мини А тюры

Третий путь. Я тоже так хочу

Петр вел поезд по намеченному третьему пути. По внутренней связи ему дали четкую инструкцию, и он неукоснительно ей следовал. А как иначе, он — машинист.

День выдался паршивый. С утра мело, все полотно покрыл бесконечный белый рыхлый ковер. Рельсы едва проглядывали. В такую погоду телом невольно завладевает скованность, а в голове кружит: «Опасно, опасно, опасно!». Слава Богу, они уже «причаливают». Петр улыбнулся, найденному слову. В воображении возникли пляж, яркое солнце, девушки в купальниках, лежак и, конечно, чайки. Вот это пейзаж!

Тормозной путь начался и закончился. Все. Стоп машина. Прозвучало привычное: "Пассажиры, просьба выйти из вагонов", — а ему, Петру, в кабине ещё сидеть придется: он должен сдать смену и дождаться напарника.

От нечего делать Петр с интересом разглядывал идущую по платформе толпу. Его внимание привлекла пара молодоженов (по крайней мере так их окрестил Петр). Высокий и веселый парень, весь взлохмаченный и одетый в кожаные штаны и косуху, и маленькая, тонкая, чернявая девчонка, одетая в рваные джинсы, белую майку и черную рубашку, спешили навстречу друг другу. На дворе зима, а у них, судя по настроению и одежде, — лето!

Вот муж поймал в объятья бежавшую навстречу жену, раскрутил ее, несмотря на толпу, крепко обнял, а в следующий миг прильнул губами к лицу. Он целовал ее щеки, глаза, губы, волосы...

Петр на мгновение замер, ему показалось, что если он двинется, мираж под название «счастье», растает.

«Ничто не трогает человеческое сердце больше искренности», — подумал машинист. Следом он весело присвистнул и сказал:

— Я тоже так хочу.

Третий путь. Тревожное ожидание

Я трясся, как осиновый лист, не только потому, что было холодно и дул промозглый ветер, но и потому, что ждал появления Тани. Что если она взглянет на меня и все поймет? Жизнь тогда перевернется с ног на голову и рухнет к чертям в мрачное и зловонное обиталище нечисти. Туда мне, впрочем, и дорога.

Диктор буднично объявил, что поезд прибывает к третьему пути, и я медленно поплелся к переходу.

Ступенька и еще одна. Началась нескончаемая череда спусков и подъемов.

Она точно все поймет, почует, как собака. Или, что еще хуже, уличит во лжи, поймает на мелочах. Это она умеет.

Зачем я пошел пить с Игорем? Зачем разговорился с Машей? Зачем мы вышли подышать воздухом в безлюдный переулок? Ох, сколько ненужных вопросов. После драки кулаками не машут. Все. Баста. Хватит изводить себя. Будь, что будет.

Ночную мглу прорезал яркий свет фар, который больно ударил по глазам. Тело оцепенело от ужаса. Еще каких-то пять минут и все решится.

Поезд полз и полз, механизм надоедливо скрипел, потом скрип превратился в противный лязг, в конце последовал грозный шик. Все стихло.

Прошла минута, а может две, или даже пять. Дружной чередой к вокзалу шли люди, а Тани все не было. Спустя десять минут платформа опустела.

Я глупо озирался по сторонам. Потом вспомнил, что у жены третий вагон и поспешил к нему.

В дверях меня остановил проводник. Я пустился в объяснения. Он не стал дослушивать, а почему-то указал назад, туда, откуда я только пришел. Я оглянулся и похолодел…

К вагону шли фельдшера с носилками. Последнее, что я услышал, были слова проводника: «Примите мои соболезнования». Дальше мрак.

Третий путь. Туман

Ося вся извелась, сидя в вагоне поезда.

Они с Августом поженились недавно. Что если он ее не встретит? Новый город, новые названия, люди, места, — все ей чуждо. К тому же с детства Ося страдала топографическим кретинизмом. Дурацкое состояние, когда можешь заблудиться на трехметровом пяточке. Вот потому-то ее и съедал страх. Август не только любимый муж, но и, в данном случае, спаситель.

Третий путь, девятый вагон. Она точно указала данные в письме. Дошло ли оно? Что делать, если Август не придет? Ох, в голове было столько негативных мыслей, что от них кругом шла голова.

Девятый вагон. Угораздило же купить билет именно в этот вагон. Девятка — опасное число, цифра смерти. Вдруг с мужем что-то случится по дороге на вокзал? Ещё этот туман, взявшейся как из-под земли. Дождя не было. Откуда тогда эта вязкая белесая завеса? Сегодня странный день, загадочный.

С утра в Варове, городе многолюдном и большом, на платформе никого не было, потому они без остановки, хотя она была обозначена, миновали Гальт. Вечером вместо семи минут в Ирове стояли двадцать. Что-то шло не так, а потому Ося без конца волновалась.

В вагоне помимо нее было всего два человека: остальные вышли на остановку раньше. Как она об этом узнала? Все просто. Спросила проводника, много ли народу едет до конечной станции.

Вот, наконец, показалась платформа, но сквозь запотевшее стекло (в вагоне тепло, а на улице поздняя осень) ее почти не было видно. Чтобы рассмотреть бесконечную череду стройно выстроенной брусчатки, Ося прильнула к окну.

Серые камни и туман. Ни людей, ни лавочек, ни фонарей. Не радостная встреча, а кадр из фильма ужасов. Она отпрянула от окна и вжалась в сиденье. Ося не заметила, как пальцами впилась в подол своего длинного шерстяного платья.

Машинист нажал на тормоза и ход постепенно стих. Вагон нервно дернуло. Приехали.

Ося знала, что нужно встать и пойти к выходу, но сиденье превратилось в магнит, от которого она не могла оторваться. В ее голове, как взбесившаяся муха, металось только одно слово — «Август».

В вагоне было тихо, как в могиле. Ни голосов, ни движения, ни шагов, только странный тихий металлический скрежет.

Тут на стекло легли чьи-то большие ладони. Напряженное донельзя тело дрогнуло. Ося думала, что закричит, но голос пропал.

— Оська, ты там? Выходи скорее. Иначе мы на автобус опоздаем, — услышала она родной голос, к которому успела привыкнуть.

Так вот чьи это ладони! Ох, ну и дурочка же она, так испугаться собственного мужа.

Не помня себя от счастья, Ося подхватила чемоданчик и сорвалась с места.

Третий путь. Отчет

Борис работал следователем и больше всего не любил писать отчеты. Выезд на дело требует работы ума, наблюдательности, аналитической смекалки, включает прогнозирование, а офисная рутина походит на болотную муть. Куда ни сунься — грязь. Никогда Бориса на прельщало бумагомарательство.

«Тоже мне важный народ — писатели. Делать им нечего, все миры фантастические придумывают. Тут жизнь человеческая на кону, а у них видите ли жанр — детектив. И вот давай убийства с маниакальным пристрастием описывать. Потом бандиты читают их ересь и - на дело. А мне разгребать эту дерьмовщину и отчеты писать. Отчет — слово-мука. В нем не просто буквы писать надо, а выдерживать деловой стиль. Сухо, коротко и ясно. Без воды и многочисленных красочных синонимов, которые так любят писаки: он весь посинел, иссох и окочурился. Умер человек — вот и все. У-мер! Что тут не понятного? Бестолочи они, писаки. Не знают, что ценить следует».

Пока Борис думал, забыл про отчет. Он тряхнул головой и вернулся к делу.

Итак.

Третий путь, вагон второй. Два трупа на платформе. Один мужской, второй женский. Мужчина лежит головой к вокзалу, весит примерно девяносто килограммов, упал от сильного разряда тока. Видны следы борьбы. В руках длинный нож (26 сантиметров). Женщина лежит головой к вагону и придерживает левой рукой колотые раны. У нее в правой руке зажат электрошокер (15 сантиметров). Корпус металлический с прорезиненной ручкой. Цвет — черный.

«Ох уж эта ревность, сколько от нее мороки, — устало выдохнул Борис. — Сюда бы писаку, пустился бы он в сатанинский пляс. Иван застал жену с любовником в вагоне, они не успели скрыть следы измены. Олеся, полная некрасивая брюнетка, не нашла ничего лучше, чем использовать нападение, как защиту. Она выхватила электрошокер и направила адскую машинку в сторону мужа. Тот озверел, завязалась драка. Испуганные пассажиры бросились из вагона врассыпную. Но Олесе не удалось уйти от праведного гнева мужа. Когда ее тело оседало на землю, она из последних сил вскинула руку и поразила мужа смертельным разрядом».

Борис решил, что из него, пожалуй, вышел бы неплохой бумагомаратель. Он криво усмехнулся и пошел сдавать отчет.

Тайник. Испуг

С утра Галиной овладел дух чистоты. Сначала она убралась в спальне, потом в кухне и, наконец, добралась до кабинета мужа. Галя одновременно любила и не любила убираться в помещении, так как самой большой проблемой кабинета была вездесущая пыль. Нет, нет да начнешь чихать без остановки. Но, делать нечего, чистота — залог здоровья!

Через час кабинет преобразился: диван выбит, книги пропылесосены, пыль с поверхностей вытерта, цветы политы, документы разложены, — все в лучшем виде.

Галина устало опустилась на диван и тут заметила, что картина, висевшая на противоположной стене над комодом, сильно накренилась. Непорядок. Она порывисто поднялась, но, сделав пару шагов к цели, замерла. Из-под рамы виднелся край углубления. Странно. Муж никогда не говорил, что в доме есть тайник или сейф.

Галина сняла картину и убедилась в своей правоте. В нишу вставлен сейф. Женщина почету-то посмотрела по сторонам и прислужилась к звукам в доме. В этот момент она почувствовала себя вором.

Тайник подразумевает наличие тайны — вот что тревожило. Разве у Коли, с которым они дружно прожили двадцать лет, могут быть тайны? Бред и чепуха.

Галя дернула ручку сейфа и, о чудо, он оказался открытым. Не менее необычное обстоятельство, чем наличие секретов.

Внутри сейфа лежало только два предмета — старая фотография, на которой была изображена красивая молодая женщина, и обручальное кольцо.

Галина детально изучила предметы и нахмурилась. Зачем убирать фотографию и кольцо в тайник? Кто эта красавица?

Внезапно глаза женщины расширились, она испуганно охнула и выронила фотографию с кольцом.

«Неужели это измена? Неужели ее любовь предали?» — пронеслось в голове.

В глазах женщины потемнело, голова пошла кругом, руки повисли плетьми, ноги стали ватными. Она опасно покачнулась.

В этот момент в комнату вошел Коля и, заметив слабость жены, вовремя подхватил ее под руки и усадил на диван.

— Что с тобой? — обеспокоенно спросил он.

— Что это? — едва слышно спросила Галина и указала на предметы на полу, а потом на сейф.

— Ох, не успел тебе сказать. Я на прошлой неделе, пока ты была у мамы, установил небольшой сейф, стены-то у нас так себе. Если спросишь, что за нужда, отвечу так: это не для драгоценностей или денег, у нас их не так много, а для тех вещей, что нам дороги. Вот как эта фотография и кольцо — бабушкино наследство. Мама на днях передала.

Галина облегченно вздохнула. В самом деле, почему вдруг она испугалась? Разве может Коля так жестоко поступить с ней? Нет. В их семье доверие не простое слово. Женщина с чувством обняла мужа.

Тайник. Двойной обман

Влада поспешно вошла в кабинет мужа, проверила, что осталась незамеченной, закрыла дверь, подошла к картине, сняла ее, открыла сейф, положила старую фотографию и кольцо внутрь, быстро закрыла сейф, вернула картину на место, облегченно вздохнула и вышла из помещения.

Теперь в нее рукаве есть весомый козырь против мужа. Как только он вернется домой, она устроит грандиозный скандал и обвинит Игоря во всех смертных грехах. Чтобы развестись, она пустит в ход всё.

Вечером Игорь тихо вошел в дом, прокрался к себе в кабинет, аккуратно снял картину со стены, открыл сейф, хотел положить туда фото молоденькой ассистентки, но, увидел незнакомую фотографию с кольцом и замер. Такого поворота событий он не предвидел. Выходило, что Влада жаждала разводе не меньше, чем он. Но почему? Неужели она ему тоже изменяет? Вот дрянь! Хотя чему удивляться? Она всегда была эгоистичной, высокомерной и распутной. Угораздило же его жениться на такой женщине. Все мама с ее советами: умная, при деньгах, успешная. Она забыла прибавить к характеристике слова прагматичная и предприимчивая. Ладно, теперь без разницы. Игорь закрыл сейф.

Спустя час Влада умело разыграла сцену ревности, обнаружив в сейфе мужа фотографию красивой незнакомки и обручальное кольцо.

Игорь с нескрываемым интересом наблюдал за ее игрой. Не говоря ни слова, он ушел и вскоре вернулся с сумочкой жены, открыл ее и вынул из кошелька фотографию постороннего мужчины. Потом Игорь указал жене в угол комнаты, где установил скрытую камеру и вывел на экран телефона видео. В кабинете воцарилась зловещая тишина.

— Предлагаю развестись тихо, — спокойно сказал Игорь.

— Главное быстро, — добавила Влада.

Инцидент был благополучно разрешен.

Письмо (стилизация под XIX век)

Марья Андреевна отложила книгу, поправила букет, который стоял на подоконнике, прошла к бюро и подняла резную крышку.

«Мой ангел, пишу тебе скорее от скуки, чем по делу. Сереженька, друг мой, целую тебя нежнейше. Прошу в путешествии дальнем не расслабляться, за чужими женами не волочиться, в их характерах не разбираться. Дела эти лишь мужьям по плечу. Сторонись сквозняков (они тебе вредны), не меняй аристократического тона в общении с родственниками (тетушка любит каноны гнуть). Передай сердечный поклон Зинаиде Степановне. Будь вежлив, расспроси ее о детях: в прошлый наш визит я три дня пребывала в упоении от Машиной музыкальности. Разведай, имеет ли тетушка известия об Иване. Совсем он с горизонта пропал.

Вчера у меня была бурная сцена с матерью. В запале сказала: "вы разрываете и раните сердце, цены которому не знаете...". Жесткий ее взгляд выдержала, но душа не на месте.

Жду твоего скорейшего возвращения. В тоске и скорби пребываю. Прощай же, ангел мой. Жду от тебя весточку».

Марья Андреевна отложила перо и прислушалась.

В палисаднике Глашка от крика надрывалась:

— Ах, паршивец! Что за встряску дереву и нервам моим задал. Велено тебе ветку ниже гнуть — вот и гни.

— Ни минуты покоя! — Женщина быстро вышла из комнаты.

Ответ пришёл через неделю.

Перед тем, как распечатать конверт, Марья Андреевна оправила волосы и кружевной воротник платья, словно муж мог углядеть в ней непорядок.

«Душа моя, хоть красоты местного края радуют глаз, да не лежит к ним сердце, посему в дела чужих семей не лезу. А характера мне твоего, дружок, хватает — шибко он резвый. То не укор, а сердца моего отрада.

Здоровье моё ладно, сквозняков сторонюсь, как велено. Обеды мои поправились: сегодня подали гуся с кислым яблоком да гречей. Птица была столь хороша, что оторваться не мог. Потом Агриппина кисель вынесла. Дух от него до сих пор чую; что ни говори, места у них ягодные, оттого и напитки плотные.

Поклон Зинаиде Степановне отвесил, о детях справился. Машина музыкальность сменилась танцевальностью. Девица она молодая, по вечерам разъезжает, женихов дарованьями своими радует. Зинаида Степановна ее ухищреньями умиляется.

Тетушка об Иване не распространяется: сглазу боится. Мельком лишь дала понять, что все ладно.

Мамаше низко кланяйся, хоть по всему видно, никому поклон мой не надобен. В споры с ней не вступай, береги здоровье!

Не забывай же меня, душенька, пиши и думай обо мне чаще. Так сердце моё теплоту твою чувствовать будет. Целую тебя крепко. Вернусь в первых числах августа. Твой Сереженька».

Странный человек

Вы когда-нибудь гуляли ночью по кладбищу? Нет? Ну и зря. Если же кто-то спросит меня, откуда столь необычное хобби появилось у девочки пятнадцати лет, отвечу: мой дом стоит рядом с этим сумрачным и загадочным местом. Мои вылазки-походы расскажут одну удивительную историю о странном человеке.

Мужчина двадцати семи лет со странным именем Дарий работает на нашем городском кладбище смотрителем или сторожем. Я точно не знаю. Это не важно. Важно другое. Его поведение. Смотришь иной раз со стороны и дрожь пробирает.

Представьте. Ночь. Кроваво-желтая луна поднимается над черным лесом. Деверья протяжно стонут от холодных прикосновений ветра, рябь тонет в болотной мути пруда. Все живое попряталось. Где-то в отдалении одиноко воет пес. По узкой тропинке между могил бредет человек. Но вот он останавливается у вырытой ямы, спрыгивает в нее, ложиться на землю, закидывает руки за голову и ведет с кем-то невидимым диалог.

­­­— Все думаю, умереть — счастье или несчастье? Вам-то уже все равно, а мне переход совершить ещё придется. Что? Хочу ли я, чтобы меня закопали, как всех местных обитателей? Нет. По мне огонек теплее, чем мать — сыра земля.

Он встает и идет дальше.

— Зачем ты меня туда ведешь? — продолжает странный диалог сторож. — Хорошо, хорошо. Иду. Что там случилось-то? Плита раздражает? Так это не ко мне, а к родственникам. Портрет бесит. Ох, и привереда вы, бабуля. Сороковой денек на горизонте встает, а вы все о мирском беспокоитесь.

Вот так он ходит всю ночь по кладбищу и вытворяет черт знает что: то могилы подкапывает и кладет в них разные вещи, то цветы выкидывает, то кресты поправляет, то песни поет, то в шахматы сам с собой играет, то смеется и анекдоты травит, то плачет. Что ни ночь, то действо. Но главная странность — длинные беседы с кем-то невидимым. Одним словом, чокнутый он.

Дядюшка

Живые ботинки, приставучий шарф, колючей жёлтый свитер, — знакомьтесь, мой чокнутый дядюшка! Ах да! Забыла упомянуть хитрый прищур и огромные, как паруса, ладони.

Вот ботинки прошлись по комнате и остановились у дивана. Носок правого ботинка важно приподнялся, осмотрелся и топнул: «Что молчишь, мол, я жду приветствия!». Ботинки развернулись на сто восемьдесят градусов, забавно подпрыгнули и замерли.

Колючий жёлтый ёжик припал к плечу. И никак нельзя было понять, он хочет согреть или уколоть.

Шарф обвился вокруг шеи, поёрзал чуть, свернулся в клубок, как ласковый кот, и затих.

Наконец, возник мягкий и обволакивающий голос.

— Сколько можно дома кваситься? Временами стоит бока на солнце запекать.

— Я же не пирог с капустой, чтобы сначала кваситься, а потом запекаться!

— Жаль, племянница! Иначе тебя можно было бы съесть!

Спрашивается, может ли нормальный человек вести подобный диалог? Моя дядя может. Нормальный ли он? Судить не мне. Метафора, которой легко описать состояние дяди, — вывернутые наизнанку мозги.

Человек-загадка, человек-праздник, человек-тепло, — вот слова, которыми можно описать его характер. Мой дядя — бесконечное добро, море обаяния, всеобъемлющее внимание и чуткость. Он — творец чудес!

С такими людьми не только интересно, но и трудно: им нужно соответствовать, их нужно понимать.

Многие люди дядю не любят за дышащую энергией эксцентричность. Многие опасаются из-за чистейшего самодурства: никогда не знаешь, что он учудит в следующий момент. Но именно в этих качествах дядя черпает силу.

Я же черпаю силу в нём, потому что его острый ум активирует меня, доброе слово — лечит, большие ладони — подбадривают и защищают, ироничная улыбка — оживляет.

Одним словом, мой дядя не человек, а чудо-юдо!

О жене

Борис называл жену «Светлячком», потому что она умела поддержать его в самые трудные моменты жизни. Одолела тревога, подойди к Соне, обними ее и все мирское растворится в черном обволакивающем тумане временного забвенья.

Ему нравились ее ранимость, отзывчивость, умение слушать и идти на компромисс. Поссорились, разошлись по комнатам, а уже через три минуты она тут как тут. С одной стороны зайдет, с другой, в глаза заглянет. Бориса смех от ее потуг проберёт — вот и нет конфликта.

Ему нравился ее ненавязчивый, мягкий и манящий запах. Борис знал, что Соня использует крем с маслами, оттого ее кожа всегда мягкая и пахнет по-особому: сандал, чабрец, мята, эвкалипт и лаванда, — нотки, которые она предпочитала добавлять.

Борис обожал слушать, как жена читает. Ее бархатистый голос завораживал с первых звуков. Иногда казалось, что вовсе не важно, о чем повествуют в книге, главное — Сонин голос. Ощущение, словно тебя с ног до головы окутали шелковым шлейфом слов. Блаженство.

Как хорошо, когда рядом тот, кого любишь.

Сочинение

Учитель по географии задал тему для сочинения: «Праздник первого и последнего дня лета у эскимосов». Я долго сидела на диване в ступоре и никак не могла понять, это я спятила или Екатерина Сергеевна? С одной стороны, эскимосы — жители северных земель, и отмечать начало и конец лета им ни к чему. С другой стороны, лето, как время года, никто не отменял.

Залезла в интернет, чтобы узнать об этом празднике, а оказалось, что его и нет вовсе. Что за чепуха?!

Призадумалась… Внезапно меня смех пробрал. А Екатерина Сергеевна-то — молодец! Решила проверить нас на вшивость и всех лентяев одним махом выявить. Ну и затейница она!

Вот что я ей в сочинении написала:

«Инуиты — народ смекалистый. Круглый год отмечать Новый год — скучно. Вот и решили эскимосы развлечься. Ввели праздник первого и последнего летнего дня.

На центральной площади в городе Н установили большое иглу, разожгли костер и давай танцевать. Тот, кто первым из-под жилища выйдет, тот выбывает и праздничный акутак не получает.

Горожане праздник оценили и утвердили».

Не знаю, пришлось ли мое сочинение Екатерине Сергеевне по вкусу, но ее выдумку я оценила.

Хобби

Глубокий вдох.

«Боже мой, как я люблю запах акрила! Мягкий, сладковатый. У аромата странная отдушка. Если она там, конечно, есть. Может, это лишь смесь пигментов и растворителей? Может, именно они дают едва уловимый неповторимый аромат, который я каждый раз с упоением втягиваю? В любом случае, я рада, что он есть».

В банке с водой много кисточек. Одна изымается и кладется в рот.

«Но вот вкус у этой краски неприятный. Горьковатый. Масло пикантней. Хм, интересно, можно ли так сказать о масле? Краска с пикантным вкусом. Абсурд! Но я наслаждаюсь маслянистой сладостью каждый раз, когда кладу кисточку в рот. Всему виной дурная привычка разбавлять краску слюной. Учитель советует водой или растворителем. В конце концов, так делают все разумные люди. Но, видимо, я к таковым не отношусь, и из раза в раз сую кисточку в рот, чтобы смочить волокна».

Взмах руки. Линия. Плавная, длинная, ровная. Еще одна. Теперь длинный мазок и короткий. Шершавая поверхность холста пропитывается насыщенным розово-красным цветом. Приобретает объем.

Другая кисть — другой цвет. Прерывистый мазок. Следом тонкий, едва уловимый для глаза: подтон, который даст нужный просвет сквозь синеву. Штрих и еще один. Готово!

Закат. Красный, оранжевый, желтый, фиолетовый и голубой… Идиллия цвета, гармония композиции. Небо, озеро, рогоз с его острыми листьями. Вдалеке лес. Смотрю и думаю: вдохнуть бы этот предсумрачный аромат, наполненный звуками и запахами.

Танец с призраком

Темнота и покой — то, что нужно для слаженности тела и души!

Мия вошла в репетиционный зал, скинула у входа сумку, шерстяной красный кардиган, белые кроссовки и, мягко ступая по прохладному паркетному полу, встала в позу в центре.

Пара ловких движений и - в наушниках зазвучала музыка, но Мия по-прежнему не двигалась. Она ждала нужный такт, ту долю, что послужит отрывной точкой в её одинокой импровизации.

Порыв, похожий на взмах тонких крыльев бабочки, прыжок и падение. Мягкое, но точное. Медленный и тягучий подъем. Остановка в верхней точке. Секунда, другая. Подготовка, разворот и прыжок.

Чтобы лучше чувствовать музыку, Мия закрыла глаза (пространство зала она хорошо знала).

Настало время пируэта. Четвертая позиция, нога на пассе, плие, толчок, поворот. Еще поворот и ещё. Мия услышала посторонний звук, отвлеклась и отступилась. Мия полагала, что упадёт, но её кто-то поддержал. Девушка одновременно открыла глаза, отскочила в сторону и осмотрелась. Никого. Показалось?

Мия с минуту простояла, всматриваясь в темноту и вслушиваясь в немузыкальные звуки. Ничего странного не происходило. Показалось. Она облегченно выдохнула, прошла в центр зала, встала в исходную позицию и повторила все движения до взаимодействия с партнёром.

Что дальше? Как репетировать танец двоих одному? Никак. Нужно просто повторить свои движения. Отточить их. Это все, что она может сделать.

Мия вытянула вперед ногу, чуть поддалась назад и хотела уже встать, но тут ее кто-то подхватил под руки, прокрутил, вывел в нужную позу.

Мия вновь открыла глаза и осмотрелась. Зал по-прежнему пустовал.

Неужели от переутомления и бесконечных репетиций у нее разыгралось воображение? Так как ей нужен партнёр, его движения она воспроизводит подсознательно.

Свят подводит ее уже в третий раз. Сказать ли об этом преподавателю? Если из-за его прогулов она не получит роль, то ответ однозначный.

Мия вновь встала в центре зала, закрыла глаза и отдалась танцу: воображение то или нет — не важно, важно чувствовать музыку и следовать ей.

Поворот, еще один, поддержка. Мия ощущала чьи-то мягкие прикосновения, хоть их не было. Чудеса! Шаг, поворот, шаг, поворот, поддержка, выход, поза, поддержка. Прыжок. Совместный проход. Разворот. Поддержка.

Никогда прежде Мия так легко и самозабвенно не танцевала. То был час забвенья, нежности, экспрессии и общения душ.

— Пора бы вам домой!

Резкий звук заставил очнуться. В дверях стоял сторож и демонстративно тряс ключами.

Мия осмотрелась. Ей казалось, что она что-то потеряла или забыла.

На следующий день она получила желанную роль. А еще через два дня узнала, что два года назад в училище от сердечного приступа умер молодой подающий надежды танцор.

Мия отыскала его фотографию на доске почета и долго изучала лицо. Хоть молодой человек был ей не знаком, он казался ей знакомым.

Возвращаясь домой, Мия столкнулась в подземном переходе с цыганкой. Женщина лет сорока схватила ее за руку и быстро сказала: «В этой жизни его не ищи, он исполнил последний танец и ушел. Но в следующей вы обязательно встретитесь».

Цыганка ушла, а Мия долго стояла в переходе и смотрела ей вслед.

Лишь тень

Третий день Маин был сам не свой. Мать без предупреждения продала семейную реликвию — бабушкино зеркало. Что его злило? Во-первых, таких зеркал больше не выпускали: мастера, способные сделать столь уникальную вещь, перевелись. Во-вторых, из дома исчезла не только реликвия, но и отражение Маина.

Отражение — незаменимый друг, с которым можно беседовать часами. Ведь именно тот, кто является твоей сутью, но одновременно противоположность, способен проникнуть в глубины души и вытащить наружу всех притаившихся там демонов.

Зачем вытаскивать демонов? Так без них скучно! Демоны — божества, духи, сила, что способна влиять на события внешнего мира. Поговоришь с ними часок-другой, и на душе легче, потому что весь негатив ушел на спор, на внутреннюю борьбу, на самобичевания, на выплеск эмоций.

Само зеркало было большим: примерно в человеческий рост. Его обрамляла деревянная резная рама с защитным орнаментом. В придачу шла консоль, на которую зеркало устанавливалось.

Каждый вечер перед сном Маин садился на стул перед зеркалом и долго всматривался в него. Ниам появлялся спустя минуту-другую, всматривался в Маина и отмечал его недостатки: припухшие глаза, усталый вид, излишнюю серьезность, смелые губы, небольшие глаза, дурацкие кудри и так до бесконечности.

После собеседники делились впечатлениями дня. Ниам, если ему выпадала возможность понаблюдать за хозяином со стороны, часто подмечал те детали, что ускользали от внимания Маина. Так, например, Ниам помог хозяину избежать нежелательных отношений с девушкой Ажди. Та, хоть пыталась казаться умной, на деле оказалось ветренной. Маин ценил свое отражение, любовался им, наслаждался им…

И тут такое несчастье! И зеркало, и Ниам — жизнь Маин. Их требовалось отыскать немедленно!

После двух часов изнурительных переговоров адрус был найден. Маин, как пес-ищейка, помчался по следу. Городок Версты находился в часе езды от города, где жил Маин. Тихий, стройный, мирный и немноголюдный он производил приятное впечатление на приезжих. Маин не стал осматривать достопримечательности, хоть Версты славился ими, а поспешил в старую библиотеку, которая приобрела антиквариат.

Смотритель уже ждал его. Никто в мирном городе не предполагал, что из-за зеркала поднимется столько шума.

Маин увидел Ниама сразу, но тот не откликнулся на призыв, а лишь продолжил отменно выполнять свои обычные обязанности отражения. Маин попросил смотрителя удалиться. Старик почесал седую бровь и вышел.

— Как ты тут? — тихо спросил Маин друга.

В ответ лишь тишина.

— Ты обиделся на меня? Прости! Я не собирался продавать зеркало. Я не знал, что утром ты остался в нем. Я не хочу менять тебя на новое яркое отражение. Мы слишком давно вместе, и я к тебе привык. Ты — моя зеркальная суть.

— Вот именно, — откликнулся Ниам. — Ты все время думал, что я — твоя зеркальная суть. Но ведь на самом деле все наоборот. Это ты — беспомощное звено, что всегда за стеклом, это ты — моя суть, это ты — отражение!

— Что ты несешь? — изумился Маин и отступил.

— Это правда, которую тебе придется принять! Ты отражаешь меня так же, как я тебя — вот и все!

— Мы с тобой много лет вместе. Я не мог не заметить мира за твоей спиной. Его нет, потому он для меня недоступен. А мой здесь! Вот, смотри! — Маин указал рукой на зал библиотеки.

— Это твой мир. Я разве спорю, — отозвался Ниам, подошел к точно такой же двери, что находилась за спиной Маина и открыл ее.

Маин оторопел: там, за дверью, находился прекрасный, яркий мир, коего он до сих пор не видел.

— Видишь, — с горечью сказал Ниам. — Ты был слишком увлечен собой и не замечал очевидного. Люди часто видят в отражении отражение, но редко видят себя.

После этих слов Ниам исчез навсегда.

Вас нет

— Ваши данные подтверждены.

Эту фразу в мире Итэрны знает даже годовалый малыш. Каждый житель с ней встает, и с ней ложится. Вход в ячейку, так называется квартира, спуск в метро, посадка в общественный транспорт — все подвержено контролю Системы «Це ДеБил». Она знает все: когда биологические виды встают и ложатся, когда едят и пьют, когда смотрят фильмы и гуляют, когда встречаются с друзьями и коллегами. Зачем это нужно? Для соблюдения общественных норм и порядков, для безопасности, для оптимизации и улучшения жизнедеятельности биологических организмов.

Финит — биологический организм с идентификатором 45243800096, кодовым именем «Актив» и отличными показателями допуска.

Его профиль в Системе недавно отметили, как лучший среди работников «ДоСмерти». Название организации пугать не должно, это ремарку стоит передать предкам, потому что в нём нет ничего страшного или настораживающего.

Эмоции — тот балласт, который мешал жить и работать биологическим видам, были отброшены за ненадобностью. Страх, любовь, обида, печать, скука — пустые слова. Теперь для удобства эмоции оцифрованы и продаются в картриджах.

Нужны жалость или застенчивость, покупаете их через приложение «ДОстанемДО», вставляете мини чип во вживленный картридж и наслаждаетесь временным помешательством. Сколько оно будет длится — решать вам. Желаемый режим устанавливается через интерфейс личного логосволунтаса (слововоли) — уникальной системы личного пользования. Это инновационная замена телефонам, гаджетам и прочим устаревшим устройствам.

Конечно же, пользователям нового структурного элемента Системы интересно, как работает логосволунтас. Очень просто. Жмете на личном картридже икону пользователя — лицо профиля на всех площадках — просматриваете меню, выбираете искомый запрос и получаете необходимую информация или инструкцию.

Никто толком не помнил, как жили предки. Древние авторы написали тысячи книг об их эмоциональной незрелости, которая приводила к конфликтам и драмам. Что ж, современному поколению удалось избежать жалкой участи.

— Ваши данные подтверждены.

Эта фраза звучит, как песня. Песня — набор слов, сгруппированных в определенном порядке, с соблюдением темпо-ритмических рисунков речи. Да, все верно! Темпо-ритмический рисунок речи соблюден отлично!

Финит приложил руку к прибору учёта: перед терминалом не стоит стоять слишком долго, так как можно получить штраф за неуместное или ненадлежащее использование аппаратуры.

— Ваши данные не подтверждены.

Финит повторно приложил руку с логосволунтасом и вновь услышал:

— Ваши данные не подтверждены.

Он повторил попытку трижды, но результат был прежним.

— Произошла ошибка считки? — Финит отошёл в сторону, чтобы не мешать потоку работников, ведь и за это могли оштрафовать, и проверил логосволунтас. Устройство работало нормально и никаких видимых повреждений или сбоев не наблюдалось.

Финит отлично знал инструкцию на случай поломки или сбоев Системы. Он развернулся и поспешил в логистический центр. Там его запрос о сбое в Системе зафиксируют, отправят на рассмотрение и, после выявления неисправности, выдадут отчет, которое он тут же направит в Систему, для получения оправдательной справки. Справку он перенаправит начальнику.

— Ваши данные не подтверждены, — сообщил Финиту сканер при вызове капсулоида.

— Ваши данные не подтверждены, — сообщил сканер при входе в метро.

Финит долго стоял на тротуаре и смотрел на логосволунтас. Аппарат подвел его впервые, и он не зал, как быть.

Из картриджа донесся тонкий протяжный звуковой сигнал и логосволунтас погас.

Какое-то время Финит стоял неподвижно и смотрел в одну точку, в пустоту, в бездну, что жила внутри. Со стороны казалось, что он потерял связь с внешним миром. В принципе, так оно и было. Его знания о мире заключались в приборе, что в данную минуту бесполезным грузом висел на руке. Биологические виды по-прежнему перемещались по заученным шаблонным путям — ячейка, работа, пункт приема данных, логистический центр, заправка, ячейка — и не смущались однообразием происходящего.

Руки Финита коснулось что-то теплое и живое.

— Что стоишь, как вкопанный?

Финит не сразу услышал слова, так как был поглощен собой, но вот звуковые волны достигли ушей и сознания. Он вздрогнул и поднял глаза. Перед ним стоял худой и седой старик, с выразительными глазами цвета глубокого мутного океана.

— Вы кто?

— Тот, кто может помочь.

— Помочь? — глупо переспросил Финит и понял, что слово прозвучало не так, как прежде: оно горчило и теребило нутро. — Как? У вас есть пропуск? Вы можете довезти меня до логистического центра?

— Нет, в этом я не помощник, — усмехнулся собеседник.

Эмоции! Этот биологический вид обладал эмоциями! Он — нарушитель!

Финит ощутил, как на лбу между бровей собралась кожа. Чувство было странным и неприятным. Что с ним?

— Ваш идентификатор и кодовое имя?

— Этого у меня тоже нет. — Улыбка на лице старика стала явственней.

— Тогда вы бесполезны! — Финит резко развернулся, сделал несколько шагов сначала вправо, потом влево, понял, что идти ему некуда, и вернулся к старику. — Какую помощь вы способны оказать?

— Могу вернуть тебя людям.

— Людям? Слово звучит знакомо… Люди — это старое название биологических существ?

— Люди — это люди, а биологические существа — это биологические существа.

— В чём разница? — Финит задавал вопросы, а сам чувствовал, что с ним творится что-то неладное: загудела голова, заколотилось сердце, застучало в висках. Что это за реакции?

— В благородном сердце и стойком духе. В желаниях, воли и стремлениях. В выборе, наконец.

— Это устаревшие термины, не несущие смысла, а несущие эмоциональный посыл.

В момент, когда Финит ответил, он увидел проходящего мимо знакомого и слегка повернулся. Заря осветила его лицо. Он прищурился, отвернулся и почувствовал влагу на глазах.

— Смотрю, твой эмоциональной посыл с каждой минутой все сильней. — Старик тоже посмотрел на зарю, подставил лицо ветру и с наслаждением вздохнул.

Покой и умиротворение на его лице заставили Финита вздрогнуть. Из его глаз полились слезы. Он провел ладонью по лицу, посмотрел на нее и впервые в жизни удивился. Трепет, что оживил сердце, напугал до ужаса! На-пу-гал!

— Что со мной происходит?! — Финит упал на колени из-за дрожи в ногах.

— Ты меняешься, ты возвращаешься к жизни.

— Я и так живу!

— Ты существуешь. Человек без эмоций жить не может! Человек без эмоций — пустой сосуд. Они — его суть, его осознанность.

— Вы несколько раз повторили слово «человек». Кто это?

— Это ты!

— Биологические организмы отделались от эмоций!

— Нет. Ты меня плохо слушал. Человек не может жить без эмоций. При рождении тебе вживили логосволунтас, блокирующий эмоции. Картридж с чипами оживлял некоторые нейронные связи и на время возвращал чувствительность. Как только аппарат сломался, ты вернулся к жизни. Теперь для Системы ты умер. Тебя для нее нет.

— Почему меня нет?

— Ты перестал быть частью мертвого организма. Он тебя отверг.

— Я хочу назад! Я хочу вернуться в Систему! — закричал Финит, отчего в висках запульсировало. — Я боюсь быть человеком, я боюсь эмоций! — Он обхватил голову руками и лбом коснулся земли.

— Оттого, что ты будешь колотиться лбом о землю, данность не изменишь. Пойдем со мной. Через пять-семь минут сюда направят отряд ликвидации неугодных. Последнее, что ты услышишь от Системы — это сухое «вас нет».

После этих слов Финит поднял голову и посмотрел на старика с ужасом: он совсем забыл про неугодных.

— Там, куда ты меня зовешь, я смогу жить? — спросил Финит, чувствуя дрожь и озноб в теле.

— Да. Это то, что я могу тебе обещать.

Финит поднялся с колен и пошел вслед за стариком, что умел жить, любить, дышать.

Новое начало

Шум. Неясный, тихий. Нет, не шум. Шелест. Тишина. Снова шелест. Что-то легко касается кожи. Ветер? Ве-тер… Звучит знакомо. Ветер! Это движение воздуха, это поток, это порывы и вихри. Вихри? Они крутятся. Зачем? Их крутит ветер. Зачем?..

Вздох. Длинный, протяжный, жадный.

Холод. Холод везде. Что это — холод? Холод, это когда замерзаешь, когда деревенеешь, когда засыпаешь…

Но я не сплю.

Темнота. Я в темноте. Она везде. Ей нет ни конца ни края. Но почему? Глаза! У меня закрыты глаза. Глаза… Звучит странно. Знакомо, но странно. Гла-за… Их нужно открыть.

Высь. Лазурная пустота. Бездна, до которой не достать. Почему я думаю об этом? Потому что люблю цвет бесконечности и пустоты.

Где я? Я лежу на земле, на траве. На земле…

Шелест ветра превратился в шум. Почему? Кто знает. Вот там, в вышине, плывет что-то мрачное иссини-кобальтовое. При чем здесь кобальт? Кобальт — это серебристо-белый металл. Нет. Ай, голова! Это химический элемент. Нет. Это цвет? Ерунда всякая лезет в голову!

В го-ло-ву… Голова — часть тела? Где моя голова? Должна быть на плечах. Нет. На надплечьях. Тьфу! Все не то! Итак, идем по порядку. Голова, шея, наплечья, плечи… Что за чушь я несу?

Нести? Нести — это глагол… Это перемещение в пространстве. Что же я несу в пространстве? Мысли?.. Смешные они какие! Их тут целый хоровод. Не знаю, за какую зацепиться. За ту, что ближе. Бли-же… Это рядом. Вот тут. Руку протяни и бери!

Да что же с моей головой! Почему в ней сплошной сумбур?

Холод! Как он надел! Какой он противный и приставучий. Как бы сбросить его?

Надо встать.

Встать!

— Вс.. Вст… ть.

Что за странное спотыкающееся шипение?

— Встать… Мне… встать… Мневста.

Что за мнимая невеста? Почему говорить так трудно?

Говорить.

Говорить — это озвучивать мысли. Те, что в башке мельтешат. Мельтешат?.. Вот умора.

Тело слегка затряслось.

Прежде чем встать, мне нужно сесть.

Вдох. Рывок. Озноб и боль. Стон. Облегченных выдох.

Поле. Кромка леса. Дорога. Кусты. Пруд. Небо. Солнце, что вот-вот проглотят тучи. Вот оно! Вот как называется то мрачное, что плывет в вышине. Это тучи!

Странники они. Но почему?.. Наверное, потому что бегают туда-сюда без конца.

О, руки! Ноги! Слаба Богу, они на месте! Они даже почти не болят.

— А-а-а!

Болят. Нужно двигаться аккуратно. Тихо. Медленно. Спо-кой-но.

Конечно, они болят! Кто знает, сколько я тут валяюсь? На земле. В холоде.

О, мурашки! О, забавное покалывание в руках и ногах! Напоминает щекотку. Но не смешно! Больно!

— А!

О, получилось! Получилось произнести звук.

— Я! Я тут.

Отлично! Надо тренироваться.

— Я сижу в поле. Я сижу на земле.

Вздох облегчения.

— Я от холода дубею!

Точно! Надо встать с подвигаться.

Движение — жизнь! Что за фраза пришла на ум? Впрочем, раз пришла, значит она нужна. Двигаемся.

— Раз, два, три.

Наконец, я встаю.

Поле… Кромка. Дорога! Мне нужна дорога! Дорога к дому!

— Я иду домой!..

Быстрая смерть

Сигнал тревоги?..

Неистовый трезвон мешал Мише спать. Он назойливо гудел в голове. Нет, это был не сон, а реальность. Сквозь сон прорывался сигнал тревоги!

Миша открыл глаза, вскочил и осмотрелся. Кругом встревоженные лица коллег. Он даже не сразу увидел привычную обстановку, только лица. Одни выглядели ошарашенно, на других читался страх, на третьих — сдержанная тревога, на четвертых — паника, на пятых нельзя было прочесть равным счетом ничего. Вот это выдержка!

— Лев Николаевич, что происходит? — Миша схватил за руку пробегавшего мимо низенького и щупленького коллегу с впалыми щеками и глазами.

— Мы — трупы! Вот что происходит! — коротко кинул тот и убежал.

Вот это пробуждение! Миша тряхнул головой.

— Вась, почему мы — трупы? — теперь Миша не просто поймал за руку коллегу, но вцепился в него мертвой хваткой: надо же понять, что происходит.

Вася грубому натиску не сопротивлялся. Будучи флегматиком, он, в отличии от остальных, вообще никуда не торопился, а стоял и пристально смотрел на сигнальную лампочку, что неистово мигала красным.

Вася был довольно высок и полон. Эго глаза поддергивала мутноватая пелена, словно он смотрел не на окружающих, а глубоко в себя. Волосы он стриг редко, потому они были довольно длинными. Причесывал их тоже редко, отчего выглядели они взлохмаченными. За нерушимое спокойствие и внешние данные в коллективе ему дали прозвище «Столб». Впервые услышав его, Вася на время задумался, потом неторопливо закивал и произнес только одно слово: «Сойдет».

— Вот. — Вася протянул Мише записку, которую держал и дополнил действие словами: — Утром в админке нашли открытую колбу с «mors repentina 2.09» и эту записку.

Миша посмотрел на лист и прочел:

— Простите меня.

После этих слов и раздражающий звук сирены, и красный цвет лампы, и встревоженные крики коллег, и топот ног, и комната отдыха — все померкло.

С детства Миша любил химию и любил химичить. Что ни день, так новый опыт. Родители только и успевали вытаскивать его из передряг, которые он сам себе устраивал: то он разрабатывал новый порох, то исследовал процесс горения разных веществ, то обугливал сахар, то выращивал кристаллы из соли, то устраивал вулканические извержения, то исписывал все стены в подъезде непонятными формулами — в общем, экспериментировал, как мог. С детства Миша любил химию и любил химичить, но он не любил, когда бездумно химичили другие.

— Какой час ты назвал утром? — уточнил Миша: это было жизненно важно.

— Шеф нашел колбу в семь утра. Сейчас семь десять.

— Лев Николаевич прав: мы — трупы. — Миша сел на диван, с которого недавно вскочил.

Комната отдыха, в которой они остались с Васей наедине, ибо остальные разбежались, была светлой, чистой и удобной. В ней не было окон, зато вместо них были красивые витражи с подсветкой. Три высоких ярких иллюстрации к старым русским сказкам: «Царевне-лягушке», «Хитрой науке» и «Сказке о молодильных яблоках и живой воде». Четыре дивана, шесть кресел, четыре стола, которые зонировали комнату на чайную, дремотную, читально-игральную, добавляли комнате уюта и мягкости. В помещении намеренно установили три вариации освещения: основную, вечернюю и ночную. По углам разместили несколько шкафов с книгами и развивающими играми.

— Пять часов пятьдесят минут в нашем полном распоряжении, — иронично подметил Вася и сел рядом. — «Mors repentina 2.09» вступит в активную фазу только через шесть часов, так что можем сыграть в шахматы или «Эрудит».

— Я еще предлагаю затянуть песню, — подхватил настрой коллеги Миша. — С ней помирать веселей.

— Поддерживаю. Что будем петь?

— Затянем «Сон Степана Разина».

— Против чего восстанем? — впервые Вася посмотрел на Мишу с интересом.

— Ну-у-у, — тянул время тот и думал, потому что, когда предложил песню, вовсе не помышлял о смысле и названии. Она просто пришла на ум. — Может, против самой смерти?

— Идет, — сказал он и затянул: — Ой, то не вечер, то не вечер. Ой, мне малым мало спалось. Мне малым мало спалось, Ой, да во сне привиделось…

Миша быстро соло превратил в дуэт.

— Вы чего тут расселись? — в комнату влетел Лев Николаевич. — Только что шеф оповестил правительство об утечке вируса «Быстрой смерти»! Часов через десять, когда мы все уйдем в мир иной, лабораторию сотрут с лица земли, и наши имена выгравируют на вратах ада.

— Вот это честь! — Миша подошел к шкафу, достал «Эрудит», вернулся на место и разложил игру на столе.

— Вы что, никуда не собираетесь? — повторно спросил Лев Николаевич коллег, которые странно себя вели.

— Как это никуда не собираемся? — возмутился Миша, перетряхивая в мешочке фишки с буквами. — Нам же дорога в ад обеспечена. Вот, ждем своего часа.

Лев Николаевич посмотрел в коридор, где суетились и бегали другие коллеги, потом на Мишу и Васю, о чем-то задумался, прошел в комнату и сел рядом в кресло.

— Раздавай и на меня, — просто сказал он.

— Как думаете, какой умник додумался выпустить mors repentina 2.09? — спросил Вася, выкладывая на полотне слово «конец».

— Шеф! — в один голос ответили коллеги и рассмеялись от того, что думали в одном ключе.

— Он давно грозится скрутить нас в бараний рог, чтобы мы узнали Кузькину мать, а мы сопротивляемся. Вот он и решил действовать наверняка, — обозначил свою позицию Миша и выложил слово «цейтнот».

— Что главное, в записке заранее извинился, — добавил Лев Николаевич и выложил слово «трагедия». — С утра же крик намеренно поднял, чтобы мы на него не подумали.

— Мы играем не по правилам, — сухо сказал Вася и указал на мешочек, из которого коллеги добирали себе нужные буквы.

— Это точно, — вздохнул Лев Николаевич. — Кто-то в лаборатории сыграл не по правилам, и мы берем с него пример.

Какое-то время играли в тишине. Только часы неумолимо напоминали о бренности и скоротечности бытия.

— Может, родным позвонить? — ни с того ни с сего спросил Лев Николаевич.

— И что вы им скажете? — поинтересовался Вася. — «Закажите по мне панегирик»?

— Н-да… — многозначительно протянул Лев Николаевич.

— Я, между прочим, был бы не против, — подал голос Миша, убрал «Эрудит» и принес карты. — Вот прямо вижу, как ныне покойная тетка хвалебно распекает меня.

— В «Дурака»? — спросил Вася, кивая на карты.

— Нет, предлагаю в Ивана-дурака, — Миша перетасовал колоду. — Тому вечно везло.

За игрой в «Дурака» прошел час.

— Мы от скуки помрем быстрее, чем от «Быстрой смерти», — заявил Миша, так как поймал себя на автоматических действиях. — Может, перестреляем друг друга? Оно быстрее.

— Ну нет! — возмутился Вася. — Я помучаюсь часок-другой.

— Когда «mors repentina 2.09» начнет подъедать эритроциты, мы запоем по-другому, — заметил Лев Николаевич и мельком глянул на часы. — Симптомы же все помнят?

— Слабость, головокружение, тошнота, признаки удушья, рвота… — спокойно перечислял Вася.

— Да прекрати ты ради Бога! — махнул на него рукой Миша. — И так тошно.

— Хотите анекдот про тошноту? — с хитрой улыбкой спросил Лев Николаевич и, не дожидаясь ответа, пустился в рассказ.

Еще полчаса травили анекдоты.

Время вело себя странно. С одной стороны, оно неумолимо бежало вперед, с другой, еле ползло.

— Еще три часа. Три… часа. — Лев Николаевич откинулся в кресле и закрыл глаза.

Вася подошел к шкафу, порылся на полках, вскоре принес колонку и включил классическую музыку.

— Под музыку какого композитора вы бы предпочли помереть? — спросил он.

Коллеги думали долго, хоть вопрос был простым.

— Под что-то веселое, — наконец сказал Лев Николаевич, так и не назвав конкретного автора.

— Согласен. Потому выбираю гавот Жана-Батиста Люлли, — озвучил композитора Миша, согнал Васю с дивана и лег в позу покойника.

— Я бы выбрал Чайковского и его волшебство. — Вася нисколько не обиделся на Мишу и пересел в соседнее с диваном кресло.

Еще час двадцать прошел, пока слушали классиков.

Неожиданно зацепились языками за разрабатываемый антидот к «Быстрой смерти» и понеслось… Так разошлись, что чуть не подрались. Когда очнулись, поняли, что положенный срок давно истек.

— У кого-нибудь темнеет перед глазами? — осторожно спросил Лев Николаевич.

Коллеги отрицательно покачали головами.

— Странно.

В ответ последовали одобрительные кивки. Тут в комнату влетел бледный, осунувшийся, но счастливый шеф.

— Мы все — придурки! Сегодня же первое апреля! Найду шутника — придушу! Будет ему «Быстрая смерть»! — шумно дыша крикнул он, быстро прошел к Васе, поцеловал того в лоб и выбежал.

— Люблю сказки про Ивана-Дурака, — ни к тому толком не обращаясь, сказал Миша.

Тени и лица

Ночь, луна и тишина — вот мои лучшие спутники, вот мои друзья, вот мой мир!

День не люблю. В моем доме расхаживает толпа совершенно ненормальных, вконец ополоумевших людей! И нет на них никакой управы! Ты им делаешь замечание, а они хохочут и идут дальше, словно в упор тебя не видят.

Сколько раз я просила смотрителя не пускать их, сколько раз угрожала, сколько раз пугала — все бестолку. Он, знай своё, каждое утро встает и двери отпирает: «Проходите, пожалуйста, гости дорогие, вам сюда! Рад вас видеть!». От такой угодливости в дрожь бросает. Тьфу! Таким гостям порку бы устроить, а не в дом с распростертыми объятьями пускать!

Ладно, что я все о них. Лучше расскажу о доме. Это родовой особняк семейства Лукорн. Он состоит из трех частей. Центральной или по другому парадной, двух крыльев и тайной части, той части, в которой я живу и в которую людям с улицы нет доступа.

С детства я обожала винтовую лестницу и длинный узкий коридор, ведущий на чердак, в место, где и располагалась просторная комната в два слуховых окна. Подойдешь к одному из них, встанешь, прислонившись к стене и смотришь на улицу, туда, где кипит жизнь, туда, где воет ветер и идет дождь, туда, где пахнет людскими судьбами и бесконечной маетой, туда, где нет меня.

От этой мелькающей пустоты становится грустно. Почему так серо и однообразно мы проводим лучшее время своей жизни? Почему мы разучились петь о добре и любви и скакать от счастья у всех на виду? Вокруг много лиц, но я вижу лишь тени. Протяжные тени уходящих жизней. Эта мысль заставляет померкнуть и исчезнуть. Исчезнуть навсегда. Ведь пустота живет не где-то там, она живет внутри. Как только она поглощает тебя, ты пропадаешь.

И опять я не о том… О чем же я? Ах да, дом! Дом давно экспроприировали, а мне остался жалкий пятачок. Это мой любимый пятачок, но он так мал для моей большой души. Я никак не могу понять, почему призрачной тенью должна ходить по родному дому. Почему половые доски теперь скрепят не под моими ногами, а под ногами тех, кто так бесцеремонно ходит и голосит?

Почему меня не слышат, почему меня не видят там, где я выросла, там, где мой звонкий голос веселыми нотами прыгал по комнатам? Почему меня нет среди того, что я так любила?

— Смотрите, какая брошь! — весело восклицает очередная гостья и указывает рукой на ветрину.

— Это брошь моей мамы, — отвечаю ей, а она отмахивается от меня и бежит к шкафу.

— Вот это резьба! Вот это узоры! Почему сейчас таких шкафов не делают?

— Такие шкафы делают и сейчас, — тихо вставляет смотритель. — Но стоят они ох как дорого.

— Конечно дорого! Это же мореный дуб! — Возмущенно восклицаю и снова остаюсь незамеченной.

— А зеркало! — Гостья продолжает осматривать гостиную. — В нем хранятся тени бывших владельцев! — таинственно изрекает она и отходит.

Что за чушь!

Я подхожу к зеркалу и указываю на себя.

— Я не тень, я человек, живой чело…

Тень…

Краем глаза я отмечаю, что в зеркале нет отражения и отступаю. Я — тень? Я та, чьего лица нет среди череды снующий туда-сюда жизней.

Снова ночь, луна и тишина. Это мои вечные спутники в мире теней, это — мои друзья, это — мой мир.

Следы жизни

Я ветер, что шумит кронами вековых дубов и стремительно мчится вдаль, что обнимает и шепчет первые слова. Я буря, что волнует моря и трясет океаны, поднимая волны-валуны. Я легкий бриз, что нежно касается лица. Мое состояние зависит от той энергии, которую в меня вложат. Мне подарят радость, и я верну ее шлейфом улыбок; подарят скуку, и я стану неприметной тенью; подарят тревогу, и я обернусь трепетом листвы.

Я пламя, что превращает металл в раскалённую бурлящую жижу и плюется искрами на все четыре стороны. Я костер, что дарит надежду. Я тлеющие угли, что согревают студеными ночами. Я робкий свет свечи, что может угаснуть, если его не поддерживать. Моя энергия незаметна и легка. Она появляется из ниоткуда и уходит в никуда.

Я море, что омывает стопы разыгравшихся у воды детей. Я океан, в глубинах которого легко потонуть навеки. Я капля, что неумолимо катится вниз, потому что ее зовет земля. Я влага, которую ищет изнеможденный путник. В моих силах напоить и омыть, сковать и очистить. Но черпать слишком много воды нельзя, ибо жадность породит волну отчужденности, что вернется цунами.

Я небо, что оберегает от невзгод. Я бездонная высь, что отражает суть бытия. Я серая муть, отраженная в болотной вязи. Я зеркало, в котором можно увидеть собственное отражение.

Я память, что живет в простых и доступных образах. Меня видно даже там, где меня давно нет. Я живу в книгах, что стоят на полках, в посуде, из которой едят, в траве, покрытой росой, в детских рисунках и ласковых словах. Я везде и нигде, я тогда и сейчас. Я говорю, но меня не слышно. Я есть, но меня нет. Я здесь, рядом. Слушай, ведь я ветер, что шепчет первые и последние слова.