Миллион звучаний голоса

Взрослые

Мы приближаемся к взрослению неумолимо быстро.

Мы не задумываемся об этом в десять лет. Мы условно держим в голове дату рождения, отмечая, что до восемнадцатилетия ещё очень далеко. Мы рисуем мелками на дорогах, прыгаем в классики, плетём друг другу косички, едим конфеты и громко смеётся. Иногда зависаем в онлайн-играх, в шутерах, пугаемся скримеров в хоррорах. Интернет становится негласным другом, показателем того, что, раз ещё не запрещают, можно играть. Игры – часть детства.

До двенадцати лет мы остаёмся детьми. После – пытаемся сделать первые шаги навстречу взрослению. Девочки притворяются девушками, пихают в лифчик вату, замазывают лицо слоем тонального крема и, виляя несформированными бёдрами, парализованными кузнечиками идут по коридору на высоких каблуках. Мальчики начинают курить. Мальчики продолжают зависать в компьютере, забывая о просьбе родителей прибрать в комнате или забрать сестру из детского сада. Мы ведь такие взрослые. Мы самостоятельные. Мы можем постоять за себя. Мы не держимся за маму и папу. Мы кричим на них, в компаниях поливаем их грязью. А они не подозревают. Они продолжают верить, что мы их любим, они знают, что они правы. А мы теряем себя. Мы взрослеем не так, как им бы хотелось.

Когда нам исполняется шестнадцать, мы прикидываем наши шансы на выживание. Впереди нас ждёт ЕГЭ. Мы упорно хотим вырасти. Девочки становятся настоящими девушками. Они начинают пить, обсуждая в раздевалке, какое вино или виски лучшее. Они говорят, что они толстые, что пора бы сесть на диету. В столовой они съедают пирожное. Иногда – два. Или шоколадку – заесть стресс после ссоры с парнем. Девушки теряют девственность. Парни курят кальян, снимая это на фронтальную камеру, транслируют в Periscope. Парни и девушки связаны между собой. Одноклассники и одноклассницы – крепкий коллектив. Они уважают друг друга, любят и защищают. Иногда кто-то поливает грязью другого. «Другой» просто не вписался. Мы продолжаем теряться в толпе, терять друг друга. Мы приближаемся.

Мы сдаём экзамены. Кто-то – хорошо, кто-то – не очень. Мы поступаем в университеты: исполняем мечту, идём по стопам родителей, не имеем другого выбора. Мало ли причин. Кто-то уходит работать.

Мы потеряли всё, что могли бы. Мы не сохранили ничего из того, что стоило бы. Возможно, осталась лишь гордость. Мы перепробовали всё с двенадцати до восемнадцати лет. В это время мы должны были добивать последнего босса в игре, мы должны были пробовать все сладости мира, мы должны были доиграть в эти чёртовы классики и закончить рисовать счастливую семью на картинке. На выпускной девушки должны были в первый раз надеть каблуки. На выпускном все должны плакать. На выпускной мы должны были идти и как на похороны и как на самый главный праздник в своей жизни. На выпускном парням можно было в первый раз напиться. Все мы должны были окончить школу с ощущением того, что на этом этапе жизни всё испробовали. Мы должны были усердно учиться, а ещё усерднее – оставаться детьми. Мы должны были читать книжки.

Мы потеряли всё, что имели. Мы потеряли детство и время. И дело не только в том, что время движется неумолимо быстро. Дело в том, что мы перестали себя ощущать. Мы начали делать всё это, чтобы поскорее вырасти. И взросление приближается – мы уже выросли. Но мы совсем к этому не готовы.

28 строк

Когда я впервые вошла в класс, то он стал первым, кто подал мне руку в знак приветствия. Я улыбнулась ему. Отсчёт пошёл.

Раз…

Когда я вспоминала о прошедших ошибках, то всегда закрывала лицо руками от смущения. Я ненавидела ошибаться, но именно поэтому большую часть моей жизни составляли глупые промахи.

Два…

До конца не зная человека, я судила о нём по первому впечатлению. Это то, от чего так просто не избавиться. Даже когда понимаешь.

Три…

Планирование – нечто, от чего получаешь адреналин. Однако, когда речь заходит далеко не о виде спорта, почему-то начинаешь ценить омонимы и уроки русского языка.

Четыре…

Постоянные мысли и постоянные желания съедали меня.

Пять…

Я мысленно представляла, что бы случилось, если бы я поступила иначе. Неизвестно почему, я жалела, что не согласилась тогда научиться…

Шесть…

Сдавалась на полпути.

Семь…

А потом осознавала, что, наверное, стоило побороться ещё немного…

Восемь…

Становилась тихой, спокойной, милой. Я до сих пор уверена: люди к таким тянутся. А мне легче этими людьми управлять.

Девять…

Я повторяла: молчать, молчать, молчать, потому что так нужно для образа.

Десять…

А после всего – понимала, что очень устала. От ответственности, воспоминаний, груза ошибок, желаний, перемен в собственном характере.

Одиннадцать…

Вновь собиралась с силами: нет ничего важнее будущего.

Двенадцать…

И неожиданно для самой себя влюблялась, мучилась. Пыталась успокоить разбушевавшееся сердце. Разочаровывалась. И всегда, всегда надеялась, что это в последний раз.

Тринадцать…

Бросала литературу, потому что после всего начинала верить, что «учёба важнее».

Четырнадцать…

В конце концов, уставала от вечного планирования и вечного бездействия.

Пятнадцать…

Я бы хотела, чтобы теперь в моей жизни всё было по-другому. Я снова желаю действовать.

Шестнадцать…

Я вновь занялась планированием. Таким образом, я надеюсь всё же пересилить себя и выйти на новый уровень.

Семнадцать…

Я не гоняюсь за призрачными мыслями о том, что могу совмещать совершенно разные стороны себя: я – логик и я – писатель.

Восемнадцать…

Очередные попытки расставить приоритеты. Но на этот раз я знаю, что у меня получится.

Девятнадцать…

Провал. Полнейший. Неужели я не особенная? Почему никто из них не любит?

Двадцать…

Я сменю маску. Они пожалеют, когда я докажу себе и каждому в мире, что стою того дара, которым меня наделили… Я ведь не ошибаюсь?

Двадцать один…

Я снова не смогла. Почему? Почему не выходит?..

Двадцать два…

Как же всё изменилось… Но я вернула то, что по праву моё – значит, больше ничто не важно.

Двадцать три…

Теперь всё так странно… Так правильно, но всё ещё противоречиво и тяжело. Наверное, именно это чувство и есть то самое, когда всё меняется, и хотя это так приятно, так желанно, страх неправильности происходящего, который был подавлен, никуда не делся. Думаю, Д-503 именно это и чувствовал. Хорошо, что я не часть его истории.

Двадцать четыре…

Кажется, я возвращаюсь. Но не так, как раньше. Я вновь та, кем должна быть. По крайней мере, пока…

Двадцать пять…

Я вновь потеряла всё, потеряла себя, забыла о том, кто я, забыла, забыла…

Двадцать шесть…

Проходит время, и только оно действительно способно излечить. Не уверена, что все раны, но те, что я нечаянно нанесла себе сама, оно сумело залатать. Теперь на их месте лишь едва заметные шрамы – опыт.

Двадцать семь…

Всё всегда подходит к логическому завершению. Мои мытарства завершены. Закончена работа над цветком, который я рисовала почти два года. Моя двадцать восьмая ошибка становится центром, и никогда больше не зовётся ни промахом, ни опытом. Я обрела себя, лишь частично, но многие двери своей души я открыла сама.

Двадцать восемь…

В этом мире холодно

В этом мире холодно, и ей тошно так, что хочется блевать. Жизнь мелькает перед глазами разноцветными картинками, словно она - не главная героиня этой истории, а только временный читатель. Руки трясутся, как у наркоманки, уже восьмую неделю, и голова кругом идёт. Может, она в центрифуге? Не удивительно, что всё словно летает. Она почти в невесомости, и сама невесомая, килограмм десять потеряла за это время. На ветру сдувает, на всех прохожих кидает. И сил на тихое "Извините" нет. И на то, чтобы слёзы вытереть - тоже. Только выворачивает наизнанку уже который день, смывает в унитаз разноцветные кадры, любимые фото. Она будто состоит из этих воспоминаний, и будет она рассыпаться ими до конца, пока ещё может дышать. Пока не вывернуло так, что легкие выплюнет, тогда, пожалуй, и дышать и жить невозможно станет. Вот только уже десять чёртовых недель её только трясёт и лихорадит, сидит в обнимку с унитазом или с медным тазом для белья лежит в кровати. Волосы оставляет на подушке прядками. Уже не ходит, а парит буквально в земной весомости. А лёгкие всё на месте, и сердце пока работает. И кадры воспоминаний кончились все, уже в будущее заглядывает, смотрит на кофейную гущу, но там только старое чёрно-белое кино. И тогда ничего не остаётся. Ни внутри, ни снаружи.

Разве такие живут? В голове бьётся одна только мысль - только у неё ещё остались силы сопротивляться, глупой - "Когда это закончится?" Не когда, а если - так правильно. Но в голове упорно "Когда? Когда?" Уже двенадцать недель, а "когда" не наступает. В этом мире холодно. В этом мире холодно. В этом мире. Холодно.

Почему бы тебе не заткнуться?

Когда молчишь – всё чувствуешь острее. И выражаешь то, что ощущаешь, иначе: так, что тому, кто принимает эти эмоции, становится больно.

Так больно душевно, что он попытается сделать себе больно физически. Наверное, ради этого стоит молчать. Людей по-настоящему карать нужно лишь молчанием в ответ. Тем, кто отчаянно хочет услышать от тебя то, что им нужно.

Люди слышат только тогда, когда хотят.

Люди слышат только то, что их задевает. Они испытывают эмоции, они запоминают, они бьют в ответ словом. Ты обижаешь всех вокруг, все люди вокруг тебя обижают. Даже сложно назвать это порочным кругом. Это просто… просто. Закономерность. Часть жизни. Когда ты молчишь, тебя не понимают. Когда хотят помочь и не понимают, из тебя клешнями тянут эмоции, слова, которые их отражают, слова, которые следуют за выражением эмоций. Люди не любят тех, кто молчит.

Люди очень склонны к эгоизму. Особенно, когда это он проявляется в обстановке. Когда жизнь стабильна. И даже одно или два слова могут покачнуть эту стабильность, если ты стал её частью.

Свободы нет в жизни, которую мы строим, которую скрупулёзно прорабатываем. Когда в жизни множество всего: люди, события, отношения, вещи. И никого настолько близкого, что хочется думать о его чувствах. Это свобода для человека. Немногие назовут это счастьем. Но многие назовут свободой. Стабильность – это безопасность. Даже звучит как слоган. Слоганы – часть системы, не более.

Абсолютной истины нет. Нет Абсолюта. Все мы – части распавшегося идеального целого. И мы совершенно неспособны вновь стать общим, целым, единым организмом. Потому что мы все стараемся быть индивидуальными. И мы хотим, чтобы все это знали.

Наши жизни напоказ, все знают, что мы хотим, все знают, что мы имеем, все знают о нас всё. И никто не знает ничего. Потому что все жизни напоказ – это постоянные разговоры: через тексты, через сообщения, через видео, через обычные беседы. Мы доказываем, мы спорим, мы говорим. И у каждого своя мера. Каждый всё понимает по-своему, плевать, говорим мы или молчим. Каждый уверен в своей правоте, и каждый хочет доказать, что только он прав. Согласие или несогласие принимаются за мнение. Эмоции никому не нужны. Искренность никому не нужна. Нужно лишь то, что вызовет чувство, что они знают, что эти слова или чувства искренние. Нужно лишь дать им поверить. Люди старше знают лучше, они всегда правы. Им не нужны искренние чувства, потому что они могут задеть их собственные. Им лишь кажется, что они их хотят, особенно если они близки к кому-то. Есть шутка «простите, но я не говорю на языке неуважения». Уважение никогда не было свободой.

Поэтому следи за языком.

Почему бы тебе не заткнуться?

Асимметрия

Свобода. Убежать.

Хватают за руки и плечи. Руки хватают.

Разрушение границ в том, что казалось симметричным, правильным, а потому и единственно принимаемым.

Одобрение и забота о репутации, кованные правилами морали, привитой семьёй и обществом за столько лет. Скованный чем-то мозг, всё ещё не способный переступить, в ситуациях, которые он не может контролировать, я не могу контролировать, видит мир в замедленной съёмке. Было бы невероятно хорошо узнать, что это я бегу вперёд, а не другие движутся неспешно даже когда несутся мимо со всех ног. Особенности восприятия мира у каждого индивидуальны, я был бы рад знать, в чём индивидуальность моего восприятия.

Назови человека свиньёй тысячу раз, и он захрюкает.

Меня называли особенным примерно столько же. Отчего-то я не ощущал себя отличающимся, уникальным, собой настолько, чтобы уверенно заявлять другим, что я – это я.

Я слышал шутку:

женщина посмотрела на меня, и спросила «это вы?», я ответил «да, это я», она взяла меня под руку, мы прошли вперёд несколько метров, когда она вновь повернулась ко мне и сказала «вы меня обманули», я сказал «простите, я не знал, что я не я».

Этот человек не знал, и я не знаю. И мне никто так и не указал на то, куда мне двигаться, чтобы сказать следующей женщине, восхищённо произносящей «это вы?», «определённо, я», а после пройти мимо, уверенный в том, что мне нужно именно туда.

Симметрия, которая была для меня абсолютным синонимом к идеалу, больше не могла оставаться достаточной. Это чувство потери стало гораздо более абсолютным, чем уверенность в том, что нет ничего идеальнее симметрии. Гладкость ткани, гладкость волос, гладкость мыслей, действий и каждого сказанного слова. Они никогда не отражали меня. Стремясь постичь идеал, я всё дальше уходил от себя. Я не знал, где я нахожусь, но я точно видел, что с каждым шагом я ни на сантиметр не приближался. С каждым словом и поступком, над которыми думал не только несколько часов после, но месяцы. Иногда они всплывали в памяти спустя пару лет. Это было нормально: испытывать стыд, даже если я пытался отказаться от этого чувства.

Я считал, что говорить – неправильно.

Я верю в это до сих пор, потому что меня редко слушают потому, что я это я, и они желают этого в тот момент, когда я открываю рот. Я упивался жалостью к себе, думая об этом немного после, обливая слезами электронную бумагу и пластмассово-белые буквы. Чувство долга (оно оказалось более всеобъемлющим, чем чувство ответственности), которое съедало меня столько лет, и ощущалось, как тяжкий груз, оказался не больше, чем голосом морали. Чтобы играть на публику, нужно становиться своим персонажем, сливаться с ним. Я ощущал веру и честность в том, что я делал. Было ли моё восприятие каждого персонажа, которого я играл всю жизнь, индивидуальным? Индивидуальное восприятие может быть только у того, кто я. Были ли они я хотя бы отчасти, я не понимаю до конца, хотелось бы сказать кому-то, спросить: я потерял себя, вы меня не видели? О, я явно вижу ту женщину, которая в шутке обвинила человека во лжи. Она так и смотрит на меня немного опешившим взглядом, потом смягчается и елейно произносит «конечно», берёт меня за руку, тянет куда-то, не знаю, куда и зачем, а через секунду влепляет такую пощёчину, что у меня начинает кружиться голова. Это то, как я вижу большую часть реального мира, который проносится у меня перед глазами со скоростью, превышающей скорость движения галактики во вселенной, но со знаком минус. Я вижу, а вы видите? Может, я и не знаю, я это или не я, я вижу мир в замедленной съёмке каждый раз, когда в голове происходит взрыв в попытке мозга освободиться.

Замедленный чёрно-белый асимметричный мир.

Свобода.

Disappear (Исчезнуть)

Самое лучшее, что даёт одиночество, – это чувство забвения. Оно обычно проявляется либо в первые секунды, наряду с облегчением и томительным ожиданием чего-то иного в жизни; либо уже позже, когда справляешься с чувством виды и брошенности, причём не так важно, оставил ли ты сам кого-то или что-то позади, или тебя оставили. Это несравненное чувство свободы, длящееся столько, сколько ты ощущаешь себя по-настоящему счастливым. Чем дольше тебя держат в рамках принятой в узком кругу морали и правил поведения, тем сильнее и прекраснее это чувство осознанности самого себя. Ты видишь себя настолько ясно и чётко, когда идёшь мимо витрин, запылённых окон машин и домов, в которых ты отражаешься не чётко, но настолько явно, как никогда раньше не отражался.

На каждом из нас такой огромный груз ответственности, принимаем мы его или нет, хотим мы, отрицаем ли, но он тянет нас в низ, однажды эта ответственность становится осознанной, и тем ужаснее мы себя чувствуем, чем позже это происходит. Вероятно, это та кондиция, к которой многие стремятся, - не чувствовать, не думать о том, что и как сказать, боясь испортить свою репутацию, потерять всё, что достиг за свою жизнь, какой бы долгой она не была.

Обостряющееся в нас чувство справедливости, желание достичь желаемого, или даже мечта о всеобщей казни с последующим самоубийством палача – это всё груз, который мы несём сквозь годы. Всё то, что делает нас индивидуальными, – в той или иной степени – так же не даёт нам слишком часто позволять думать или поступать иначе, чем привыкли мы, наши близкие и тем более неблизкие, но знакомые с нами люди. Это все те же мы, но это та часть жизни, против которой так агрессивно сражаются активисты за свободное общество, не осознавая, что их жизни тоже не больше, чем принятый ими путь, которому они следуют без отклонений.

Мы настоящие практически всегда. Каждая маска – это тоже часть нас, это не инородное, не принимаемое так называемым «истинным я» нечто, кардинально отличающееся от нас. Мы, не имеющие доказательств объективности и абсолютности процессов, протекающих в известных нам границах вселенной, тем больше та же вселенная, с известными и неизвестными, чем чаще поступаем согласно правилам, которые некто придумал, или которые просто сложились со временем в обществе. Мы адаптируемся, но всегда только и думаем о том, почему мы поступили так глупо и посредственно в той незначительной ситуации пять лет назад, почему отказались от предложения полгода назад, или почему сказали именно ту ложь, а не иную, а почему не сказали правду? Любое принятое решение – это новый элемент, новый слой огромного липкого шара ответственности, который мы тянем за собой, несём на спине. Даже когда он не осознаваем, он всё равно мягкой нитью привязан к руке или ноге, тянется за жестом и шагом, накапливая каждую секунду всё то, что сказано или сделано.

Когда мы одни, и мы отпускаем себя настолько, чтобы забыть даже о том, как тяжело, как плохо что-то в жизни сейчас, как мы несчастны, мы ощущаем забвение. Приезжая в место, где никого не знаешь и где никто не знает тебя, это освобождает именно настолько, чтобы забыть о факте существования ответственности у нас на плечах, за спиной, или даже привязанной к какой-то из конечностей. Она всё равно с нами, но насколько прекрасно уехать куда-то, подумать не о том, какой опыт принесёт эта поездка, ни какие связи ты приобретёшь, не думать о том, сколько денег ты потратишь, как долго это продлится и как сложно будет выбираться из того болота, в которое, скорее всего, ты вернёшься спустя некоторое время. Не думать о неизбежности и просто забыть. Исчезнуть. Хоть на время. Исчезнуть даже для самого себя. Просто быть, не существуя ни в одном из измерений в одно и тоже время. По крайней мере, почувствовать себя так. Минуту, час, день. Несколько часов на протяжении недели, месяца или года. А как прекрасно в это время быть в месте, где никому нет до тебя дела, турист ты, или местный, как ты выглядишь и как говоришь, на каком языке, с каким акцентом, насколько широко ты улыбаешься и насколько громко плачешь. Как ты выражаешь свои чувства, как относишься к людям. Никто не навязывается, никому не навязываешься ты. Утопичное исчезновение со всех радаров для всех. Призрак, которого не видишь даже ты сам. Полное забвение.

Карнавал

Сладких снов.

Верхняя губа нервно дёргается. Принимать такие пожелания словно принять установку. Жутковато и неприятно.

В комнате достаточно душно, когда мне удаётся открыть глаза. Всё вокруг в сладковато-розовой дымке, словно кто-то накурил комнату. Беспричинная улыбка змеится по лицу. Жарко и нечем дышать.

На лбу появляется испарина, пальцы правой руки начинают чуть подрагивать, а через мгновение появляется покалывающее ощущение. Снова, да?

Где-то далеко шумят голоса и бьёт по стенам музыка, волнами перекатываясь по стенам и полу. Я слегка дёргаю рукой в попытке встать, хотя прекрасно понимаю, что это бесполезно. Холодное постельное бельё нисколько не уменьшает жар тела. Отвратительное чувство. В мыслях проносится: один. Да, уже можно начать считать.

Из груди помимо воли вырывается пара сиплых смешков. Они действительно накурили комнату. Чем на этот раз? Бутан? Пропан? И снова достаточно для того, чтобы подавить меня, но не убить.

Шею сдавливает сильнее. Чёрт. Во всём теле такой пожар, что ни один бассейн не спасёт.

Двадцать три.

Если дойду до шестидесяти, смогу проснуться, пока не перегрелась окончательно.

Со следующим вдохом пальцы против воли отцепляются от борта кровати, в который я жадно впилась ещё до того, как начала считать; они ползут по бедру, животу, чем выше, тем медленнее, пока не касаются шеи. Ладонь кажется ещё холоднее постельного, достаточно холодной для того, чтобы тело само начало льнуть к ней. Действительно отвратительно.

Тридцать один.

Я поняла природу этого чувства ещё неделю назад. Чувство отсутствия контроля, беспомощность, готовность просить, умолять. Желание умереть.

Тридцать семь.

Пальцы скребут горло в такт басам, всё ещё волнами набрасывающимся на узкую комнату. Где-то слева слышится громкое дыхание. Это Сон. Точно Он: только Сон может дышать так глубоко и удовлетворённо, изредка утробно рыча, будто смакуя победу.

Самое гадкое, что он действительно победил. Снова. Ученик превзошёл учителя, а после запер его в бесконечном кошмаре, кормясь уже не знаниями, а чувствами, тончайшими лоскутами воли, протёртыми до дыр, проеденными парами наркотиков, смехом за дверью, отравляющим моё почти мёртвое тело принятием собственного бессилия.

вонс хикдалС

я не знаю языка, на котором он говорит. Но он звучит как скрежет старых оконных ставней.

Сорок девять.

Изо рта снова вырывается смешок. Похоже, это тело счастливо оставаться здесь. Ему плевать, оно не понимает, что мучается. Но это понимаю я. А ещё я знаю, что на самом деле ему тоже хочется свободы.

Хочется гораздо больше прикосновения чужих прохладных ладоней к телу. Гораздо больше тяжелого дыхания. Больше смеха тысяч и сотен людей в близости в несколько сантиметров до тебя.

Это я тебя создала

жуотчину ябет я А

Не дождёшься.

Чужие уже пальцы, легко касавшиеся губ, оказываются зажаты между зубами. Очень давно, когда я злилась, я также сильно затягивала жгут над сгибом локтя. Где-то на задворках сознания я понимаю, какую боль сейчас испытывает тело, не осознавая этого.

Зато это осознаю я.

Сковывающее руки чувство словно на мир ослабевает.

Не досчитанное пятьдесят семь повисает высоко в мыслях. До конца сна остаётся всего три счёта. Но это правило я ввела, чтобы могла хоть ненадолго выбраться отсюда.

Сон утробно рычит мне в ухо. Уже не довольно – рассерженно.

Знаю, дорогой, ты в ярости.

Но это ты подчиняешься мне

ьтсонневтсбос яовт ен Я

Это было то, что я хотела сказать, ещё в первый раз попав сюда.

Пора прекращать этот карнавал моего собственного самобичевания.

Когда я встаю с кровати, ноги всё ещё тяжёлые и ватные. Но я наконец ощущаю их, как свои. Из надорванной кожи на фаланге капает кровь.

Теперь это мой сон, я могу залечить и любые раны.

Однако я выбираю вариант получше. Дверь наружу распахивается только от взгляда. Если я смогу стать богом в этом мире, я навсегда останусь здесь.

Когда я стану богом.

Сон цепляется за ногу, тихо поскуливая.

..?амаМ

Правила

В обществе есть правила, гласные и негласные, которые нельзя нарушать, если не хочешь стать предметом обсуждения или насмешек. Я знаю эти правила, я всегда была из того типа детей, которые старались быть тихими и незаметными, а их замечали и старались уколоть посильнее, будто бы мне было невозможно спрятаться. Весь мир, покрывающий меня своим коконом защиты, вдруг оказался настоящей тюрьмой, в которой вместе со мной ещё как минимум тридцать человек, и чем старше я становилась, тем больше их было.

И я создала правила для себя. Десять, двадцать, тридцать. К двадцати годам их было уже сорок четыре. Ощущала я себя на такой же возраст. Поэтому, когда я увидела этого парня, я ощутила насколько собственные правила сковывают меня. Это никогда не было общество, только я сама.

Страх, лень, недоверие – это всё сразу. А главное – скептическое отношение, которого во мне стало больше, чем меня самой. В последние шесть лет я, в попытке спрятаться, брала себя под такой контроль, который не мог снести никто. Даже я сама. Я не сразу поняла этот метод защиты, мне понадобились годы, но вывод был самым логичным: я запретила себе испытывать собственные эмоции, которые хоть немного отходят от сценария. Всё, что я демонстрирую людям: от друзей и собственной матери, до случайного прохожего или водителя такси, - результат моей тотальной работы над собой, моего стремления быть настолько идеальной, чтобы полюбить себя настоящую.

Наверное, это странно, но с моей отличной визуальной памятью, я не могла восстановить в его внешности ничего, кроме разреза глаз и чёрного пальто.

Жизнь утомляет меня всё больше. Она будто заставляет меня делать то, что я приказала себе делать когда-то. А теперь я запряжённая лошадь, нацеленная на что-то, что мне кажется правильным. А вокруг люди, говорящие, что я мыслю правильно (для каждого у меня своя причина любого моего поступка), или что я думаю неверно. Я ещё вырасту, я ещё наберусь опыта, я ещё пожалею, я ещё встречу того человека, всё будет хорошо. А потом я в любом случае должна была либо поблагодарить или пожалеть, что не послушала умных людей. Они создают правила, и мы все им подчиняемся.

У него чёрное пальто, и оно ему идёт почти так же хорошо, как мне идёт меняться, подстраиваться, лицемерить и быть той, какой я себя понимаю через раз.

Когда я встретила его второй раз, мне показалось, что он может курить. Ему бы пошло. Чёрное пальто и сигарета. Немая картина. Две немые картины: он мягкий и отвратительный, как карамель, прилипшая к зубам именно в тот момент, когда у меня плохое настроение; и он же, недолюбливающий людей, курящий коричневые сигареты с шоколадным запахом, вызывающий только чувство тяжести внизу живота. Эти картины можно было бы назвать фантазиями, если бы я могла дать им развитие.

Он, мягкий, чуть одинокий, податливый, когда я подхожу к нему и приказываю встать на колени передо мной и назвать своё имя. Он опускается, упираясь в полы пальто, намокающего на мокрой плитке перед университетом и смотрит на меня снизу-вверх.

Если бы я сделала что-то подобное, то самолично покрутила бы пальцем у виска. Чушь какая-то.

За окнами по асфальту хлещет дождь. Он стоит под зонтом, зажимая сигарету между указательным и средним пальцем, смотрит ровно перед собой. Я подхожу спокойно (потому что правила не позволяют делать это так), ныряю под зонт, краду сигарету прямо из губ и затягиваюсь. Если это важно… это ведь непрямой поцелуй?

Наверное, это важно. Потому что я всегда реагирую так, как от меня ждут. Это привычка похуже курения. Она поганит не здоровье, а всю жизнь.

Я думаю, как мне нужно реагировать, если я увижу его в следующий раз?

- Эй, парень, дай пальто погонять? – общие правила не позволяют сказать нечто подобное. А я пекусь о том, что обо мне подумают, слишком сильно, чтобы нарушать эти правила сегодня.

Если в один день я подсяду на что-то запрещённое, то никто не удивится. Если это будет удивительно, то только потому, что я это запланирую.

Сколько раз я ни увижу его после, я никак не отреагирую.

Почему-то я уверена, что это не контроль и не правило.

Просто я не нужна сама себе такой.

Мне нравится.

Тоска

Всеобъемлющий. Давящий. Звук собственного отбивающего чёткий несбивчивый ритм сердца, словно метроном автоматического. Он не должен сбиваться, это же всего лишь мелочь? Пройти мимо, тайно проникнуть на страницу – незначительную часть жизни, из которой известно так мало. Это по-детски: все чувства, маленькие, тихие, робкие – они остались в глубоком прошлом. Чтобы ничего не разгорелось, любой интерес нужно давить на корню. С момента, когда я отказалась от любви, осознанно пойдя на этот шаг, чтобы уберечь себя, каждый объект заинтересованности находился от меня на расстоянии сотен и тысяч километров – максимально безопасное расстояние.

А теперь, снова, как тогда, много лет назад: страшно, под контролем, конечно. И почему я не промолчала, когда была возможность? Что-то могло пойти иначе?

Не видеть один день – уже тоскливо. У этой тоски горьковато-зелёный привкус, как цвет моих глаз, когда я смотрюсь в зеркало и убеждаю саму себя: ты не можешь заинтересовать, зацепить. Это один из отчаянных способов подавить решимость, которой и так было немного. Тоскливо, потому что надежда скребёт где-то глубоко внутри, скребёт в ожидании, что её выпустят, замученную, но до сих пор не умершую в сырых подвалах, где темно и страшно. Это наша вечная борьба, когда я побеждаю – темнота и страх покрывают её, если ей удаётся освободиться хоть ненадолго – в этом подвале оказываюсь уже я. Обнажить душу сложнее, чем тело, которого я уже давно не стыжусь, люблю и лелею, как единственное, что у меня осталось.

Уже давно не так важно стать особенной, приоритеты сменились: кто я? какая? какой меня видят другие?

Я лепила себя так долго, что мне уже стало казаться, что в попытке быть особенной я всё больше стремилась быть нормальной, и теперь не подходила ни под один из своих стандартов. Личностно-маргинальное состояние подвешенности на собственных волосах: неумышленное самоубийство, задумывавшееся как способ показать себя.

Высосала собственную душу, оригинальность без остатка, или спрятала от собственных глаз подальше. Замечательная игра в одного человека, где ты и жертва и маньяк в одно и то же время, и куда спасаться?

Мы страдаем, зачем только – непонятно. Выдумывать проблему из ничего, просто решить за всех, какой финал будет, и, даже спрашивая совета, бояться, что солгут. Стоит собраться с мыслями и принять какое-то решение, как я делала всегда.

Его образ стоит перед глазами уже вторые сутки.

После того

Никто не готовит нас к жизни. Мама пытается защитить от ошибок, от разбитых колен и боли, которую приносит любовь, надежды и иже с ними. Отцы тоже что-то там пытаются. А ты набиваешь себе ссадины будто насильно, чтобы было ещё побольнее.

Не хочешь правды – не проси её. Получил – молчи и наслаждайся. Наслаждаюсь, верите, нет? Мазохизм – моё второе я.

Голову давит так, будто она сейчас взорвётся. Всё внутри будто готовится к чему-то. А я каждый раз надеюсь, что это будет конец. Я просила не чувствовать, когда он разбил мне сердце, сказав «а чем ты отличаешься от других?», и я плакала несколько месяцев, прося вырвать все чувства из груди, неважно, связаны они с ним или нет. Просто не чувствовать, не думать о том, какая я жалкая.

Я всю жизнь натыкаюсь на презрение. А ещё на отсутствие интереса. Я придумала персонажа, который не получал интерес от матери. Я не получаю интерес от тех, от кого хочу его получить. Вкладывать себя в свою жизнь, в собственные мысли и мечты – единственное, что несёт хоть какой-то смысл. Но всегда есть ещё кто-то: друзья, семья. И нужно думать об их чувствах, об их нуждах, потому что и они думают о тебе. Это и есть уважение.

Если бы я заплакала, потому что почувствовала боль от его слов, как тогда, много лет назад, это бы, наверное, что-то показало. Но я чувствую, что просто наступаю на те же грабли, ошибаюсь и хожу по кругу, как муравей, дожидаясь своей смерти.

Голос в голове звучит привычно насмешливо:

- Ну что, добилась того, чего хотела?

Эта часть моей личности ещё никогда не начинала первой. Но я люблю её больше остальных.

Я не добилась, потому что ничего не просчитывала в этот раз. Зато я вижу, что больше нет смысла сходить с выбранного пути: не надо бояться. Идёшь, не смотря ни на кого, детство кончилось давно, как я и хотела: быть взрослой. Волноваться, что кто-то не пожалеет, не возьмёт за руку, не поцелует – я от этого так устала. Если я должна отказаться, не заблокировать, отказаться от этих желаний, я откажусь, стану ещё более объективной ко всему, что касается меня.

На счёт три.

Раз.

Два.

Три.

Туман окутывает меня, я выбираю холод.

Свобода

Высказанная кем-то мысль о том, что счастье – это не цель, а путь, всё сильнее укрепляется в моей головке как некая необходимая к принятию правда. Стремление к чему-то – это то, что придаёт движение нашим статично существующим телам. Время идёт независимо от того, дышим мы, идём куда-то или спим, но то, куда нас ведёт определённый образ жизни, принятые решения и намеченные цели, действительно в итоге приводит нас к некоторой точке каждый раз, как мы достигаем выбранной цели или просто определённой позиции: вчера я был школьником – теперь я студент. Возможно, между этими двумя состояниями прошло не больше месяца, но этот пройденный путь был частью осознанного или не очень выбора, или, если быть точнее, череды выборов, которые были приняты едва ли не каждый час, каждый день на протяжении этого месяца.

То, к чему стремится каждое общество на протяжении многих сотен лет, если не тысячелетий, – это свобода. Свобода слова, выбора, организации, собрания, мысли. Никто не хочет жить в строгих рамках, и, если люди чувствуют хоть небольшое давление со стороны, первое, что встречает некто или нечто, создающее это давление, – агрессия. Человек, не знакомый с понятием свобода, вероятно, отреагирует совершенно иначе, принятием, смирением, потому что он незнаком с этой стороной, но может желать её, видя своих господ, тех, кто сильнее, даже видя мельком. Но те, кто рождён в условиях неограниченной свободы, доказывает раз за разом, во что может превратиться общество, имеющее неограниченную свободу: настанет анархия, полнейшее разрушение. Всегда есть те, кто ограничивает, и группа людей, обладающая достаточной властью для того, чтобы управлять другими, правит миром, настраивает одних против других, манипулирует – они, вероятно, обладают этой свободой, не ограниченной практически ничем, кроме как временем. И невозможность жить вечно, пожалуй, это главный подарок природы, стремящейся и знающей, в чём состоит гармония.

Дети, рождённые в богатых семьях и обладающие вседозволенностью с раннего возраста, это неизбежные издержки существования людей, которые ограничивают свободу других. И, как ни парадоксально, они нужны нам. Дети, сбивающие на дорогих машинах бедных, дети, принимающие наркотики, торгующие запрещёнными препаратами, дети, губящие жизнь тех, кто хуже, беднее, менее влиятельные, потому, что считают эту мораль верной, потому что они знают, что они свободны и богаты, они уже влиятельны, и никто не сможет загубить их жизни, потому что они принадлежат миру тех, кто эту свободу ограничивает. И мы – те, кто являются частью обычного общество – видим их безнаказанность, осуждаем, говорим о несправедливости, и утверждаем, что мы сделали бы мир лучше, подарили бы лучшую жизнь тем, кому живётся ещё хуже, чем нам, мы были бы другими. И кто-то действительно становится влиятельным, но как правило в итоге эти люди подчиняются системе. Мы обречённо вздыхаем, что мир не меняется.

А так ли нужны эти глобальные изменения? Неужели люди, так отчаянно борющиеся за свободу, не видят на примере детей, которые ещё не окрепшими руками губят жизни десятков людей, что произойдёт с обществом, если дать ему эту неограниченную свободу? И они верят, что выступления против правительства что-то изменят? Что жалобы на власть имущих и розовые мечты о том, чтобы построить мир без ограничения свободы своими руками, смогут предотвратить уже понятный исход?

Это всё система – говорим мы, презрительно кривя губы. Но всё, что мы хотим действительно, – это лучшей жизни для нас. Это нормально, и прекрасно, когда хотя бы у немногих из тех, кто стремятся к этой лучшей жизни, получается выйти за пределы тотального контроля жизни. И если эти люди воспитают замечательных детей, которые будут считать, что мораль, где люди должны быть добры и справедливы друг к другу в независимости от цвета кожи, языка, ориентации и мнения, является неопровержимой правдой, эти люди не могут гарантировать, что так же будут думать их внуки и правнуки.

Каждый может видеть в моих словах своё, критиковать и опровергать, соглашаться, но возможность ограничения как таковой не может быть константой для всех людей. Всё, что нужно людям, – это смелость. Если не бояться смерти, не бояться тех, кто выше или ниже, даже ограничение свободы или ограничение времени жизни не будут толкать на настолько ужасные поступки. Примирение и стремление изменить свою жизни должно быть в приоритете для каждого, не жадность, рождающаяся из страха, не жалость к другим, меняя себя, помогая встать на ноги другим, мы двигаемся вперёд. Стремление к свободе – это уже путь. А счастье – это избавление от иллюзий. Возможно, когда-нибудь, кто-нибудь поверит в это, постепенно круг будет шириться, расти, пока не поглотит всех нас, может быть, тогда мир изменится.

Микрофильм

Давай посмотрим, к чему мы пришли? Конечно, можешь сказать, что ни к чему хорошему, но на каждом пятом кадре я вижу, как широко ты улыбаешься. Ты смотрела в эти минуты на меня, не отрицай. Я помню каждую твою улыбку: сквозь боль, сквозь тяжесть и напряжение, сквозь слёзы; помню и те, когда ты делала это от радости, когда тебя переполняло невероятное чувство счастья, а когда ты была спокойна, я видела: ты улыбалась глазами. Улыбка говорила о тебе больше, чем ты сама могла когда-либо сказать.

Мы стояли на берегу. Ноги обнимал холодный мокрый песок, их касалась редкая морская волна. Ты стояла, закрыв глаза ладонями, вдыхала запах морского ветра и судорожно пыталась вспомнить, как именно он называется. Ты всегда такой была, иногда обесценивала всё, что знала, считая, что этого никогда не было достаточно. Жадная до чувств, которые хотела ощутить, до знаний, до всего, что казалось нужным. Интересно, почему на этом кадре ты смотришь так, будто бы эта жадность исчерпала себя? Тебе было слишком мало лет, чтобы ты решила, будто бы ты устала хотеть всего, чего у тебя ещё не было.

А на этом, кажется, он один где-то на середине, ты говоришь со своей кошкой. Она ластится к тебе, когда ты произносишь «любовь». Ты говорила это слово на всех языках, которые знала и которые собиралась выучить. С любви начинался твой путь с каждым из них. Ты говорила, что боишься её, но оставалась со мной, почему же никогда не боялась меня?

Мы почти дошли до конца ленты, ты видишь себя? Тут ты сдала на права, а ещё обрезала волосы – я знаю, что для тебя они были важнее всего на свете. Ты была как светлячок – высокая скорость, горящие глаза и сияющая улыбка. Твой предел был 100 километров в час. А ещё 100 метров над уровнем моря.

Вот наш последний кадр. Вокруг было очень красиво, как на фотографиях с твоим любимым фильтром: холодный синий внизу скалы, чернеющая зелёная хвоя вокруг – ты никогда не любила лес, но он был частью твоего рождения, ты хотела запомнить его именно таким. Чёрные скалы, и ты – в плотном костюме, фиолетовом, твоём любимом, символом твоей удачи. Ты всегда жалела о каждом сделанном тобой выборе, будешь жалеть об этом? Ветер был на удивление тёплым, подгадала? Скажи мне ещё раз: как он называется? Столько времени прошло, я всё никак не запомню.

Ты хотела получить очень много от жизни.

А сейчас ты умерла. И к чему мы пришли?.. давай посмотрим?

Дверь, которую нельзя закрыть

Моментов, когда мы говорили друг с другом серьезно, было по пальцам пересчитать. Всегда флирт на грани, всегда игривые подколы и намеки, от которых бросало в дрожь, но на деле обе выдавали не больше, чем смех. Называть друг друга психами, просто потому что ни один не мог вести за собой достаточно смело, хватая за руки, за край свитера, за полы пальто.

Дым выходил из губ красиво. Мне не нравилось, если честно: никогда не любила сигареты, особенно после отца – только ему было позволено закрываться ото всех на балконе и втягивать в себя терпкий дым, выдыхать и после выходить так, будто бы он не совершил ничего предосудительного. Но каждый раз, продолжая морщиться от мерзкого запаха, я смотрела на пальцы, держащие сигареты, на движение губ, сжимающихся на фильтре – это какая-то больная зависимость от того, что всегда было так противно. Касаться этих губ табу. И дело совершенно не в сигаретах.

– Тебе еще не надоело? – стоять в трех метрах, ждать, пока она закончит наполнять легкие никотином, и только нервно стучать ногой, всем видом демонстрируя нетерпение.

Она смеется в ответ практически искренне и только приподнимает бровь так, словно я сказала какую-то глупость. Ну да, что еще можно было сказать, если мы опаздывали уже больше чем на десять минут.

– Я могу спросить то же самое. Не надоело? – и взгляд зеленых глаз темнеет до пихтового зеленого так резко, что сердце начинает заходиться бешеном темпе. Надоело, ощущать подобное уж точно.

– Раздражает, – вырывается само собой, и несмотря на тут же меняющееся выражение лица, ситуация уже не кажется такой безвыигрышной.

– Снова ты за свое? Терпеть не могу, когда ты так делаешь, – она бросает бычок на асфальт и прижимает подошвой тяжелых ботинок. – Хочешь меня с ума свести?

Хочу – именно так я бы и ответила, если бы не помнила, что это откроет только новый уровень наших околодружеских отношений, которые я придумала себе сама. Вот такие чудные игры – полные лицемерия, недосказанностей, но никто не проигрывает – вечные игры в ничью.

– Мы идем или нет?

Она проходит мимо, задевая горячими пальцами мою ладонь так, что ее прожигает даже через перчатку. Если я сейчас вытворю что-то, что не захочу объяснять, как быстро нужно будет бежать, чтобы она не догнала? Учитывая, что она терпеть не может бег, наверное, мои шансы не так уж малы.

– Ты собираешься смотреть кино или останешься тут под дождем?

Если бы мы остались тут вместе, наверное, я бы согласилась.

– В кого ты такая противная, объясни мне, а? – не выдерживаю и все же плетусь за ней, на ходу развязывая пояс пальто. В последний момент вспоминаю, что опять нарядилась слишком сильно, боясь, что она подумает, что раньше это было для нее, а теперь – нет. Черт, зачем я вообще это все начала?

– Все, как ты заказывала, – она обнимает меня за плечи и смеется, глядя на то, как закатываются мои глаза.

– Иди ты. Правда, раздражаешь больше обычного, – я кладу ладонь на ее руку, намереваясь убрать и натыкаюсь на внимательный взгляд. Она всегда смотрит на меня так, словно изучает. Любопытство – не порок, пока это не нарушает личных границ. Стены я возвела крепкие – не протаранить, а вот то, каково это находиться внутри и слышать ее голос за пределами, – не предусмотрела.

– Конечно, – сияет она улыбкой и проходит дальше, к контролеру. Гардероб в торговом центре все еще не работает. И плевать на погоду, конечно же.

Я не запомнила ничего из фильма, что мы смотрели, хотя обычно всегда внимательно делаю это. Она гладила пальцами мою руку, а потом положила на колено, откуда не сдвигалась до самого конца. На такой флирт всегда нужно было отвечать. Таковы правила наших четырех стен: намеки, подначивания, томные взгляды и незатейливые касания – каждый ход сильнее предыдущего, и бить можно было либо тем же, либо сильнее.

Сильнее всего хотелось прижать ее в ближайшей арке и поцеловать – до конца фильма плечи дрожали от самой мысли, и выдержать было сложно, но ни одной толковой идеи так и не нашлось. Губ касаться нельзя – или проиграешь. Раздражало все сильнее. Я знаю, что она не примет, поймет, конечно, куда без этого. Но ответом будет скорее смех и нежное: «прости».

– К черту это все, – я вылетаю из зала, теряясь среди людей, не слушая растерянного голоса:

– Ты куда, эй?

На улице дышать стало гораздо легче, хотя щеки и уши, казалось, горели огнем. Будь проклята моя фантазия и миллионы вариантов победы с нарушением правил. Признаваться в чувствах было больно настолько же, насколько знать, что это все лишь плод воображения. Нас не всегда было двое, но сейчас оставаться одной было до тошноты непривычно.

– Стой ты, блять, – ее детский голос врезается в спину. – Куда умотала, психованная?

– От тебя подальше, – зло бросаю я, не оборачиваясь. Я знаю, где ближайшая арка, а это слишком сильный риск.

– И кто тебе разрешит, а? – она дергает лямку рюкзака, останавливая меня. До темной улицы осталось несколько шагов, меня трясет уже так, как никогда, и терпение на исходе.

– Не открывай дверь, которую нельзя закрыть, слышишь? И не вынуждай меня делать это. Пожалуйста.

Она набрасывается со спины, прижимая к себе, и я слышу даже через несколько слоев одежды ее бешеный стук сердца. Что бы ни произошло – я никогда не посчитаю это ошибкой, но если она захочет починить наши отношения, вернуться к началу, то я...

– Не прощу тебя.

Она касается губами моего затылка и втягивает носом воздух. Все внутри меня дрожит и ноги подкашиваются, как никогда раньше. Может быть, пару месяцев назад это бы выбило меня из колеи и заставило сомневаться, но теперь я была полностью готова ко всему, кроме того, чтобы одной нести ответственность. Надоело.

– Поехали на такси? Я уже до своего района точно не доберусь, до тебя быстрее.

Я киваю. Глаза щиплет от непролитых слез. Так хочется, чтобы выбор сделали за тебя хотя бы раз. Сломали систему, убили традиции, все принятые нормы. В машине я кладу руку ей на бедро чуть ниже критической точки. Свой ход я сделала. Счет обнулится только завтра, у нее есть время подумать.

Мы лежим на кровати на противоположных сторонах на расстоянии пары десятков сантиметров. Если сон ко мне не придет, то завтрашнюю партию я закончу нежными касаниями ее шеи, которую зажму изо всех сил. Жалко, что трупы прятать в таком городе практически негде.

– О чем ты думаешь?

– О том, куда можно будет спрятать твое холодеющее тело, чтобы никто не узнал.

– В холодильник?

Меня передергивает.

– Не знала, что ты такая поклонница каннибализма. Фу.

Она смеется и двигается ближе ко мне, закидывая руку на талию. Ногтями она касается спины. По позвоночнику пробегает табун мурашек.

– Игра продолжается, что ли? – смех выходит сам собой. На самом деле, это уже действительно становится весело.

– Кто сказал, что я играю? – в темноте не видно выражение ее лица, и я не хочу его знать.

– Четыре стены? У нас нет дверей оттуда, помнишь? – я продолжаю намеками, хоть это и не по правилам.

– Я всегда любила моды и гайды. Слегка смухлюешь – и уже видишь новые пути.

– То есть, предлагаешь прыгать через окно? – она медленно поднимается и садится совсем рядом. Приходится повторить за ней, облокотиться на подушки.

– Предлагаю закончить этот детский сад, – ее ладонь на моем колене, снова, только в этот раз она движется выше и когда ее голова оказывается на моей груди, а руки обвивают меня за талию, я перестаю дышать.

– Ты неплохая актриса, но в этот раз совсем не старалась, – она стучит пальцем по постели рядом с нами, имитируя ритм сердца.

– Не вижу смысла играть, когда ты всю душу из меня вытряхиваешь каждый раз.

Она поднимает голову, сощуривая глаза:

– Что-что ты сказала?

Я поднимаю руку, влепляя ей подзатыльник.

– Не то, что услышали твои уши. Не надо тут на меня проецировать свои дешевые фантазии.

– Ты их сама исполняешь вполне успешно.

– Что? – переспрашиваю я, не вполне понимая, что она имеет в виду.

Тепло ее ладоней на моей спине резко начинает раздражать.

– Слезь с меня.

– Ты уверена? – она поднимается, усаживаясь на бедрах, и склоняется так близко, что я чувствую ее дыхание на своей шее.

– Сейчас не твой ход, – прерываю я. – Ты уверена, что возьмешь ответственность за последствия?

Первое касание губ на шее я практически игнорирую, пытаясь собрать разбежавшиеся мысли в кучу. Если она готова, то я могу рискнуть. В крайнем случае, холодильник у меня действительно большой.

Ее руки у меня на животе, мои – на ее шее, когда я наконец-то притягиваю ее голову к себе и яростно кусаю. Поцелуи подождут, сначала я дам волю своей злости.

Тяжелый дрожащий вдох и горячий язык, который проходится по подбородку – и я уже не так уверена в том, что смогу отомстить. Ноги дрожат, как и руки, пока она целует меня, проникая языком в рот. Она не врала, когда рассказывала о своем опыте, даже если по ней не скажешь. Мы движемся вниз по наклонной, когда я осознаю, что всхлипы и прерывистое дыхание – это мы.

Если эта дверь ведет в ад, я утащу ее за собой.

О влюбленности

Влюбленность — это самая неоднозначная вещь в мире. Загадочная. Многие пишут и говорят о любви, зачастую воспринимая ее исключительно как полнородное чувство, которое возникает в какой-то момент и имеет степени градации только после своего появления. Разумеется, сейчас все больше говорят о том, что первые шаги, ростки, которые появляются в сердце, — не любовь, а иногда даже не имеет шанса стать ею.

Парадокс, который настолько простой и очевидный для всех нас, пока мы не оказываемся укрыты сиреневым туманом влюбленности, заключается в том, что мы не видим этого пути. Мы не видим ничего, кроме дороги, скрытой туманом и видимой в пределах пары минут хотьбы. И знать мы не знаем, будет ли там тупик, разбитое сердце, счастливая жизнь или вечная дорога, полная исканий и размышлений, а главное — миллионов эмоций. Находясь в этом состоянии, я и сама не сразу заметила, как временами начала терять голову. Это не перманентное состояние, и не отменяет того факта, что даже безответные чувства приносят эйфорию от общения.

Самое чудное, на самом деле, именно этот плавный переход между временем, когда ты мыслишь рационально (и я не о том, чтобы отрицать чувства или подавлять их, стараться обмануть себя), а потом в какое-то мгновение перестаешь отдавать себе отчет в своих действиях и словах. Момент, когда все можно испортить и погрузиться в отчаяние, наполняет голову мыслями о собственном невежестве, о глупости, поспешности — это естественно. Как бы сильно не хотелось мгновенного результата, он бывает далеко невсегда.

Забавно, что и время на этой дороге течет гораздо медленнее. Тягучая патока движения часов, минут и дней искривляется в те мгновения, когда ты контактируешь и не контактируешь с объектом. Оно либо замедляется, либо бежит так быстро, что хочется вцепиться в человека, к которому, кажется, прикепел за пару разговоров, прогулок и объятий так, что ничем не оторвать, и не отпускать никогда. Это опасный круговорот сахарной паутины: можно задохнуться, покрыться сыпью, заработать множество душевных и физических ран, если позволить этим мгновениям захлестнуть и подавить всю ту рациональность, что есть в вас, — это не закончится хорошо.

***

Я знала, что он не придет: ни сегодня, ни завтра, ни когда-либл снова. Мне удалось убедить себя в том, что это нестрашно, я ведь знала, к чему все идет.

Он смотрел на меня, когда я стояла у витрины магазина. Смотрел так, словно ждал чего-то, словно пытался понять во мне нечто, что — он ждал — появится во мне, вспыхнет. Возможно, он пытался понять именно меня. Удивительно, каким сложным бывает человек.

Долгое время я размышляла над одной мыслью: правда все усложняет. Я приводила себе аргументы за и против, чтобы понять истину, разобраться в том, как я сама к этому отношусь. И ни разу я не согласилась с ней. Правда, честные суждения, искренние ответы не могут путать ситуацию или ухудшать ее.

Именно она все испортила. Кто бы ни говорил о том, что все в конце концов образуется, станет лучше, легче. Правда пугает людей, сложности пугают людей, даже они когда лишь мелькают далеко на материке. За десятилется развития мира ничто не изменилось в этом старинном укладе.

Но я продолжала надеяться. И продолжаю. Наверняка кто-то посчитает это наивностью, глупостью. Я так давно не испытывала подобных чувств, так давно не хотела кого-то, что — даже если я соглашусь — ни за что не откажусь от чувств.

Я могу жить одна. Я привыкла к этому так сильно, что обратная ситуация заставила бы меня испытывать такой стресс, что пришлось бы долго и упорно привыкать. Но я люблю эту влюбленность, даже если он действительно не придет. Даже если он смотрел на меня, даже если его глаза и улыбка светились. Влюбленность делает людей прекрасными, воздушными, счастливыми. И даже когда эти чувства остаются без ответа, я не желаю распрощаться с ними. Ждать. У меня есть время ждать, что он придет. Есть время надеяться на то, что в итоге он взглянет на меня иначе. Потому что я сама настолько целостная, что безответные чувства не способны меня разрушить.