Микрорассказы

Бозон Суркова

тема: Ёлки-палки, пять бозонов.

Миниатюра играла в 27-ом астра-блице под секретным псевдонимом, публиковалась в Притяжении.

В Забайкалье растянулась зона с вышками и множеством зека. В этой зоне в поисках бозона срок мотали два ростовщика. Банки охватила энтропия (не сумели выплатить откат), партия Единая Россия их закрыла год тому назад. По приказу из преддверья ада (говорят, его отдал Сурков), ждет УДО, признанье и награда этих молодых ростовщиков. Только чтобы ублажить чинушу (есть такой неписаный закон) надобно продать кремлёвским душу или, на худой конец, бозон. Это только выглядит сурово, но с другой и третьей стороны если вдруг найдут Бозон Суркова, это ли не благо для страны? Гранты разберут функционеры, сам Кирилл объявит благодать. «Тополя» и прочие «Курьеры» сразу станут в цели попадать. Ну и зоне, где велась работа, тоже кое-что перепадёт. Купят ей два новых пулемёта, вышку и мобильный водомёт. Но найти бозон не так уж просто: в зоне есть молельный кабинет, карцер есть (но вполовину роста), а вот оборудованья нет.

Ведомо науке пять бозонов: не один, не десять – ровно пять. Множество физических законов призваны баланс сей соблюдать. Знают все w– и z– бозоны. Есть фотон – он переносит свет. Хиггса есть бозон и есть глюоны. И – увы – других бозонов нет.

Есть иные методы познанья. Так сложилось испокон веков, многие ученые терзанья разрешались вдруг посредством снов. Бор во сне сумел увидеть атом, Кекуле – нарисовать бензол. А простым народным депутатам снится зашатавшийся престол. Вот казалось – спи себе поболе... Только этот метод достижим всякому, кто пилит грант на воле. В зоне же господствует режим. Но майор был в курсе сверхзадачи. Как отец ростовщиков обнял и, промолвив «граждане, удачи», их отправил на лесоповал.

На лесоповале палки, ёлки, щепки, перелесье, мокрый снег. В робу набиваются иголки, кажется здесь лишним человек. И ростовщики на перекурах (здесь обычно курят Беломор) о бозонах рассуждают хмуро. В тягость им научный разговор. Но работа тоже им не в радость, муторно работать день за днём. И один из них замыслил гадость: «а давай бозоны украдём?»

Кремль. Россия. Средоточье ада. Около двух месяцев поздней. Главная кремлёвская награда. На врученье множество гостей. Интервью. Вокруг шакалы прессы. Давка. Негде яблоку упасть. Подхалимство – двигатель прогресса с точки зрения держащих власть. Новые ученые сурово слушают хвалу со всех сторон. «Мы смогли найти Бозон Суркова, тот, что принимали за фотон. Ведь наш солнцеликий покровитель столько раз спасал страну от бед. Нет его на свете знаменитей средь людей, бозонов и планет». Невдомек двум торгашам из зоны, что цена не слишком хороша. Вышло так: в отсутствие бозона продана бессмертная душа.

Хьюстон, здесь суки

тема: Защитницы отечества.

Миниатюра играла в 28-ом астра-блице под секретным псевдонимом, публиковалась в Притяжении.

С легким толчком лунный модуль отделился от «Аполлона». Луна была огромной, Майклу она напоминала изрезанное шрамами тело воина. Рядом сопел Джон, уставившись в иллюминатор. У обоих астронавтов это была первая лунная экспедиция. Несмотря на старания штатных психологов НАСА, волнение победить не удавалось. Казалось, сердце Майкла сейчас выпрыгнет из груди.

– Шестьдесят секунд, – передал Хьюстон.

С хрипом заработали тормозные двигатели. Лунный модуль с позывным «Чемпион» опускался в северной части кратера Коперник. Последняя минута посадки растянулась на вечность. Из оцепенения Майкла вывел голос Джона:

– Хьюстон, говорит Коперник. Есть лунный контакт.

– Ваша телеметрия в норме. Готовьтесь к выходу.

«Чемпион» прилунился. Несмотря на шестикратную разницу в весе скафандр казался Майклу неподъемным. Облачившись, астронавты ещё полтора часа возились, проверяя герметичность скафандров и работу систем жизнеобеспечения. Плотная ткань сковывала движения, а непривычная гравитация лишала их плавности.

– Хьюстон, мы готовы.

– Удачи!

Луна была прекрасна. Её поверхность была усыпана мелкой пылью, похожей на угольную. Тяжелые ботинки астронавтов оставляли в ней неглубокие следы – толщина слоя пыли не превышала двух-трех сантиметров. Пока Майкл любовался окрестностями, Джон успел отойти далеко в сторону, собирая образцы грунта. С помощью бортового ретранслятора астронавты излагали свои впечатления оператору центра управления полётом, оставаясь на связи с Землёй даже вне лунного модуля. Майк подробно описывал обнаруженный им выход породы светло-оранжевого цвета, одновременно снимая природную аномалию на камеру, когда в диалог бесцеремонно вклинился Джон.

– Хьюстон, я вижу следы. Две цепочки следов пересекают кратер с северо-востока на юго-запад. Чуть к югу следы петляют. Это какие-то животные. Пробую идти по следам.

– Майкл, говорит Хьюстон. Посмотрите, что обнаружил Джон. Я хочу, чтобы вы подробно описали что увидите. Джон, оставайтесь на месте, дождитесь Майкла.

Майкл направился медленным шагом в сторону Джона. Мысли разбегались. Или напарник не выдержал напряжения полёта или это долгожданный контакт с иной формой жизни. Ещё на подходе он увидел, как в сторону его напарника метнулись из расщелины две серые тени.

– Хьюстон, здесь суки! Они напали на нас, – в панике выкрикнул он.

Это оказались последние слова астронавта.

Белка и Стрелка были ужасно голодны. С момента крушения советского лунного модуля прошло уже семь дней. Первые дни чудом оставшиеся в живых собаки ждали хозяев, после чего отправились на поиски пищи. Увидев спускающуюся с неба гору металла, собаки поначалу обрадовались. Однако, когда непонятный корабль совершил посадку и из него вышли две фигуры, собаки безошибочно распознали американских империалистов. Голод, помноженный на классовую ненависть, подсказал план действий. В этот день Луна впервые услышала торжествующий собачий вой.

Воля для Коли

— Коль, запомни, всё зло от женщин, — вещает дед, сердито теребя седую бороду.

На него порой накатывают порывы морализаторства, их надо просто пережить. Я молча смотрю в пол. В голове кружит навязчивый мотив из сериала про ведьмака. Наверное, я слишком залипаю, качая головой в такт одному мне слышной музыке, в какой-то момент предок агрится.

— Ты меня вообще слушаешь?

— А бабке ты это говорил?

— Не бабке, а бабушке! — рычит он. — Имей уважение к хранительнице очага!

Он бы ещё времена царя Гороха вспомнил. Патриархальные отношения уже лет сто как не в тренде. И как в семье динозавров появился такой современный я?

— А бабушке ты говорил, что она источник зла? А что она ответила?

Старушенция выскакивает моментально. Как обычно, подслушивала в коридоре.

— Так не в каждой женщине сатана, Коленька. Молодых да рыжих бойся, от них все беды.

В молодости бабка была блондинкой. Это заметно до сих пор: не по волосам — по интеллекту. Любой знает, что рыжие тянки самые кульные.

— Откель дровишки? Уран в Козероге нашептал? — рофлю я.

— Слушай, что старшие говорят! — Предок опускает здоровенный кулак на стол. — Мы жизни прожили.

Это фейспалм. Когда предки в качестве аргумента приводят длину своего существования, так и хочется спросить: «а чего вы, старые, в жизни-то достигли?» К сожалению, как только я затрагиваю эту концептуальную тему, предок поднимает хайп и тут же хватает розги. Поэтому ограничиваюсь условно нейтральным:

— Думаю, вы мозги мне захавать хотите.

— А ты не думай, ты бабушку с дедушкой слушай.

Как же у меня с них подгорает! Вот почему у всех предки как предки, а мои — ретрограды?

— Я сижу, слушаю, головой качаю. А вы шумите.

Орал только дед. Бабка буллинг не одобряет. Сейчас она начнёт вставлять деду, что он психованный, и я смогу немного почилить. Но что-то идёт не так.

— Не подходи к рыжим девицам, Коль, сожрут они тебя, — говорит бабка, пытаясь выдавить из глаза слезу. Получается у неё отвратно. Станиславский бы не поверил.

— Понял, принял, осознал, — киваю, как самый натуральный джапан. — Я уже пойду?

Не дождавшись ответа, взлетаю по лестнице. Запихиваю в рюкзак самые ценные вещи: спиннер, мангу, лэптоп. Нахожу на смартфоне годный рэпчик, выскальзываю в окно и сломя голову несусь по дороге.

— Я от бабушки ушёл, я ушёл от дедушки, — читает в наушниках Гуф.

Валю из дома, лицо обдувает ветер, мне кайфово.

Теория большого сбоя

Вселенная опять лагала. Илон, оператор центрального сервера реальности, сидел за пультом и нервно прокручивал настройки. Галактики мерцали, словно битые пиксели, звезды были похожи на зависшие лампочки в рождественской гирлянде. Это был уже третий сбой за декаду, и, похоже, самый глобальный.

— Леазазель, — выругался он, ударив по клавиатуре, — опять космос тормозит.

Билл, его коллега, лениво подошёл с чашкой кофе.

— Не парься. Давно было понятно, что Вселенная версии 1.0 рано или поздно начнёт разваливаться, — он сделал глоток и посмотрел на голограмму. — О, смотри, Земля снова зависла на эпохе Возрождения. Опять по кругу пойдут ренессансные художники.

— Не смешно. Мы в прошлый раз так долго возились с патчем для Средневековья, что люди даже Интернет изобрели на четыреста лет раньше, — вздохнул Илон

Билл подошел ближе и щелкнул по иконке.

— Значит, пора делать перепрошивку. Прошлое обновление встало нормально... если забыть, что кролики колонизировали Марс.

Илон вздохнул. Они сидели в центре управления симуляцией Вселенной, и хоть их должность звучала гордо, по факту они были системными администраторами космоса, разгребающими баги.

— Ладно, перепрошиваем. Главное, не забудь отключить функцию случайных событий. А то снова динозавры вернутся, — сказал Илон.

— Или те еноты, что захватили Альфу Центавра, — подмигнул Билл. — Помнишь, как они пытались основать республику?

Билл набрал команду, и поверх голограммы побежали строки кода. Галактики исчезли, звезды мигнули и погасли, появилась надпись: «Перепрошивка начата».

— Ты уверен, что они не заметят? — спросил Илон, чувствуя лёгкое беспокойство. — В прошлый раз люди начали массово искать «глюки матрицы».

— Да брось, для них это пройдет как миг. У них даже не будет времени понять, что что-то происходит. Мы просто переводим их на версию 2.0.

Илон посмотрел на голограмму. В глубине Вселенной крохотные человечки пытались строить свои цивилизации. Он чуть прибавил зум, чтобы увидеть Землю.

— Наверняка кто-то начнёт думать, что их бог — это программист.

— Ага, и петицию снова на Change.org накатают, как в прошлый раз, когда их континенты не успели разделиться, — хихикнул Билл.

Перепрошивка завершилась. Вселенная вновь заработала, звезды зажглись, галактики развернулись в идеальные спирали, а планеты начали вращение.

— Ну что ж, — сказал Билл, потягиваясь, — посмотрим, сколько продержится. Может, в этот раз хотя бы месяц.

— Надеюсь, — мрачно пробормотал Илон. — Иначе придётся подчищать очередную «Теорию большого сбоя».

Страта

тема: Ночь перед казнью

миниатюра играла на осенней грелке 2024

В зале суда Стратов царила гнетущая тишина, какая бывает только в вакууме. Лаэс знал, что этот момент неизбежен — он нарушил главный закон своего народа: нельзя желать того, что выходит за пределы их бесформенного существования. Он висел перед Советом, неподвижный, холодный, как и все Страты — существа, которые миллионы лет дрейфовали в космосе, в вечной тьме и холоде. Страты не знают эмоций, света или тепла. Их мир — чистая логика, бесконечное движение сквозь пустоту.

— Лаэс, — голос Первого Судьи раздался на частоте гравитационных волн. — Ты осуждён за несбыточное желание. Ты возжелал стать тем, кем никогда не сможешь быть. Ты жаждал света, чувств, жизни на планете. Это противоречит нашей сути.

Лаэс не ответил. Ему не было смысла оправдываться — он давно уже принял свою судьбу. Но как он мог не желать? Он всегда был иным. Пока Страты погружались в космос, наслаждаясь его холодным спокойствием, Лаэс мечтал. Он хотел увидеть цвета, почувствовать тепло солнца, вдохнуть атмосферу планеты. Особо его влекла Земля — загадочный мир, наполненный органической жизнью.

— Ты желал невозможного, — продолжал Судья. — Твоё наказание — сброс в атмосферу Земли. Ты хотел почувствовать её тепло, увидеть её свет? Ты их испытаешь... но в последние мгновения перед тем, как твоя сущность будет уничтожена.

Лаэс смотрел на своих судей. Все они были идентичны — холодные каменные глыбы, лишённые любых черт или эмоций. Но Лаэс был другим. Он знал, что его стремления не пусты. Он чувствовал, что жизнь на планетах имела смысл, который Страты никогда не поймут.

— Я не жалею, — наконец сказал он. От его голоса на ближайших астероидах затанцевала пыль. — Я хочу видеть свет.

Судьи молчали. Для них подобные слова были непостижимы.

— Тогда твоя судьба предрешена, — произнес Первый Судья. — Ты войдёшь в атмосферу Земли на следующем витке.

Процедура казни была простой. Стратов сбрасывали в гравитационный колодец, где их тела, состоящие из сложных неорганических соединений, воспламенялись от трения с воздухом. Лаэс понимал, что, войдя в атмосферу Земли, он почувствует именно то, чего так долго жаждал. Но это будет его конец.

— Приготовься, — раздался голос Второго Судьи. — Вечная ночь осталась позади. Теперь тебя ждёт свет... и огонь.

***

Ночь была тиха, и только слабый ветер шевелил верхушки деревьев. Владимир и его дочь Валя сидели рядом на небольшом холме, укрывшись пледом. Вдалеке, на горизонте, туманно проступал силуэт гор, словно защищая их маленький мир от остальной вселенной.

Валя, закутавшись в куртку, никак не могла отвести глаз от звёзд. Она любила эти редкие моменты, когда они с отцом выезжали на природу, подальше от всех дел и забот, чтобы насладиться чистым небом. Это стало их традицией — отдых в предгорьях, где они рассказывали друг другу свои мечты.

— Папа, — спросила Валя, не отводя взгляда от чёрного, как антрацит, неба. Её голос был тих и мечтателен, — Как ты думаешь, почему они так притягивают? Почему я каждый раз, когда смотрю на звёзды, чувствую, что они зовут меня?

Владимир тихо усмехнулся, погладив дочь по плечу.

— Может, потому что они всегда манят нас чем-то неизведанным. С древних времён люди смотрели на них и мечтали — о далёких мирах, о новых горизонтах. — Он сделал паузу, задумчиво вглядываясь в бескрайний космос. — Но знаешь, это не просто мечта. Однажды люди поднимутся в космос, увидят нашу планету с орбиты. Интересно, как она выглядит?

Валя улыбнулась, её сине-зелёные глаза вспыхнули при упоминании космоса.

— Знаешь, папа, я думаю, что в мире нет ничего более важного, чем увидеть Землю сверху. Понять, как она мала и уязвима. Ведь каждая из этих звёзд в тысячи раз больше нашей Земли.

— Ты когда-нибудь думала, чего это может стоить? — тихо спросил отец, слегка нахмурив брови.

— Я буду хорошо учиться, с полным осознанием того, как велика моя цель, — Валя посмотрела на отца с серьёзностью, которую редко можно увидеть в таком юном возрасте. — Когда я стану первой женщиной, покорившей космос, я обязательно вернусь сюда. И ты посмотришь на меня с той же гордостью, как ты сейчас смотришь на эти звёзды.

***

— Ты знаешь, чего тебе нельзя было желать, Лаэс. Ты знал и всё равно осмелился. Почему? — единственный друг Лаэрса Зейр танцевал вокруг него по эллиптической орбите. Они дрейфовали среди звезд, совсем рядом — в каких-то световых минутах — мерцала планета, которая скоро станет последней остановкой для Лаэса.

— Я хочу чувствовать. Хочу знать, что значит жить. Я видел их мир. Видел, как они страдают и радуются. Разве это так плохо — хотеть быть частью этого? — Лаэс, свернувшись в плотный шар, медленно двигался по направлению к Земле, стараясь скрыть своё волнение.

— Тебе нельзя было этого желать. Ты знаешь закон. За несбыточные желания наступает Страта.

— Страта, — эхом повторил Лаэс, осязая многозначность этого слова. Казнь. Сфера. Их раса. Земля уже притягивала его, он чувствовал её невидимую силу. — Но почему именно они? Почему нам нельзя быть такими, как они?

Зейр не ответил сразу. Тишина между ними была разбавлена тихим свистом пульсаров и приглушенным шелестом реликтового излучением. Лаэс хотел понять, но ответы оставались за гранью его понимания. Он знал только одно: его путь к Земле был неизбежен.

— Они несовершенны, Лаэс, и в этом их сила, — наконец сказал Зейр, будто обдумывая каждое слово. — Их эмоции разрушают их самих. Но для нас это неприемлемо. Мы существуем в гармонии, ты нарушил эту гармонию.

— Гармония… — Лаэс горько усмехнулся. — Как много мы говорим о гармонии, но разве это не форма тюрьмы? Разве нельзя желать чего-то большего?

— Ты будешь первым Стратом за долгое время, кто увидит Землю так близко, — проигнорировал его слова Зейр, сосредотачиваясь на приговоре. — Это будет исполнением твоего желания.

Лаэс не ответил. Он устремился вниз, к планете, чье голубое сияние становилось всё ярче. Скорость его падения увеличивалась с каждой секундой. Он чувствовал, как тепло атмосферы начинает проникать в его тело, нарушая привычную холодную тишину космоса. Жжение усиливалось с каждой секундой, как будто сама структура его существа плавилась в потоке раскалённого воздуха. Но то, что было для него новым и незнакомым, приносило не только боль — это было первым его контактом с теплом. В космосе не было таких ощущений. Вечная ночь, холод, отсутствие света, который можно ощутить — всё это он оставлял позади.

И вдруг он увидел. Сначала лишь слабый отблеск солнечных лучей, преломлённых в слоях атмосферы, затем — цвета. Ослепительно яркие, контрастные, насыщенные. Его восприятие, привыкшее к тёмной пустоте, не могло сразу охватить всё многообразие оттенков.

Тепло, исходившее от солнечных лучей, наполняло его, хотя само его тело горело и сгорало в огненной вспышке. Он чувствовал это до самого ядра своего существа. Небо расстилалось перед ним в невообразимых оттенках синего, в розовых и оранжевых лучах заходящего солнца. То, что люди видели каждый день, для него было откровением, чудом, коротким, но насыщенным.

В последние мгновения Лаэс осознал, что его жизнь заканчивается, но не так, как он себе представлял. Он не просто погибал, он становился частью того света, который так долго искал. Всё его существо растворялось в атмосфере, но оставляло след — маленькую, но важную частицу тепла, которую мог ощутить каждый, кто смотрел в небо. Он больше не существовал как сознание, как живое существо, но в эти несколько мгновений он обрёл то, ради чего жил.

И перед тем, как погаснуть навсегда, он понял: этот краткий миг, это пламя, этот свет — стоили всей его вечности.

***

Они сидели на траве, заворожённые ночным небом, усыпанным звёздами. Темнота окутывала их, а яркие огоньки, мерцающие вдали, казались далекими мирами, полными загадок и приключений. Каждый миг был наполнен магией космоса, и Валя не могла оторвать взгляда от этих светил. Она мечтала о полёте, о том, чтобы однажды увидеть Землю с высоты.

— Папа, — произнесла она, прижимая к груди свои колени, — а если бы я могла полететь в космос? Представляешь, как это здорово?

Владимир улыбнулся, глядя на дочь. Его сердце наполнялось гордостью за её мечты. Он любил эти моменты, когда они могли поговорить о звёздах, о том, что за пределами их маленького мира.

— Ты знаешь, Валя, мечты имеют свойство сбываться. Нужно только верить в них и идти к ним, — сказал он, наклоняясь ближе, чтобы её лучше было слышно.

Внезапно Валя заметила в небе яркий огонёк, который пронёсся мимо, оставляя за собой мерцающий след. Она замерла, указывая пальцем вверх.

— Смотри! Падающая звезда! — закричала она, полная восторга.

— Быстрее, загадывай желание!

— Я хочу полететь в космос, папа! Я хочу стать первой женщиной, которая увидит Землю с орбиты!

Владимир улыбнулся, чувствуя, как его сердце наполнилось гордостью и нежностью. Он смотрел на дочь, её сияющие глаза отражали ту же мечту, которую он когда-то сам носил в своём сердце.

— Пусть твое желание сбудется, дорогая, — тихо ответил он, надеясь, что однажды её мечта осуществится.

Они снова взглянули в небо, и Валя, ощутила, как её наполняет светом. Она представляла себя среди звёзд, летящей на космическом корабле, исследующей новые миры.

Мгновение длилось вечно, и они продолжали смотреть на звёзды, не подозревая, что в этот момент одно желание родилось, а другое исполнилось. Судьбы сплелись в вечном танце вселенной, оставляя за собой следы будущего, которое из вероятного становилось единственно возможным.

Русофобия

Рассказ со старой Грелки

Колхоз прибыл накануне Дня ненасилия. На станции царила предпраздничная атмосфера, астронавты готовились отмечать бёздей Махатмы: курить травку, заниматься разнузданным сексом, исполнять старинные рок-н-ролльные гимны. Поэтому на прибытие допотопного каравана русских сперва не обратили внимания. Ну прилетели чуваки и прилетели: космос большой, а станция находится в оживлённом месте. Стыковку осуществлял AI, так что протаранить станцию колхозники не могли даже теоретически. Поэтому когда первый колхозник в своём громоздком скафандре, унаследованном ещё от дедушки, торжественно ступил на борт станции, в шлюзовом отсеке никого, кроме несущего вахту Марика Смита, не было.

Марик отлично владел классическим русским, читал в оригинале Пушкина, Тургенева, Толстого и Пастернака. Проблема была в том, что в колхозах русского языка не знали, а говорили на так называемом вульгар рашен, трудно передающемся переводу диалекте, который состоял из двух десятков базовых слов, полностью относившихся к адалт-тематике, и тысяч производных от них. Значение последних зачастую зависело от интонации. Сейчас колхозник, отстегнув шлем скафандра, произнес заковыристую фразу, которую Марик совершенно не понял. Автоматически активировалась лингвистическая программа и мелодичный голос в наушнике произнес: «Гость высказал предположение, что вашей матерью была самка собаки и поинтересовался где здесь можно найти водку и не принимающих душ доступных женщин». Станция в своё время была построена европейскими астронавтами, что подразумевало свободу слова во всех её проявлениях. Поэтому Марик выдавил из себя дежурную улыбку и расшарил колхознику цифровой буклет, предназначенный для гостей станции. В ответ посетитель выдал ещё одну экспрессивную тираду. «Гость сообщил, что ваши буклеты не превышают размера его детородного органа и предложил отправится в путешествие сексуальной тематики». Вопроса Марик не услышал и сразу успокоился. Мнение колхозника его интересовало чуть меньше чем никак, а сопровождение посетителей по территории станции не было предусмотрено графиком вахты. Как можно сравнивать линейные размеры с объемом данных Марик не понимал, но за годы, проведённые в космосе, сталкивался ещё и не с такими странностями.

Тем временем русский оглянулся и что-то крикнул в шлюз. Лингвистическая программа промолчала, из чего Марик сделал вывод, что с ним этот странный русский старался выражать мысли предельно ясно. Вслед за колхозником из шлюза вылезла дородная баба в сарафане до пят и со сковородкой в руках. Скафандра на ней не было. Впрочем, последний факт Марика не удивил, стыковка производилась герметично, так что одеяние первого русского было скорее данью традиции, чем производственной необходимостью. Следом за ними появился дрищ со спутанными вьющимися волосами, одетый в военную форму трехвековой давности.

– Деды воевали! – произнёс он традиционное русское приветствие.

– Слава КПСС! – ответил Марик, изучавший не только классический русский, но и русскую культуру.

Удовлетворённо рыгнув, колхозник в скафандре молча вышел в осевой коридор станции. За ним последовала его свита. Одновременно с этим Марику на кошелёк упали чаевые. Восемнадцать рублей. Одна десятимиллионная часть его суточного оклада.

Жон Ким был астробиологом. Он был влюблен в свою профессию, над чем окружающие беззлобно подшучивали. Сейчас он лежал в объятиях пышногрудной красотки Ванессы и был счастлив.

– Скажи, Жоник, какая она инопланетная жизнь? Ты же ксенобиолог, вас учили, – слащавым голосом произнесла Ванесса, пытаясь спрятать усмешку.

– Сколько раз повторять, я астробиолог! А-с-т-р-о!

– А в чём разница?

– Ксенобиология лженаука! У неё нет предмета исследования! За сотни лет освоения пространства человечество не нашло ни одного образца инопланетной жизни. Ни одного! А астробиология изучает адаптацию земных организмов к условиям глубокого космоса.

– Ну а если мы найдём чужих, ксенобиология перестанет быть лженаукой?

– А если создадим философский камень, то лженаукой перестанет быть алхимия. Но до тех пор они обе – лженауки.

Ванесса не смогла удержать усмешку и теснее прижалась мужчине. И в этот миг сработала сигнализация. Кто-то крушил оранжерею.

Жон Ким выхватил из сейфа шокер и как был – в одних трусах – бросился на рабочее место. Вслед за ним, накинув на себя халат, последовала Ванесса. Происходящее в оранжерее поразило их до глубины души. Странный человек в старинном скафандре пытался переломить ствол жемчужины ботанического сада – гранатового дерева. Худой кучерявый парнишка пытался сбить плоды шлемом от скафандра, а плотно сложенная женщина в сарафане и с длинной косой шустро бегала вокруг них, тонко вереща на непонятном языке и периодически пытаясь ударить обладателя скафандра сковородкой по открытой голове.

– Что здесь происходит? – рявкнул Жон Ким, до хруста в пальцах сжимая шокер.

Громила что-то буркнул, не переставая уродовать дерево.

«Гость назвал вас европейцем альтернативной сексуальной ориентации и предложил совершить с ним гомосексуальный половой акт», – включился лингвоанализатор.

Жон Ким, бывший чистокровным корейцем, гетеросексуалом и пресвитерианином, опешил. В этот момент ветка граната треснула, и недозрелые плоды посыпались на пол оранжереи.

– Убью, – прошептал Жон Ким и, обхватив шокер сразу двумя руками, бросился на вандала.

Шокер – оружие примитивное. По сути это дубинка с аккумулятором, по которой при нажатии кнопки на рукоятке проходит электрический заряд, достаточный, чтобы на несколько минут вырубить взрослого мужчину. Проблема заключалась в том, что русские скафандры двухсотлетней давности были прекрасным проводником, так что шарахнув колхозника током Жон Ким тут же влетел в скафандр и получил свою порцию электричества. В результате колхозник и астробиолог свалились в кучу, а тётка в сарафане завизжала, по децибелам ничуть не уступая взлетающему космическому кораблю, и начала бить корейца сковородкой. Третий русский в это время продолжал собирать в шлем упавшие гранаты. Ванесса, не выдержав напряжения, вдавила в стену кнопку вызова службы безопасности.

Криминогенная обстановка на станции была крайне низкой. Максимум что приходилось разбирать сержанту Энтони Джобсу – это семейные ссоры. Поэтому когда из оранжереи прозвучал сигнал тревоги, Энтони посчитал его аварийным срабатыванием: ответственный за отсек астробиолог Ким был спокойным, уравновешенным астронавтом, с ним даже ни разу не приходилось проводить разъяснительную беседу. Но служба есть служба. Активировав робопса, сержант быстрым шагом направился к источнику сигнала. Войдя в оранжерею, Энтони не поверил своим глазам: на полу под сенью сломанного гранатового дерева лежал обнаженный до трусов свернувшийся в клубок Ким. Его ногами избивали три неустановленных личности, выглядевшие так, словно сбежали из провинциального театра.

– Принять меры к задержанию нарушителей правопорядка, – отчетливо произнёс Энтони. И по привычке добавил: – Фас!

Робопёс правильно оценил обстановку и тут же бросился в сторону нарушителей. Его металлические челюсти сомкнулись на ноге колхозника. Инъекция снотворного должна была усыпить объект, однако торжеству справедливости воспрепятствовал слишком толстый скафандр: зубы робопса просто не смогли его прокусить. Колхозник попытался отпихнуть робопса, но тот намертво впился в грубую ткань скафандра. Сложилась патовая ситуация.

«Гость выругался. Детальная расшифровка невозможна», – сообщил лингвоанализатор в ответ на вопль укушенного нарушителя.

Тонкий кучерявый парень попытался оторвать робопса от ноги громилы, а потом надел полицейской собаке на голову шлем от скафандра. Красно-зеленый сок потёк по металлическому корпусу собаки. Под шлемом что-то заискрило. Женщина в сарафане отчаянно завизжала. Энтони заметил лежащий на полу шокер и рыбкой нырнул в его сторону. Чугунная сковорода вошла в соприкосновение с черепом Энтони. К чести последнего череп соприкосновение выдержал, в отличие от сковороды, по которой заструилась трещина. Следующий удар сковороды сержант парировал шокером, судорожно вдавливая кнопку в рукоять. По оранжерее разнёсся визг, срывая с деревьев яблоки и грецкие орехи. Повторная активация шокера свалила женщину на пол. Сковорода на излёте повторно соприкоснулась с головой Энтони, и тьма обволокла сержанта.

Марик Смит уже ожидал сменщика, когда троица колхозников в измазанной гранатовым соком и кровью одежде промчалась через шлюзовую камеру в свой колхоз. Шлема от скафандра у них не было, вместо него к ноге колхозника намертво прицепился робопёс. Сковорода в руке колхозницы была разбита, от кучерявого дрища отчётливо попахивало.

– Желаю вам приятного путешествия, – вежливо произнёс Марик.

Лингвоализатор ожил чуть ли не раньше, чем колхозник закончил ответную реплику.

«И здесь русофобия», – услышал Марик.

Попутчица

Смерть стояла на обочине в классической позе автостопщика. Вытянутое лезвие косы доставало почти до середины полосы. Машины пролетали мимо, поддав газа. Один пикап даже вылетел в кювет на противоположной стороне дороги. Макс плавно нажал на тормоз.

У смерти были голубые глаза, рыжие волосы и множество веснушек. Она была совсем не страшная – обычная девушка, едва разменявшая третий десяток. Смерть уселась рядом с водителем, забросив косу на заднее сиденье.

– Тебе куда? – спросил Макс.

– Асгард, сады Фрейи, – ответила девушка.

– Покажешь как ехать?

Смерть кивнула.

– В один конец? – уточнил Макс дрожащим голосом.

Смерть кивнула ещё раз.

Справа от шоссе над горизонтом вырастал ядерный гриб.

Навь

– Говоришь, по ту сторону обитель предков?

Эрхан стоял на обочине асфальтового шоссе и смотрел на древние деревья, пышно растущие на противоположной стороне.

– Не я говорю. Духи, – ответил шаман.

– И каждый может туда попасть, а потом вернуться?

На слове «вернуться» Эрхан сделал едва заметный акцент.

– Духи сказали, нужен оберег, – сообщил шаман. – Дорогой оберег.

– Я Эрхан, сын батыра, сын сына батыра. Там обитают мои ушедшие предки, мне неведом страх!

Эрхан вышел на шоссе и, гордо подняв голову, двинулся в сторону древнего леса. Огромный стальной демон мощным ударом прервал его путь.

– Духи сказали, нужен оберег, – вздохнул шаман, доставая из заплечного мешка полосатую палочку.

Серебро на ресницах

Восход Веги был прекрасен.

Ивен стоял на краю выжженной пустыни и, прислонив на манер козырька ладонь ко лбу, смотрел на линию горизонта, которая сияла нестерпимой, голубой, режущей глаза дымкой. Спутники Ивена, растянувшись цепочкой, напряженно вглядывались в горизонт; за его кромкой скрывалась Вега. Прозвучал сигнал, и люди, срываясь с места, бросились к стоящим на приколе карам. Девять паромобилей – девять человек – девять судеб, находящихся на пике своего величия. Ивен машинально соскользнул внутрь кара и забросил в котел сразу три топливных брикета. Двигатель утробно заурчал, но Ивен уже захлопнул топку и до упора выжал педаль пара. Кар резко рванул с места и, слегка виляя – все-таки давление в котле было ещё недостаточным – понесся вперед, стремясь ускользнуть от набирающего силу солнца. Там, где пару минут назад стояли пилоты, сейчас закипала вода.

Медвежья была единственной планетой земного типа в системе Веги. О том, как планета получила название, по освоенному космосу ходили легенды. Самая известная гласила, что пилот, первым долетевший до безликой планеты МС-213445, по этому случаю тяпнул стакан медовухи. Но счастливчики, хоть раз побывавшие в системи Веги относились к этой версии с изрядной долей скептицизма. Если смотреть на планету с орбиты, то отчетливо видны два размытых пятна полушарий – замерзшее белое и пышущее жаром коричневое. Не требуется особой фантазии,чтобы увидеть сцепившихся в жесткой схватке медведей – бурого и полярного.

Спину Ивена нешуточно вжимало в кресло. Кар уже прилично разогнался. Температура за бортом приближалась к критической. Ивен подбросил в топку ещё пару брикетов и, рискуя уйти в кувырок, перевел двигатель в режим жесткого форсажа. Паромобиль Ивена шел предпоследним, остальные участники гонки предпочитали не рисковать, стараясь держаться как можно дальше от высокотемпературной зоны. Впереди Ивена шел красно-белый кар японца Хашимото. Символ восходящего солнца на Медвежьей выглядел просто смешно. Местное солнце не красное, а голубое; увидеть его – означало сгореть заживо.

Период вращения Медвежьей вокруг своей оси совпадал с периодом обращения планеты вокруг Веги. На обращенной к звезде стороне планеты миллионы лет стояла жуткая жара, а на противоположной – царил жуткий холод. Только небольшая полоска суши, неподалеку от терминатора, могла быть пригодна для жизни человека. Если бы не либрация.

Кар японца вильнул и резко сбросил скорость. Из трубы брызнул фонтан пламени, громыхнуло. Ивен вздрогнул. Вечно угрюмый японец был уже обречен – даже если он остался в живых при взрыве котла, через несколько минут его убьют лучи Веги. "Он знал на что шел", – подумал Ивен и поворотом рукояти повысил давление в котле.

Медвежья совершала полный оборот вокруг Веги примерно за семь земных лет. И раз в девять лет она максимально сближалась с безымянным газовым гигантом, проходившим в каталогах под номером МС-73056. Терминатор сползал со своего привычного места, и места, условно пригодные для человека, на несколько часов превращались в выжженную пустыню. Поэтому на Медвежьей никто не жил. Именно поэтому раз в девять лет на Медвежью приезжали девять пилотов паромобилей, чтобы бросить вызов огненной стихии. Пилоты не соревновались друг с другом, их целью было победить саму Вегу.

Теперь кар Ивена шел где-то в середине группы. С дистанции сошел незнакомый Ивену француз, дико кричавший перед смертью. Продолжали гонку семь каров. Ситуация выровнялась, пилоты шли корпус в корпус, горячая зона осталась позади. Двигатель работал ровно, впереди лежала ровная, как стол, хрустящая под колесами мерзлота. Один кар вырвался вперед, Ивен не смог опознать, кому он принадлежал. Впрочем, холод ничем не лучше жара. Опередивший всех кар попал в мороз. Ивен представлял себе, что в этот миг происходило в салоне. Скорчившийся от холода пилот, внезапно окоченевшие руки... Несколько минут кар несся по инерции, потом давление в котле упало и паромобиль ушел в горячую зону. Осталось шесть каров.

Медвежья по всем меркам была уникальной планетой. Гиперактивная магнитосфера в сочетании с постоянными вспышками на Веге создали на поверхности такой магнитный хаос, что электроприборы здесь попросту не работали. Наведенное электричество возникало в любом проводнике, превращая сложную технику в груду металлического хлама. Человек оказался прочнее всех своих изобретений, однако без техники человек бессилен даже на Земле. Над движками для каров конструкторам пришлось хорошо поработать. Электродвигатель отпал сразу, двигатель внутреннего сгорания оказался слишком взрывоопасен для местных условий. В итоге конструкторы остановились на старом добром паровом движке, доведя его практически до совершенства.

Тем временем ландшафт изменился. На пути стали появляться трещины, неровности, выбоины. Ивен постарался выкинуть из головы все мысли, полностью сконцентрировавшись на дороге. Где-то справа один из пилотов не справился с управлением, и два кара столкнулись на скорости триста миль в час. Двойной взрыв паровых котлов был слышен даже в звукоизолированной кабине. Осталось четыре кара. Ивен подумал, что соревнуется не с пилотами, а с планетой, но все-равно хотелось прийти к финишу первым. С неба посыпался снег. Он был больше похож на град – мутные стеклянистые шарики мерзлой воды. Ивен вспомнил Рождество в Канаде, когда он ловил снежинки, а те таяли у него в ладонях. Ещё один кар сошел с дистанции, он попал колесом в выбоину и закувыркался по мерзлому грунту, превращающемуся за спиной Ивена в кисель. Мозг пилота в какой-то миг отключился, уступив место голым рефлексам. Когда Ивен пришел в себя, его кар стоял на краю обрыва. Рядом стояла ещё только одна машина, третий кар куда-то пропал. Ивен вышел наружу. Температура воздуха была где-то в районе минус десяти по цельсию. Легкий морозец приятно щекотал кожу. Ивен подошел ко второму кару. Дверь его распахнулась и оттуда с довольной улыбкой выскользнула молодая леди.

– Мы сделали это! – сказала она.

– Да, мы сделали это, – согласился Ивен.

Он взял девушку под руку и они подошли к обрыву. Это была крайняя точка маршрута, сюда не доходил жар лучей Веги.

– Меня зовут Ивен, – представился пилот.

– Лучия, – ответила девушка. – Нас ожидает бессмертие. Даже не верится.

На краю обрыва застыли ледяные статуи. Десятки ледяных статуй целеустремленно смотрели в даль.

– У нас осталось несколько минут, Вега уже начала откат, – сказала Лучия и робко заглянула Ивену в глаза.

На ресницах девушки серебрился иней. Ивен неожиданно для себя крепко обнял Лучию и поцеловал её.

– Мы проведем эту вечность вместе, – прошептал пилот.

– Да, – ответила девушка, ища губы Ивена.

Быстро холодало. Становилось трудно дышать.

– Мы умираем, – прошептал Ивен.

– Это не смерть, – ответила Лучия. – Это бессмертие.

На планете Медвежьей, на краю отвесного обрыва, куда никогда не проникают лучи Веги можно увидеть множество ледяных фигур. Одна из них – молодая пара, слившаяся в страстном поцелуе. Но видят эту картину только горящие в черном небе яркие самоцветы звезд.