему, никто не идёт. Когда с разных сторон к Дому подходят — знать наперёд, что происходит. Встать и уйти, в темноте — грусть. Было — так. Пусть…

Рождённый тоскою моей, памятью и одиночеством, больной нежностью, не выплеснувшейся любовью…Останки воспоминаний, обрывки чувств я слепила в комок, из которого то и дело выскакивают острые углы и грани, впиваются в ладони, и кровь моя смешивается с ними. Кровь рук созидающих…

Разминала в ладонях, разогревала теплом пальцев, вминающихся внутрь. Разглаживала, придавая форму, как тёплому воску от сгоревшей свечи. Увидела в нём — тебя…

Чем была наша игра, Странник? Мы смотрели друг на друга, понимая, что никто первым не скажет того, что так хочет услышать второй. Я прикасаюсь изрезанными пальцами к твоей щеке и вижу, как бьётся кровь синей жилкой немного ниже. Я заглянула бы в глубину глаз твоих, Странник, но страх мой сильнее меня. Моя воля скована им. Я боюсь твоих глаз, Странник, боюсь увидеть в них то, что придумала людская жестокость для тех, кто не такой, как они. Жалость.

Я ушла бы за тобой, Странник, но ночь меня не отпустит, и дорога не примет. Свет твоих звёзд не для меня. И ты не сможешь мне помочь, Странник. Ты идёшь своими дорогами, и нет для меня места, нет пути рядом. Как нет и пути назад… Я уже не иду своей дорогой, Странник. Я потеряла свой путь. Обернусь и уже не увижу ни звёзд в ночи, ни огня свечи, ни света в домах — только пыль и прах…

.…Я прощаюсь с тобой, ухожу в обманчивый лик заката. Вот, меня ещё видно, от самой линии горизонта я махну тебе рукой, и в следующее мгновение исчезну, растворяясь в горячем мареве закатных зарниц. Ветер охватит меня, взметнёт волосы, и я улечу вместе с ним в ласковую вышину, как и он – свободна…

Ниже, ниже спускается птица, садится на плечо. Здравствуй, Птица. Куда ты позовёшь меня на этот раз? В какой из сторон нас ждут сегодня? Ты не знаешь. А если и знаешь, так не сможешь сказать. Ты рвёшься прочь из моей груди… Тише. Тише, безумная птица, не бей крыльями. Не рви клювом темницу плоти. Ты зовёшь, и ты слышишь ответный зов.… Или твой зов — это ответ…? Я уже иду. Я чувствую тебя, Птица, уймись. Мы пойдём, пойдём, только дай попрощаться…

Это и было ответом на невысказанный тобою вопрос. Стен твоих тихий шёпот, войти в настроение, остаться…? Что за игра меня ждет? Стать одной из… Нет. Просто — Ждущей…

Март 2000г.

Игра Ждущей (цикл "За Углом")

Она отвернулась от зеркала, покрытого сеточкой трещин, будто морщин. Гитара стояла в углу, как последнее напоминание. Гитара была жёлтой, фанерной, с узкой и маленькой декой. Но как она звучала, если никого не было рядом! Это была Игра, и играли в неё двое: она и гитара. На ней можно было выделывать самые сложные финты. Но если вдруг кто-то входил, она начинала дребезжать, пальцы запинались о струны, почему-то самопроизвольно смещались лады, гитара вздыхала и кашляла, жалуясь на ревматизм в грифе, застрявшую между верхней и нижней, расклеившейся декой влагу, и шатающиеся, как гнилые зубы, колки. Тогда её с извинениями перед пришедшим отставляли в сторону.

Ещё в комнате жили колокольчики. Они висели над тем самым стареньким, морщинистым зеркалом, и иногда переговаривались в лад гитаре. Шесть золотисто-бронзовых на красной верёвочке, и три серо-алюминиевых на пружинке, вернее, на трёх.

В углу слева скомкались на ковре два шерстяных одеяла, сверху – рыжий, пушистый, сшитый из старой меховой шапки котёнок, пара больших мохнатых полотенец, и шерстяной плед, прикрывавший всё это безобразие.

Книжный шкаф, полочки с кассетами, дряхлая «Вега»[1] и хромоногая табуретка жили своей, непостижимой для хозяйки, жизнью. Вещи с них кочевали по всей квартире, придавая ей совершенно вписочный[2] и бесхозный вид.

На кухне жил пуфик с постельным и простым бельём, большой подушкой и несколькими свитерами, тумбочка со сковородкой, двумя кастрюльками, несколькими тарелками и некоторым количеством еды, которую не нужно было впихивать в холодильник. Все это периодически наезжало друг на друга и громко гремело.

Гитара была, пожалуй, единственной ценной вещью, поскольку могла в течение нескольких минут распинать вещи по местам, стоило взять несколько аккордов. И еще – котёнок...

Она вздохнула и взялась за уборку.

Зеркало, когда-то приклеенное к стене, да так там и оставшееся, было вытерто. Прозвенели под пальцами колокольчики. Кассеты отправились на свою полку, а «Вега» — на подоконник в кухню. Часть одежды, разбросанной по ковру, заняла тазик в ванной, а часть – уложилась в комод. Пыль послушно собралась на тряпку, мусор – на веник и в ведро. Мокрая половая тряпка положила конец этому безобразию.

Тогда она широко разложила на полу яркий, с крупными цветами, плед, собрала одеяла в подобие трона, поставила к стене большую подушку в качестве спинки и усадила на импровизированный трон котёнка. Прикрыла глаза, сосредотачиваясь. Взяв гитару, присела в низком реверансе:

— Не угодно ли вашему высочеству выслушать приезжего Менестреля?...

Она уже не помнила, сколько играла в эту Игру. Котёнок становился Принцем, а она – гордой певицей, перед которой склонялись короли и королевы, лорды и леди, и её род был древнее и благороднее, чем у любого их них...

И сама себе Яххи ответила...

Она стояла в тронном зале с мраморной, украшенной золотом, колоннадой, и ноги её утопали по щиколотку в пушистом ковре. С её плеча свисала гитара — большая, чёрная, отделанная серебром, и серебряными были струны, зачарованные в Солнечной Башне Менестрелей. Яххи стояла, гордо подняв голову, перед троном, и все, толпящиеся у него, не стоили и кивка её головы. Только для Него — она станет петь, для Него, юного принца с огненно-солнечными волосами, так похожего на её любимого котёнка, в той, другой жизни... Между ними уже протянулась Нить. Он смотрел, и на ресницах широко распахнутых серых глаз дрожало ожидание...

- Спой, — робкая улыбка осветила лицо, ставшее таким знакомым, — Пожалуйста...

Яххи кивнула, отчего-то немного запершило в горле, но уже руки привычным жестом перекинули гитару вперёд, пальцы пробежались по ладам, пробуя настройку зазвеневших струн. Она наклонила голову, и золотистая прядь упала на темную деку. Она отвела её за ухо и запела...

Голос переливался, следуя за перебором струн, выводя чистые, яркие звуки вслед за переходами от аккорда к аккорду, ткал зачарованное полотно, паутину колдовских видений. Поднимаясь, опускаясь, обрываясь, поддерживая, мягко продолжая, и отпуская мелодию, пока не стихла последняя струна...

... И будто обрушился зал, хлопали лорды и леди, не помня себя, украдкой вытирая слезы. Выкриками неслись названия желанных песен...

Яххи подняла голову, сияние волос рассыпалось по тёмному плащу. Пальцы замерли на грифе. Она встретилась с ним взглядом – он был серьёзен. Ни слова, ни жеста, ни улыбки. Лишь взгляд, в котором отразилось осеннее небо, и словно застыла седая мелодия сна...

Беспокойными и неуверенными стали хлопки и голоса, холодком пробежал шепот и недовольство, и вскоре все смолкли. Яххи же не могла отвести взгляда от спокойно-осенних глаз – между ними легло что-то, ещё неизвестное обоим. Сотканное полотно иллюзий всё ещё было властно над ними...

Он встал и в полной тишине подошел к ней. Молча. Его рука протянулась, взяла в ладонь лежащие на ладах пальцы Яххи. Он медленно поцеловал их кончики, один за другим.

Смущенная, Яххи отступила назад. Его пальцы коснулись струн, и начал таять волшебный замок Игры... Лишь взгляд, такой знакомый, близкий, доверчивый... И уже готово было сбросить льдисто-игольчатый панцирь гордости сердце Менестреля...

Яххи отставила гитару в сторону, поклонившись трону из одеял и подушек, с которого смотрел на нее рыжий игрушечный котёнок. Стемнело, за окном ветер гнул деревья, растрёпывая их зеленые космы. Переливчато заплакал дождь, стучась в стекло за тяжелыми шторами. Ничего больше не хотелось. Игра закончилась. Жаль, что не так, как заканчивалась всегда, когда Яххи уходила из замка, оставляя смущённые сердца и разбитую надежду. А вот теперь, кажется, сердце смутили ей... Глупость какая. Ведь это всего лишь Игра... но как же ей хотелось, чтобы Игра превратилась в Настоящее, а зеркало реальности разлетелось в пыль под её ногами. Со временем она перестала надеяться. И когда она играла, колокольчики уже не подпевали ей... Ведь были подарены — на счастье...

«Когда звенят колокольчики, ангелы на небесах получают крылья...» — вспомнилась фраза из старого кинофильма. Её колокольчики никогда не звенели сами, если только она не проводила по ним рукой, или ветер случайно задевал язычки...

Яххи открыла балкон, и ветер, ворвавшись в комнату, внес в неё что-то – ожидание... Нет. Так нельзя. Или – всё-таки – можно?...

Яххи поёжилась, накинула на плечи сшитый ею самой чёрный, полусолнцем, плащ, одела подаренную кем-то полумаску, взяла гитару... Пробежались по нейлоновым струнам пальцы, беря привычные аккорды...

Мне приказано было забыть,

Лишь закончилась наша игра,

Оставаясь бессмысленно жить,

Возвращаясь к утру — без тебя.

Был откован мой меч и мой щит —

Серебристая горечь разлук —

Отдан мне, чтоб напомнить твой крик,

Что бессмысленно рваться из рук...

Пред тобою с гитарой стоять.

Серый взгляд — как осенняя дрожь

Моих песен — протянется вспять

Против воли моей — не сотрёшь.

Я хотела бы быть наяву

Менестрелем твоим при Дворе...

Мне лишь имя назвать – я проснусь...

Ты – останешься...

Ветер хлопнул дверью балкона. Яххи вздрогнула, оборвав песню. Лишь теперь поняла, как замерзли пальцы.

Гитара застонала, жалуясь – верно, кто-то придёт. Лучше поставить её в угол и переодеться. Этот наряд только для себя и для Игры... теперь ещё и для Него... Только для Него...

Яххи вернется в замок и будет петь. Будет петь так, чтобы закрепилась сотканная иллюзия Игры, чтобы взорвалась грань, и родился новый мир. Мир, в котором не было места ей, но было место — Ему...

Не успела. В дверь позвонили. И робко, почти неслышно, вслед дверному звонку раздались тонкие голоса колокольчиков…

Яххи повернула ключ, толкнула... и вновь соединились взгляды Принца и Менестреля. Ярко-рыжего, солнечного Принца, похожего на озорного, пушистого котёнка – в потёртых джинсах и старой кожаной куртке. Он не сказал ни слова. Ломко качнулось между ними молчание. Протянул руку, взяв в ладонь лежащие на ладах пальцы Яххи, коснувшись струн. По очереди поцеловал кончики её пальцев. Застенчиво улыбнувшись, попросил: «Спой... Пожалуйста...»

И впервые её гитара чисто, без дребезжания, выводила чёткие, яркие звуки, которым вторил изумлённо-радостный голос Яххи...

Июнь 1999г.

[1] Имеется в виду магнитола.

[2] Чтобы оценить это, нужно просто представить себе квартиру, в которой постоянно проживает не менее чем пять-семь человек, поют, как правило, до утра под гитару, и только после засыпают, и почти постоянно пьют чай из разнокалиберных кружек, частично – без ручек, которые почти никогда не моют, только выплескивая старый чай, питаясь исключительно бутербродами.

Здравствуй

... — Здравствуй, я — Лейф из Барабинска. Вообще-то, ты меня не знаешь, я приехал ночным стопом.

— А, привет. — Хриплым и ненатуральным со сна голосом.

— Можно у тебя вписаться[1]?

Блин, а чего ты ещё ожидала? Спать-то хочется, ёлы-палы...

— Нет, можно прийти, попить чая и поискать другую вписку.

— Понятно. А позвонить от тебя можно?

— Можно...

— А как до тебя добраться? Я в Кемерово в первый раз...

Далее долгие и нудные объяснения на тему передвижений по городу. Наконец, вроде понятно.

Я кладу трубку. Одолевают какие-то жуткие мысли, что ещё рано (времени — нет и десяти, утра, разумеется), что в доме слишком много народа (может, они по-быстрому свалят куды-нибудь, а?), что человек приедет наверняка голодный, а погреть нечего, и готовить надо заново...

Да. Я иду на кухню чистить картошку. Мама убирает постель, она слышала мой трёп и все поняла, да и о чем еще может идти речь, если мне звонят в десять утра. Наташа еще спит, а вот Диму, кажется, уже забрали. Слава богу.

Болит голова. Под утро мне снилось что-то жуткое, на тему Новосибирска, это – когда я проснулась, а вот немного раньше...

— Здравствуй!

Ликующее эхо пролетело от берега до дальних скал, прокатилось по обрывам, обогнуло несколько одиноких деревьев, вспугнуло двух чаек и воробья на дороге между камней и замерло где-то над голубовато сияющими вершинами гор.

— Здравствуй.

Она повторила это уже тише, приветствуя выкатывающееся из моря солнце, и ловя утренний ветер ладошками вытянутых рук. Она сомкнула ладошку, поднесла к щеке, и что-то живое, пушистое, завозилось в кулаке, словно устраиваясь поудобнее, наконец, тихонько мурлыкнуло и замолкло. Она улыбнулась.

— Здравствуй.

Она побежала по тёплому, щекочущему босые ноги песку, разведя руки в стороны, всем телом стараясь поймать звенящие струны восходящих от земли потоков, прыгнула, раскрывая ладони, и... яркий, яростный, радостный свет подхватил её, одевая крыльями руки, крылатым плащом – тело, поднимая, унося её вверх, в небо, в бесконечность НАД...

Телефонный звонок. Раз, другой, третий... Это уже в дверь. Иду открывать.

— Здравствуй.

Да, то, что я представляла себе, разговаривая с Лейфом по телефону, оказалось немного (или много?) дальше от действительности. Особенно, когда он снял шляпу. Бритая голова и небритый подбородок с щетиной этак трёх-пятидневной давности, сочетание, мягко говоря, интересное, по крайней мере, интригующее; большой бэг[2] — к этому мы привыкли, мокрый — как и ожидалось, дождь последние два дня идет без перерыва. Ладно. Посмотрим.

Перехватывает мой недоумённый взгляд, весело поясняет:

— Вшей подхватил на трассе, пришлось побриться.

Улыбается. А улыбка ничего, приятная, открытая, плохие люди такую улыбку не носят. Странный человек, но люди с трассы другими не бывают. Пока что его просто нужно накормить, согреть и куда-то вписать, а что из этого получится, приживётся, или уедет — там видно будет. Ну что же — здравствуй.

Декабрь 1998г.

[1] Вписаться – в данном контексте – переночевать, а вообще – вписка – временное жилье для приехавшего в город, у друзей, знакомых, полу- и совсем незнакомых, иногда включающее в себя кормежку, иногда – нет, в зависимости от хозяина. Причем на отсутствие таковой обижаться не принято..

[2] От англ. bag - сумка, рюкзак.

Еще один день

Потом мы снова пили. И пели. Пили чай, кофе, какао, пиво, бутылку шампанского, которую прихватил с собой Виталик, потому что у него был депресняк, и он собирался лечить его именно шампанским, «Кровавую Мэри», после чего кто-то припер кетчуп, потому что томатный сок закончился, пили просто водку, просто спирт, спирт с перцем, снова водку, причем паленую, и какие это были сутки - никто не считал. Пели "Зоопарк", пели Наумова, Майка, пели, создавая сумасшедший коктейль из Высоцкого, переделанного на игровой лад, Костюшкина и Медведева. Пели "Крематорий", что при этом происходило в голове, и в какую сторону уносило нашу несчастную крышу, не знал уже никто. Снова пили за нас, за отсутствующих друзей, за уехавшую крышу, за то, что мы живы, за просто так, и потом уже - глубокой ночью - просто пили. Пели, орали, плакали, кто-то в углу тихо матерился на ментов, трассу, любимую(го), и вообще - за жизнь, кто-то сидел, монотонно раскачиваясь в такт совершенно охрипшей гитаре, за дверью шумно целовались, резали друг друга деревянными ножами. Демонстрировали приемы на мечах, топорах, шпагах, сопровождая это пояснениями, учили молодежь, тех, кто все еще смотрел на этот странный и притягательный народ в средневековой одежде и рваной джинсе большими и восхищенными глазами, с восторгом и удивлением заново почувствовав свою принадлежность к ним, и робко надеясь когда-нибудь потом стать такими же, как они. А пока что – просто колотили понты, потому что не знали, каким еще образом обратить на себя их внимание. Играла флейта, как ни странно - почти не фальшивила. За столом спорили об играх, мастерах, способах проведения, игровой магии, отыгрыше, оружии – короче, обо всем понемногу, и пили всего помаленьку.

К рассвету разбрелись по своим углам, по впискам и домам, с удовлетворением ощущая, что прожит еще один день.

Зло должно быть с бабочкой

"Зло должно быть с бабочкой" - думал Черный Властелин, любуясь в зеркало собственной безупречной фигурой в смокинге. "Обязательно с бабочкой, и обязательно в горошек".

При черном смокинге белая в зеленый горошек бабочка смотрелась, с точки зрения Властелина, безупречно.

"Нужно будет выдать Черным всадникам бабочки в горошек. Только не зеленые. Им не пойдет. Пусть будут бабочки... например, в розовый горошек. Точно. В розовый. Розовый будет чудесно сочетаться с развевающимися плащами."

С этой мыслью Великий и Ужасный Черный Властелин поправил собственную бабочку и двинулся к выходу в банкетный зал, откуда уже слышались вызовы на дуэль, страшная тролльская ругань и визги кружащихся вокруг люстры ведьм.

"Опять завтра весь хрусталь домовушкам перемывать", - вздохнул Властелин. - "Выхлопами перегара от своих летучих зелий все подвески перепачкают".

Заскрипела по паркету перекошенная дверь, и Властелин поморщился. Ну почему двери в Черном Замке должны обязательно скрипеть так ужасно? Властелина чувствительно передернуло - сказывался абсолютный слух. "Нет, хватит. Завтра же велю огру перевесить как положено. В конце концов, я - Черный Властелин, или погулять вышел? Может же быть у меня слабость к тишине?"

При появлении Властелина весь зал стих, и даже ведьмы почтительно замерли в хороводе. Кто-то робко пнул за спину отрубленную на дуэли голову. Кровавый след на паркете смотрелся чудовищно уместно, и Властелин благосклонно улыбнулся. - Проклинаю вас, поданные! - оскалившись в улыбке, Властелин взмахнул правой рукой. - Рад видеть всех на Ежегодном Черном Фестивале Всяческого Зла! Да начнется мрак и кровавый ужас!

Планета Зеро

Хрустнув поясницей, Алана с трудом выпрямилась, закидывая полотнище тяжелой, мокрой простыни на веревку. Застиранная до голубизны старенькая простынь лениво хлопнула вытертыми краями и опала вниз, словно усталая чайка, севшая на радиовышку траулера. Алана наклонилась, поднимая следующую тряпку из жестяного, немного покорёженного тазика. Белье на теплом пустынном ветру, пахнущем старым железом и машинным маслом, трепетало и рвалось из усталых рук. Женщина смахнула с лица едкий горячий пот, приложила ко лбу огрубелую, в мозолях ладонь, вглядываясь в закатный горизонт. Налетевший ветер сорвал с головы выгоревший на солнце платок, перепутал побитые ранней сединой волосы. Горячая звезда системы не щадила никого.

Из-под ноги тоненькой песчаной струйкой протекла шестиногая ящерица, сверкнула янтарными бусинками глаз. Алана замерла: яд безобидной на вид крохотульки мог свалить не только человека, но и огромного, величиной с коптер, бактра - мохнатую зверюгу, которую колонисты использовали для перевозки грузов по пустыням планеты. Выносливостью бактр мог поспорить с земным верблюдом, бегал же несравнимо быстрее, а перевозить мог столько, что грузоподъемностью превосходил даже коптер. Алана огляделась. Только бы дети не выбежали... тварюшка была не только ядовитой, но еще и поразительно быстрой. Пока Алана стоит на месте, варикс ее не тронет, но стоит только шевельнуться... Лучше не думать. Вариксы не сидят долго на одном месте - их шкурка не выдерживает палящих лучей, поэтому обычно шестиногие тварюшки охотятся по ночам. Что заставило именно этого вылезти перед закатом?

Позади устало скрипел солнечными панелями выстроенный из обломков звездолета дом. Глянцево-черные панели масляно поблескивали, жадно впитывая энергию чужого солнца. Ветер донес до Аланы терпкий, пряный запах охотящегося хищника. Бело-рыжий пустынный кот, бесшумно перетекая, как капля ртути между камнями, подобрался и замер, поглядывая то на Алану, то на варикса. Про себя женщина яростно помянула неприличными словами и ящерицу, и кота, и невесть где застрявшего мужа. Алавир с утра уехал в поселок за припасами и новыми энергоблоками и до сих пор не вернулся. Если Алавир вернется прямо сейчас, шум подлетающего амобиля может как спугнуть варикса, так и заставить атаковать ближайшую цель. Выберет ящерица кота или Алану, проверять женщине не хотелось. Как и выяснять, на кого кинется кот. Хищники иногда подбирались близко к дому, но редко нападали - защитные системы дома срабатывали на упреждение. Это сейчас Алана отошла слишком далеко. Не хотелось, чтобы белье пахло машинной смазкой.

Простынь над головой резко хлопнула. Кот подскочил и отпрыгнул в рыжеватые обломки скалы, прижался и негромко, грозно заурчал. Варикс открыл крохотный рот и зашипел, после чего рванул подальше от женщины и кота и исчез между камнями. Алана с облегченным всхлипом опустилась на шероховатую каменную поверхность.

Пронесло. На этот раз - пронесло. Суровая планета с тяжелым климатом и хищным зверьем неласкова к чужакам. Однако люди могут приспособиться к чему угодно.

Выдохнув, Алана провела вспотевшими ладонями по лицу и обернулась к горизонту. Красные скалы отбрасывали фиолетовые вечерние тени, в закатном небе резкими голосами перекликались птицы, и где-то там, между чернично-синими тенями, послышался рев подлетающего амобиля. Алавир возвращался домой.

Вечерние тени тянулись от окна, расчерчивая пол и кухонный стол четкими фиалковыми квадратами с розовым отливом. Алана поставила на стол глубокую миску с исходящим белым, горячим дымком рагу, расставила белоснежные - чудом пережившие перелет - фарфоровые тарелки и кружки с тонким золотистым узором - напоминание о далеком и недоступном доме. Выглянула в окно.

Двое погодок-сыновей - Тамир и Сардар - крутились вокруг отца, помогая разгружать амобиль. Алана вздохнула. Что старшенький, черноволосый Тамир, что младший, невысокий, но уже кряжистый Сардар - оба удались лицом в отца. Тяжелые подбородки, чуть раскосые, темно-ореховые, с мелькающим в глубине золотом глаза, широкие скулы, тонкие губы - от матери мальчишки не взяли ничего. Девочку бы... С золотистыми, как спелая пшеница, волосами и глазами цвета покинутого когда-то неба... Женщина снова вздохнула. Баюкать в руках малышку, заплетать ей косички, шить одежку и играть в куклы, вместе возиться на кухне, выдумывая новую выпечку... Алавир бы избаловал малышку, как все отцы, но Алана нисколько не была бы против.

Может и получится еще. Они ведь и мальчишек подряд не планировали. Просто... как-то так получилось, что переселение вышло спонтанным, и Алана не особо-то и следила за тем, что происходит с организмом. А когда спохватилась - было уже поздно.

Она вспомнила, как прибежала к Алавиру в мастерскую, в панике комкая в руках выданное доктором предписание. Муж спокойно разгладил мятую, влажную от слез бумажку и только и спросил:

- Чего слезу-то льешь? Ну будет и будет. Будет пацан - второй помощник. Будет девчонка - будем любить и баловать.

И улыбнулся в густые, еще не тронутые сединой усы.

Алана как-то сразу успокоилась и ни разу не пожалела. Мальчишки вышли на загляденье. Сильные и спокойные, как отец, помощники родителям, дружные и понимающие друг друга с полуслова. Тамиру десять, Сардару восемь с половиной. Оба разбираются в механизмах, Тамир больше по микроэлектронике, Сардар - по транспортной технике. Оба чуть что мчатся к матери, спрашивают, не нужно ли помочь. Суровая планета рано воспитывает ответственность. И оба клянчат у матери сестренку...

Да что ж ты будешь делать. Весь день мысли только на это и сворачивают. Может и впрямь - подумать о третьем ребенке? Алавир - и тот поглядывает на нее как-то странно в последнее время, особенно, когда сыновья заводят песню про малыша.

Алана тряхнула головой. Ужин стынет. После. Она подумает об этом после. Накормит семью, уложит сыновей спать, а когда она и муж окажутся одни в тишине своей спальни... Алана медленно и счастливо улыбнулась. Вот тогда и придет время подумать... а может и не только.

В ритме дождя

… Весенние лепестки чуть распустились. Почему дождь хлещет их так нещадно? Втопчут ли в грязь траву, едва пробившуюся к поверхности? Наверху земля твёрдая.

Я иду. Иду по поверхности гладкой и с трещинками. Зачем ветер треплет мои волосы? Я злюсь.

Тихо пою, смотрю на других. Они идут. Я не знаю, куда. Наверное — не хочу. Знать.

Где-то недалеко вздрогнула и застыла, застонав, гитарная струна, подарив мне песню из одного звука. Вон они идут, ребята с гитарой. Наверное, он задел ею о ветку куста. Сирени. Ей было больно, а струна, зазвенев, родила песню об этой боли. Но её никто не услышал. Кроме меня и гитары. А может быть, меня вообще никто не слышит? Эй, люди!

АУ-У!!!

Остановились, посмотрели, пожали плечами. Пошли дальше. Они меня слышат.

Но почему же тогда никто из них не услышал, как плачет ветка сирени? Никто. Только я и гитара.

Один мой знакомый сказал, что человек, идущий по улице с гитарой без чехла, либо большая сволочь, либо очень хороший человек. Так кто они, эти ребята с гитарой?

Я знаю о своём существовании. Живу ли я? Живёте ли вы, все остальные? Или мы просто существуем вместе, в отдельно взятой объективной реальности?

Почему вопросы приходят, когда меньше всего этого хочешь?

Дождь. Холодные капли падают на лицо, я стираю их и облизываю ладонь. Он неприятный даже на вкус. Злой.

Злой ветер, сердитые облака, серая и скучная земля кругом. Мокрый, склизкий асфальт. Плохо.

Когда выглянет солнце, всё, наверное, будет по-другому. Но будет ли солнце внутри меня? Или там так и останется пустота и злые капли дождя?…

Весна 1999г.

Дети потока

Они были потоком, и поток шел сквозь них...

Срываясь со скалы, кипенно-белая вода разделялась на тонкие, словно сотканные пауком, струны струй. Струи свивались, поднимались кверху, снова разделялись и поднимались сахарными фигурками, сначала неуклюжими и небрежными, словно лепил их пятилетний малыш, без пальцев и лиц, только грубый силуэт. Однако чем ближе к выходу из ущелья - тем искуснее лепка, четче очертания, фигурки обретали дух и характер.

Поток несется вниз, с высоких, теряющихся среди одуванчиков-облаков гор. Поток спешит. Чем больше фигур - тем стремительней поток. Скалы ущелья обретают очертания. Из горной породы, бесформенной, как расплавленный шоколад, словно из предутреннего июльского тумана, проступают пилоны и контрфорсы, колонны и пилястры, окна, двери и стены, украшенные затейливой резьбой. Город прорастает сквозь камни, взрезая их, словно зерно землю. Город выращен, выглажен миллионами рук сотен поколений детей потока.

Город будет расти, пока несет свои воды молочный водопад. Пока живут дети потока.

Не-красная шапочка

- Привет.

Девчушка в сарафанчике, простоволосая и босоногая, с огромными, в пол-лица, любопытными глазищами, в которых пляшут янтарные искорки среди утренних волн теплого моря, глядела на огромного зверя, недоуменно ворочавшего лобастой головой.

- Ты что тут делаешь? - девчушка покачалась на пятках, - ой!

Вытянув вперёд руки, малолетка повалилась вперёд. Зверь устало фухнул и подсунулся под маленькие ладошки, тут же вцепившиеся в густую шерсть.

Вокруг трепетало лето. Перепархивали с цветка на цветок яркие, как конфетные обертки, бабочки. Деревья, чьи кроны плыли над головой, как зелёные облака, сцепившись ветками, словно руками, дружным хороводом окружали полянку. В траве рассыпанными бусинами краснела земляника. Светлые звёздочки цвели в изумрудной траве, чуть светясь под солнечными лучами. Под корнями старых берёз прятались первые грибы.

- Меня Алисой зовут, - сообщила кроха, как только утвердилась на ногах. - Я с мамой и папой на шашлыки приехала. И с тетей Аней, и дядей Борей, и дядей Андреем, и...

Девчушка нахмурилась и с сожалением закончила:

- Только я всех не помню. Их там много.

Много, да. Зверь фыркнул. Шумные людишки, приезжают на озеро компанией, жгут костры, прыгают в воду, жарят мясо, пьют...странное, отчего ведут себя ещё более странно, чем обычно. Иногда заходят на полянку Зверя. И редко выходят обратно.

И не Зверь тому виной. Их собственные страхи заставляют видеть врага во всем, что непривычно. Зверь мог бы показать красоту леса. Ухоронку смешной белки, что каждый раз негодующие стрекочет, как кто-то появляется рядом. Нору зайца и маленьких пушистых зайчат, копошащихся под брюхом зайчихи. Ежа, что живёт у старой ёлки, ловит лягушек и мышей, выкапывает грибы из грибницы и сердито фырчит ночами. Семейство весёлых скворцов на старой берёзе, и ласточек на берегу озера у дальней скалы.

Как ворочается под корягой и бьёт хвостом огромный сом, играют в солнечной воде пескари, пускает пузыри водоворот в дальнем омуте. Как цветут ромашки и васильки, набирают цвет иван-чай и золотой корень. Как зреет земляника, и рассыпается по зелёным мхам алая, как капли крови, кислая, вырви-глаз, до первых морозов клюква.

Много чудес хранит тайга. И только Зверь знает все тайны.

- Алиса-а! - нервный голос доносится от озера. - Алиса!

- Мама... - вздыхает кроха. - Мне пора.

Зверь осторожно подпихивает малышку к кустам, окаймляющим полянку. Пусть идёт. Зверь теперь знает, что есть люди, которые не боятся чудес. Хоть и маленькие.

Отражение души

Говорят, глаза – это отражение души. Я посмотрю тебе в глаза, что я увижу?...

… Острее клинка. Холоднее стали. Блеск отполированного металла. Лёд и сталь. Если медленно двигаться вдоль клинка твоих глаз, можно добраться до самого дна. Донышка души?

Там прячется твоя нежность, когда ты смотришь на меня. Там же ты прячешь озабоченные морщинки на лбу перед поединком. Неважно – на словах, или стали. Туда уходят гнев, ненависть, злость или печаль – всё то, что делает тебя слабее перед лицом чужой злости, ненависти или гнева. Воин должен быть подобен клинку – холоден и спокоен.

Я знаю, каково это: смотреть в лицо подлецу, не имея возможности достойно ответить. Словом или мечом. Но я знаю, что мы сильнее, когда мы вдвоём. Полёт двух мечей – обозначение Вечности. И туда мы отправим любого, кто посмеет встать против нас.

Следы на камнях

Следы на камнях.… И тёмными письменами ложится на путь твой призрачный свет луны.… И ветер в скалах…

Смотришь в пустое пространство и видишь, как, извиваясь, уходит двойная цепочка следов, и тогда понимаешь, как трудно быть выбравшим одиночество…

Наверное, следует писать о чём-то простом, земном, настоящем, выбирая среди фабул повседневной жизни, которые бывают иногда страшнее и нелепее любой выдумки. Но легла прочитанная однажды книга и осталась в душе: книга ни о чем. Книга о настроениях и состояниях писавшего. Думаешь о ней, вспоминаешь и понимаешь, что только такие вещи - вечны. Вечны своей простотой и способностью оставаться в памяти даже тогда, когда сюжеты Великих Классиков уже основательно подзабыты, и из всей их философии осталось ощущение чего-то малопонятного, вызывающего образ бормочущего над книгами старика в халате, ночном колпаке и шлёпанцах на босу ногу.

Поэзия тоже почти забылась. Впрочем, не вся. Если есть что-то, напоминающее чистую радость от первого прыжка в холодную речную воду, первого глотка из лесного звенящего родника, первой встреченной зари у костра.… Эти строки останутся, будут надоедливо всплывать на периферии сознания, скорее, в виде странного ритма, чем напечатанных слов, увиденных, прожитых, понятых, и потому накрепко врезавшихся в то ли в мозг, то ли в душу, то ли в неизвестную область, красиво названную психологами подсознанием…

Вот так вот. Смотреть на небо в ночную пору, видеть мириады звезд, желать улететь в это небо и никогда не возвращаться… А смотрели ли вы когда-нибудь в ТАКОЕ небо? В тихую ясную ночь, когда видны все звезды, даже те, чей свет ещё не дошёл до нас, и те, что погасли миллионолетия назад, кожей чувствовать их холодное, сияющее мерцание, будто кто-то легонько царапается по ней? Смотреть на них, досадуя на ветви деревьев, что заслоняют чистое ночное небо… Желать взлететь и стать ещё одной звездой, чтобы также, как они, мерцать загадочно и улыбаться, мягко и таинственно, тем, кто внизу. Видели ли вы хоть раз такое небо?…

Пусть. Я его видела. Волшебство ночи…

Следы на камнях.… Куда они приведут? Тёмен и далёк путь, горькой полынью заметает его, пылью засыпает ветер со скал.… И срывается с обрыва камень…

Слышишь, плачет? Кто-то тихо так, жалобно, ну чисто ребенок, словно боится разбудить кого.… Давай придумаем, кто это может быть? Не хочешь? Говоришь, кажется? Когда кажется – крестится надо. Но я-то всё равно слышу. Кто-то на скрипке играет. Тихо, светло и грустно. Мальчик-скрипач, и скрипка у него старая, верно, от кого-то из родственников, отца, или деда. Или куплена в комиссионке. Как они сейчас, "second hands"? По-умному — "вторые руки", в смысле, буквально.

Он играет на ней, хотя вместо этого ему, может быть, хочется пойти погулять. Ты не знаешь, какая на улице погода? Наверное, солнечно и сухо, и небольшой ветерок, специально, чтобы остужать разгоряченные бегом и играми мальчишечьи головы. Но и тебе, и мне лень подходить к окну, а тяжёлые и тёмные наши портьеры мы задернули ещё вчера, чтобы не видеть злобной ухмылки полной луны.

А может, ему хочется почитать книгу. Какие книги он любит? Наверняка те, где смелые и добрые люди идут навстречу страшным опасностям и ужасным приключениям, побеждают природу и злых негодяев. Или ему нравятся книги волшебные, полные тайн, магии, с зачарованными принцессами… или сокровищами. Или и теми, и другими. Где победитель — непременно на белом коне и с большим мечом… Да отложи ты свой дурацкий детектив! Лучше послушай… Поздно. Он перестал играть. И я теперь так и не узнаю, кто он. Ой, посмотри… Там, за облаком – дракон… нет, не облако похоже на дракона… Дракон… Ну что ты мне опять про игру света и тени! Как будто! Он же живой, настоящий, а ты…

Следы на камнях… И тень ложится от скал, и раненым зверем воет в ущелье ветер… Здесь пустынно и холодно. Только звук падения… но он всегда одинаков, сорвалась ли песчинка или человек…

Стучит в окно. Опять. И снова. Я знаю, это ветка черёмухи, что растёт около дома. Она всегда стучится, но я её не впущу. Потом не выживешь. Опять же, дедушка домовой обидится: нечего всяких с улицы в дом звать-приглашать. Как бы потом без дома не остаться.

Домовой живёт у меня уже давно, следит за порядком, ну и нечисти всякой житья не даёт, гоняет. Кикимору ту же. Раньше она всё зелёный мох по углам разводила, валяться ей на нём нравилось. А по углам, потому что стеснялась. Робкая была. Дедушка её под черёмуху-то как раз и выгнал, там от неё, говорит, пользы больше, хоть дереву мхом своим вымерзать не даст. Теперь она по ночам, бывает, жалуется, в дом просится. А в доме ей делать нечего, сырость по углам разводить. Мох-то, он воду любит. И тянет. А дому сырость не нужна, не то плесень всякая разведется, жучки-древоточцы. Ну, дедушка-то, он лучше знает, он дому хозяин.

Опять же, банника приструнил, не шалит больше, а то прежде, бывало, баня чуть по брёвнышку не раскатывалась, про шайки-лейки-веники я уж и не говорю. Баня только потому и стояла, что иначе баннику жить было бы негде. А я все по соседям мыться да париться бегала.

Теперь-то любо-дорого посмотреть: и баня, как новая, и вымыта, и ковшички-леечки сухие да чистые стоят, и венички все подвязаны.

Дедушка и за скотиной смотрит, с лешим договорился, так мою коровёнку и двух овечек лешачонок теперь пасёт. Вся деревня завидует: и сыты домой приходят, и волки их не пугают, и мне заботы: утром да вечером подоил, и молока в ведёрке на два пальца больше, чем у деревенских.

Вот такой у меня дедушка домовой. А кто не верит – приходите в гости: в баньке выпарю, молоком парным напою, пирогами угощу, спать на постельку мягкую, теплую положу. И не разбудит никто: кот у меня тоже хороший, всех мышей распугал, а норы их кикимора мхом заткнула.

… А черёмуху все-таки не впущу…

Следы на камнях… И дорога змеится-извивается среди камней-валунов… Хмурится небо… Завтра опять будет дождь. И стервятники кружат всё ниже, ниже, углядев кого-то на серой спине дороги…

Для начала – заставить себя встать. Подняться с дивана, побрести на кухню, грустно заглянуть в холодильник, в очередной раз убедиться, что в нём нет ничего съедобного, кроме пожелтевшего творога и банки со странно-зеленоватого оттенка молоком, поставить чайник.

Выгрестись с кухни, убрать, в конце концов, с дивана одеяло в шифанер, небрежно скатать в комок сбитую за ночь простынь. Вообще-то, стелю я её нормально, просто сплю беспокойно.

Сесть за стол, встать, бродить из угла в угол по комнате, найти бумажку, ручку. Снова сесть и тупо пялиться в стоящее на столе зеркало на растрёпанные со сна волосы и хмурую невыспатую физиономию с тёмными кругами вокруг глаз. Минут пять. Или больше.

Закинуть на стол ноги, потому что так хочется, и снова разглядывать себя в зеркале, пытаясь сделаться самокритичной и самодостаточной. Не выходит.

Скинуть всё лишнее со стола (в том числе – ноги), обругать себя за ненаписанный курсовой, глядя на часы – понять: блаженство, как и всё другое, имеет свойство кончаться.

Изорвать бумажку, на которой за это время появилось пять слов. Идти искать другую, смахнув обрывки на пол. Когда я одна, я имею нахальство забывать о хороших манерах.

Понять, что при открытой форточке и хорошей погоде одеваться мне не хочется, и шататься по дому в трусах и майке. Искать расческу тоже не хочется.

Потратить ещё пятнадцать минут на поиски нового листа бумаги, критически отбрасывая то, на чём уже что-то есть, белую и разлинованную бумагу, прямую и косую, найти, наконец, тетрадный лист в клетку, и ещё десять минут потратить на всё вышеизложенное…

Зима 1999г.

Степная сказка

Говорят, что некогда, давным-давно, было в степи, у самых восточных гор, некое стойбище. И жили в нем красивые, гордые, высокие люди, кочевавшие от северных скал до южных отрогов великих гор. Жили дружно, в мире со степью, помогая друг другу, воспевая красоту родных просторов, расстилавшихся от звездной ночи до ясного утра.

Говорят также, что лишь одно омрачало жизнь стойбища. Никто уже не помнил, отчего так случилось, но вышла вражда между ними и другим стойбищем людей, звавшихся Джагырныс. Давно уже не пасли они вместе табуны коней. Не перегоняли, как бывало, отары тонкорунных овец, не деля пастбищ, и лишь по осени по клейму отбирая скот. Не устраивали праздников и пестрых свадеб, звеневших по цветущей осенней степи, и не состязались меж собой лучшие из лучших мужчин двух племен, похваляясь воинской удалью.

Жил в этом стойбище юноша, названный отцом Бектер-бей. И вот, ранним утром пришел Бектер-бей к отцу, и грустен был его взгляд, устремленный в дальнюю степь.

- О чем грустишь, сын? – спросил его старый хан.

- Весна, ата, - отозвался юноша. – Степь цветет.

- Тогда ты должен улыбнуться, - сказал мудрый хан. – А когда молодой сокол грустит, глядя в небо, я сказал бы, что его манит песня сердца.

- Так и есть, ата… - вздохнул Бектер-бей.

- И кто она?

- Она… - взгляд юноши скользнул по расшитым кибиткам его рода, по табунам длинногривых коней и отарам бесчисленных овец, а когда снова вернулся к отцу, обреченность застилала глаза юному Бектер-бею. – Она – услада моих глаз и печаль моего сердца, она так же недоступна, как горы зимой, и прекрасна, как степь весной. Она – глоток воды из родника, пламя ночного костра, прекрасная Ильчекте из стойбища Джагырныс.

- Так, - промолвил старый мудрый хан. – И что ты будешь делать?

- Я не знаю, ата… я хотел послать к ней гонца, передать, что за долгую темную зиму моя любовь, как пламя очага, сохранилась в углях, и весной, как ранним утром, разгорелась вновь.

- Не посылай гонца, - сказал старый мудрый хан. – Любовь не нуждается в словах.

- Что же, послать сватов? – спросил отца храбрый Бектер-бей, но тот лишь покачал головой.

- Не посылай сватов, - сказал старый мудрый хан. – Они могут не доехать. Дозорные Джагырныс убьют их, и между нашими стойбищами воцарится кровная вражда.

- Что же сделать мне, ата? – Растерявшись, спросил молодой бей, и грустен был его взгляд, и темно на сердце.

- Укради, - сказал старый мудрый хан. – Привези невесту к нам, а я прикажу готовить большой той. Ее родные бросятся вслед за вами, но вместо битвы попадут на великий пир. Мы дадим за невесту калым, и так примирятся, наконец, наше стойбище и люди Джагырныс.

Послушал отца юный Бектер-бей. Оседлал он своего коня и лучшую кобылу для прекрасной Ильчекте выбрал из табунов отца – белую, как новорожденный снег, и быструю, как горный ветер. Никакой поклажи не взял с собой храбрый юноша – только флягу воды и вяленое мясо, какое можно жевать и на скаку. Никакого оружия не взял он с собой – только острый кинжал, подаренный отцом в день имянаречения. И так, налегке, уехал он из стойбища в первый день новолуния.

Семь дней Бектер-бей ехал по весенней степи, семь ночей ночевал у родников и колодцев: четыре ночи – у колодцев родного стойбища, и три – у колодцев людей Джагырныс. Лишь на восьмой день выехал он к стойбищу Джагырныс, где жила прекрасная Ильчекте.

Три дня хоронился молодой бей у стойбища – на четвертом рассвете увидел, наконец, любимую. Ахнула она, разглядев, кто поджидал ее у отцовой коновязи.

- Бектер!

- Я за тобой приехал, Ильчекте. Поедешь со мной, к моему отцу? Он ждет нас.

Лишь один взгляд бросила на родное стойбище прекрасная Ильчекте. Вскочила на коня, и только ветер мог догнать их в степи. Достойную подругу выбрал себе сын хана!

Родные Ильчекте – отец и три брата – быстро узнали, что похитили любимую дочь и сестру, бросились в погоню. Но лишь два силуэта увидели там, где земля сходится с небом. Далеко увез любимую храбрый Бектер-бей!

Не отставала погоня. Не останавливались Бектер и Ильчекте. Верхом встречали они рассвет и скачкой провожали весенний день. Ах, хороших коней выбрал молодой бей, собираясь за невестой! Без устали несли их кони, обгоняя ветер! Ни разу не сумели приблизиться к ним родные Ильчекте ближе, чем на два полета стрелы. А, доехав до стойбища Бектер-бея, и вовсе потеряли дочь из виду.

Готовились отец и братья Ильчекте к бою, но нигде не видели они вооруженных воинов. Позор и обиду думали увидеть они, но все, кто встречался им, улыбались и радостно приветствовали людей Джагырныс, а, выехав к юрте хана, увидели старого хана и лучших людей стойбища в праздничной одежде.

- Приветствую, родственники, - сказал старый мудрый хан и поклонился в пояс отцу Ильчекте.

Так, говорят, закончилась вражда между двумя стойбищами.

Еще говорят, что стойбище храброго Бектер-бея звалось Курултай. И с тех пор большой праздник весны, на котором люди степи играют свадьбы, и примиряются обиды, так и зовется: Курултай.

2009г.

Кто живет в зеркале?

Алиса неслась по каменным коридорам, обгоняя гулкое эхо собственных шагов. Хлопали двери, раздавались недоуменные возгласы и топот бегущих по истертым плитам ног, позади остался и истошный визг мадам Блант, но все перекрывало неравномерное бухание крови в ушах и заполошный стук маленького сердечка.

Девочка свернула влево, понеслась по лестничным пролетам, перепрыгивая сразу через две ступеньки.

- Здорово же! - восторженно пищал тонкий голосок. - Теперь эта старая мымра дважды подумает, прежде чем заставлять тебя по три раза переписывать строчки.

Восьмилетка остановилась в самом низу, у дверей большого холла, в котором воспитанницы занимались танцами, уперлась ладошками в колени, переводя дыхание. Затем свернула в правый коридор, там, в самом конце, темнел контур черного хода, поднявшись по которому, можно было незаметно вернуться в спальню. Общую еще с тремя девочками, и это Алисе еще повезло, потому что в основном воспитанницы жили в огромных, насквозь продуваемых комнатах, не меньше десяти девочек в каждой. А спальня Алисы оказалась самой дальней и самой маленькой, но тепло сохранялось внутри намного лучше. Особенно, если не высовываться из-под древнего балдахина.

Алиса медленно шла, успокаивая дыхание и сердечный ритм. Иначе не суметь незаметно подобраться к кровати, и кто-нибудь из соседок обязательно что-нибудь заметит. А голосок все не успокаивался:

- Надо будет в следующий раз налить этой мегере воды в туфли. Они к утру промокнут, заледенеют и будут как коньки. Или подсыпать ей соли в чай? - собеседница будто бы задумалась. - Можно еще пауков насобирать и выпустить ей на стол перед занятием. Представляешь, как она верещать будет? Может даже, занятие отменят... - мечтательно протянул голос.

Алиса замедлилась. Что-то после сегодняшнего ей перестали нравиться Лисины идеи. Когда они выпускали мышонка на постель мадам Блант, Алиса не думала, что мадам так побледнеет, и что от ее визга лопнет стакан на прикроватном столике. Брызнувшая в стороны вода намочила чепец старой воспитательницы и потекла по лицу, словно слезы. Алисе стало нехорошо. В сущности, мадам не была плохой. Строгой - да, требовательной, временами суровой, но именно к мадам Блант девочки бежали, когда резали себе пальцы на уроках домоводства, или разбивали коленки. Именно к ней можно было прийти, когда становилось совсем грустно, попить чаю с вишневым вареньем и крохотными бутербродами. Алиса никогда не хотела ей зла. И в этот раз, похоже, они с Лисой перегнули с проказами палку.

- Знаешь, Лис, - пробормотала восьмилетка, - я, наверное, больше не хочу проказничать.

- Ну вот еще! - взвизгнула собеседница. - Конечно, хочешь! Это же так весело!

Алиса остановилась и покачала головой.

- Нет, Лис, - твердо произнесла девочка. - Когда люди плачут - это вовсе не смешно. Я не хочу, чтобы от моих проказ плакали.

- Да и не плакала она вовсе, - буркнул голосок, - ты же знаешь, что это вода.

- Не знаю, - неожиданно огрызнулась Алиса. - Может и вода, а выглядело, как слезы. Это неправильно. Мадам Блант старенькая совсем. А если бы ей стало плохо?

- Ну и пусть, - не успокаивалась подружка. - Нам-то какая разница?

Алиса остановилась у небольшого мутного зеркала возле дверей спальни, у которого каждое утро воспитанницы поправляли чепцы, прежде чем идти на занятия. В полусумраке позднего вечера отражение в стеклянной глубине словно бы растворялось, а из-за темного силуэта внезапно выплыло белесое облако, постепенно принявшее очертания девочки в белой, вышитой когда-то ярко-голубыми, а теперь блеклыми цветами незабудок, рубашке с отложным воротом, красной, траченной молью юбочке и такой же шапочке, из-под которой выбивались золотистые кудряшки. На ногах зеркальной девочки виднелись полосатые чулки и деревянные башмаки.

- Ты взяла зеркальный пирожок, - нахмурилась Лис. - Ты сказала, что мы подружки! И будем проказничать вместе!

Алиса покачала головой и протянула к зеркалу руку.

- Прости, Лис. Сначала твои забавы, правда, были веселыми и смешными. Но потом... я так больше не хочу. Я не хочу обижать других девочек и учительниц. Извини, Лис.

- Тогда нашей дружбе конец! - взвизгнула собеседница. - Я не прощу тебя! Никогда!

Зеркало пошло трещинами. Изображение Лис покрылось рябью, как озерная гладь под налетевшим ветерком, и помутнело. Алиса отшатнулась и вскинула руку, закрывая глаза, когда со стены полетели первые осколки...

- Алиса, - тихий женский голос звал девочку по имени. - Алиса, проснись.

Вокруг плыли яркие пятна. Потянувшись протереть глаза, девочка едва не заплакала от боли: запястья оказались стянуты белыми марлевыми повязками.

- Тш-шш-ш... не торопись, - знакомый голос успокаивал, и Алиса несколько раз моргнула, сосредоточившись на более темном пятне перед собой. Пятно быстро прояснилось и оказалось лицом мадам Блант. - Ты в больничном крыле. Вчера разбилось зеркало возле вашей спальни. Я не знаю, что ты делала в коридоре так поздно...

- Я...

- Тихо. Ты чудом не лишилась зрения и рук. Если бы не сестра Клавдия, которая вышла посмотреть, когда услышала звон, ты могла истечь кровью.

Алиса посмотрела на повязки, потом на усталое, невыспавшееся лицо старой воспитательницы и горько заплакала.

18.06.2024

Шкаф

Шкафы живут своей собственной жизнью.

Скрипят дверцы, словно жалуясь на непогоду и общую дряхлость и усталость. Выпадают с полок вещи, внезапно, сами по себе, будто им надоело просто лежать, и именно сейчас — сию секунду — захотелось прогуляться. Срочно.

Теряются носки. О, носки! Носки вообще живут странной, непостижимой непосвященному жизнью. Теряются по одному и парно, завязываются в узлы, выцветают, перекрашиваются, растягиваются и обнаруживают новую дырку едва ли не в тот же миг, как штопается предыдущая. Попеременно — то левый, то правый - прячутся от ищущих рук. Временами кажется, что единственный смысл жизни носка - не быть надетым на ногу. Капроновые колготки пускают стрелки прямо в руках. Кружево чулок на глазах распускается на отдельные нитки, хотя упаковка гордо красуется значком "40DEN".

Свитера. Как только ты решаешь назначить какой-то из них любимым (пусть даже только на ближайшую неделю, и это невзирая на вечное пятно на груди и прохудившиеся локти), как тут же обнаруживается, что свитер тебе безнадежно мал. Или весь в катышках, как давно нестриженая овца. Или уляпан кетчупом и соусами с последней вечеринки. Или вообще распорот по шву, и когда успел?

Рубашки и блузки сползают с плечиков и измятыми, неопрятными комками валяются под штангой. Юбки и брюки — либо критично не по размеру, либо давно и прочно вышли из моды. А буквально, казалось бы, вчера купленные и совершенно новые - перестают нравиться, как только ты посмотришь на себя в зеркало собственного шкафа.

Зеркала. Отдельная печаль и трагедия. Домашнее зеркало безжалостно убивает самооценку и любую надетую тряпку. Уничтожает гладкость кожи и достоинства фигуры, нагло утверждая: нет в тебе ничего прекрасного, все настолько отвратительно - насколько только может быть.

Ты мстительно захлопываешь шкаф и снова тянешься за заношенными джинсами и растянутой футболкой.

15.06.2024

Преферанс

- А какие в нынешнем апреле праздники? - осведомился высокий лысый господин, имя которого Алексей Антонович запамятовал. За сегодняшний день его познакомили с таким количеством господ, да и дам тоже, в чем было особое приятство, что имена первых представленных оказались вытеснены последующими. Полноватый брюнет, воровато оглядывающийся рядом с лысым господином, украдкой вытащил из-за пазухи серебряный сосуд с двуглавым орлом, открутил крышечку и повертел головой, удостоверяясь в ему одному понятном обстоятельстве. До носа Алексея Антоновича донесся терпкий, чуть горьковатый запах фляжечного коньяка.

"Настоящий шустовский", - с завистью констатировал молодой дворянин. Сзади бурно обсуждали прошедшую партию в вист. Взвизгивающий мужской баритон бурно возмущался:

- Пики козыри были! Пики! А он мне на червонную даму раз - и червонного туза! Я в черву семерочкой - он мне козырного валета. Я опять шестерочкой-то в черву - а он мне червовую семерку!

- Так за то ж канделябром! - прогудел чей-то бас, владельца которого Алексей Антонович мысленно всемерно поддержал.

- Нельзя-с, - вздохнул баритон. - Офицеры оне, это ж дуэлировать пришлось бы.

21.04.2024

Рыжий кот

Рыжий кот вальяжен и нагл, как все коты. Утром - будильник для хозяев мяуканьем громким - только чуть шевеление на постели. Потом у двери - громкая просьба наружу, прогулка же. С хозяином на пару. Хозяин с сигаретой, кот - сам по себе кот, в траве, на садовом столе, на крыше веранды. Когда кот на крыше - глаза круглые, и морда глупая-глупая.

Соседские коты рядом, на карауле, рыжий - на страже границ. Тут вам не там. Это территория рыжего.

Хозяин в дом, и рыжий в дом. Чай. Чайник похож на кота - может и плевком в морду. Чайник неодолим, рыжий недоволен.

Хозяйка теплая и мягкая, кот рядом, у коленей. Когда хозяйка в телевизоре - у кота уши торчком. Непонятно, зачем хозяйке телевизор, когда тут кот?

У хозяйки вязание в руках. Клубки как мыши, маленькие, быстрые. Рыжий в охоте. Хозяйка в истерике.

Рыжий утомленный и сонный, возлежание на диване. Сон теплый, уютный, во сне - мыши и птички, лапы рыжего в догонялках, и хвост из стороны в сторону ходуном. Рыжему хорошо. До вечера. Вечером - все сначала.

Летние кошачьи дни.

Восток - дело тонкое

Кто чем развлекается. Я вот иногда в голове перебираю сказки, и рождающиеся чудовища мысли пугают не только меня, но и окружающих. Хотите испугаться вместе?

Собирала я ягоду, а в голове крутилась сказка про Али-Бабу и сорок разбойников. Ну и: "не права Шахерезада, не так все было". А как?

Помните, с чего начинается советская аудио-сказка? "Вчерашним ранним утром на базаре такую людям злую новость рассказали. У Али и Касыма, двух братьев родных, умер старый отец, умер добрый отец, рассказали". А отчего умер? А оттого, что застукал младшего Али с невестой Касыма - Фатимой, дочерью судьи. Удар его хватил. Фатиму срочно выдали замуж за Касыма, пока тот не спохватился. Али, чтоб отвести подозрения, сочетался браком с подружкой Фатимы Зейнаб. Прокутил свою долю наследства вместе с приданым, которое за Зейнаб дал Касым. И пошел просить у брата денег.

Касым ответил брату, что тот офигел - и так пропил две доли, и чтоб Али шел работать, а не клянчил денег у брата. Тогда Али вспомнил, что Фатима некогда пылала к нему чувствами, и охмурил ее повторно. Вместе с Фатимой они убедили Касыма, что Али-Баба нашел в горах клад, наняли разбойников, и спровадили Касыма в горы, где нанятая банда его и прикончила. И все было бы хорошо - Али-Баба получил после брата наследство, взял Фатиму второй женой. Но пожадничал при расчете с разбойниками, не выплатив атаману оговоренную цену.

Атаман приехал в город под видом купца, упрятав банду в большие кувшины, и пришел к Али-Бабе на стрелку в дом. Отказать гостю в приеме Али не мог, поэтому Фатима вместе с рабыней Марджаной сначала сварили в кипящем масле банду, а потом Марджана, которой пообещали вольную, зарезала атамана в постели. Подозреваю, что Марджану после этого просто запороли плетьми, как преступницу, убившую уважаемого купца.

Такой вот арабский триллер. Восток, как известно, дело тонкое.