Михеич... и ещё раз Михеич!

Глава 1

С тяжёлым чувством я пошёл вниз, вниз... и вдруг очутился в деревенском подворье с театральным, как будто карандашом нарисованным, забором и такой же мультяшной, слишком яркой для того, чтобы это было правдой, избой. Над коричневым штакетником, каждый сучок на котором бросался в глаза своей ненатуральностью, взгромоздился фанерный плакат с фотографией плотного хитроватого и совершенно седого старика в бежевой рубахе навыпуск. Старик показался мне знакомым и я вошёл сначала на подворье, затем в дом. Я очутился в музее. Городская с хорошим ремонтом и ровными стенами комната была уставлена якобы деревенской утварью, такой же ненастоящей, как и бутафорский штакетник. Между раскрашенными новоделами встречались магазинные столы-витрины, под стеклянными столешницами которых прятались фотографии из серии "деревенский быт". Мне стало неинтересно и я проснулся.

Первое и самое главное, что пришло в голову, едва я открыл глаза: "Кто же этот лукавый старик на фанерном основании?" "Астафьев", - решил я для себя в первый момент. И действительно, ощущение театральности, искусственности происходящего, которое не покидало меня всю вторую половину сна, было точно такое же, как и при посещении дома-музея Виктора Петровича в Овсянке. Однако, подумал я об этом как-то неуверенно, хотя бы потому, что у Астафьева не было такой озорной хитринки в глазах, да и на лицо дед с плаката был более округл и неискусен, чем знаменитый писатель. Кроме того, в Овсянке всё ж таки настоящего было больше, а тут... Вдруг вспомнился (а может, придумался) ещё один этаж бутафорского деревянного дома - опять вниз. Это когда я попытался зайти в туалет - открыл дверь всем до боли знакомого надворного скворечника и оказался этажом ниже ещё в одной музейной комнате. "Всё правильно, - подумал я, - не может такое заведение в таком месте быть настоящим". И только тогда меня осенило - Михеич!

Михеич, с которым я практически не был знаком и который врезался в мою память совершенно своебычным образом. Безусловно, я просто обязан о нём написать. Трагедия в том, что сначала ты хорошо помнишь и писать вроде бы нечего, затем ты начинаешь забывать и немного додумывать и писать вроде бы уже поздно. И лишь тогда, когда память окончательно предаёт своего хозяина, а фантазия полностью овладевает сюжетом, только тогда и садишься за клавиатуру. Этим объясняется и осторожность, с которой я приступаю к рассказу, и неточности в ходе этого рассказа, и вступление, которое вроде бы совершенно необязательно, но без которого не было бы истории. В частности, я совершенно забыл все свои дружеские разговоры, поэтому всё, что помню, свёл к нескольким замечаниям одного или двух колоритных персонажей - уж не обессудьте.

- 1 -

Я дуриком попал тогда в летний лагерь, который назывался Красноярская Летняя Школа. Зачисление было через экзамен, преподавателями были красноярские и московские... пусть будут "профессора", для ясности, - в принципе, такие же учителя, но всё-таки не такие. Один из них - Гера Гительзон - заведовал школьным клубом и организовывал в конце каждого сезона Барабановскую экспедицию, целью которой стояло спасение церкви в деревне (естественно) Барабаново. Экспедиция вошла в традицию и даже мифологию Летней Школы, существовали предания о каких-то (скорее ментальных) приключениях, имелись рисованные детскими руками карты местности, на которых обозначались такие названия, как "Залив Лунников", "Малая Запендя" и "Большая Запендя".

Первый раз я поехал в экспедицию против обстоятельств. Знаете, как это бывает - тебя не хотят брать. Целую неделю на клубе висело объявление, что в субботу вечером стартует Барабановская экспедиция, и я не менее пяти раз в течение этой недели подходил к Гере и всеми силами пытался доказать, что именно меня-то взять надо обязательно и что именно без меня экспедиция состоится неудачно или вообще провалится. Были какие-то испытания, которые я со всем старанием исполнял: морские узлы, которые нужно было вязать, мелкие костры, которые нужно было зажечь... Были проходные задачи, которые я решал со всей наивной верой в справедливость судейства и не мог решить. Задачи были не то чтобы олимпиадные, а условно нестандартные, такие, какие любят задавать кандидаты в доктора ретивым школьникам - совершенно вне школьной программы. Я так бесплодно старался, что даже заболел дичайшей ангиной. Горло моё обложило какой-то гнилью, я с трудом говорил, почти не мог есть и только бесконечно пил тёплый чай, который без счёта наливали мне из обеденных остатков на кухне столовой. Видимо, была температура, но измерить её было нечем. Лишь когда я решил, что в экспедицию меня точно не возьмут, то обратился таки в санчасть. Раньше боялся спугнуть удачу.

В санчасти меня встретил Арсен, который подрядился при лагере медбратом и которому я, видимо, сильно мешал. Дело в том, что перед Арсеном вилась рыжеволосая скуластая красавица в длинной юбке и с двумя бесконечными косами за ушами - тоже кем-то работала в лагере. Она с задорным удовольствием кокетничала и почти что танцевала на песчаной площадке между крыльцом санчасти и стеной соснового леса, попутно исполняя бесконечную житейскую работу. Медбрат наблюдал за ней маниакально и каждый раз, когда она поворачивалась боком, двигал скулами и закатывал глаза. Затем девица схватила эмалированное ведро, стрельнула и, видимо, убила наповал раскосыми карими глазами своего визави, после чего утанцевала в лес.

- Горло прополощи! - кинул мне Арсен и убежал вслед за своей невестой в ровный строй сосновых стволов.

Тогда я с наивностью избалованного подростка решил обратиться к Гере, чтобы он, как Старший, как Учитель (специально написал оба слова с большой буквы), решил бы мою проблему с лечением. Соль, что ли, размешал в стакане, йода накапал бы....

Гера нашёлся на крыльце клуба. Он с увлечением загонял мелкие правленые гвозди в доски ступеней.

- Ааа, хорошо, что ты пришёл! - заявил он мгновенно, не дав даже рта раскрыть. - Завтра выдвигаемся! - он улыбнулся какой-то своей мысли, не переставая выстукивать молотком странный, ни в каких нотах не записанный музыкальный размер и, не глядя на собеседника, - К семи часам нужно быть у ворот. Не забудь взять кружку, миску, ложку, зубную щётку... - Он, наконец, посмотрел на меня и снова улыбнулся донкихотской улыбкой, которую можно было бы назвать робкой, если бы не его спокойный уверенный взгляд, и которую можно было бы назвать отрешённой, если бы Гера ежемоментно точно не знал, что делает. - Короче, бери всё, что может понадобиться, - закончил он.

Надо ли говорить, что я проглотил свои жалобы вместе с комком счастья (или боли), громко кивнул, потому что не мог от этой боли говорить и побежал... конечно же, искать соль. Нужно было к утру как-то урезонить свою болезнь.

Уж не знаю, от соли ли, которую мне с выговором дали в столовой, или от удачи, а может, оно и само собой так получилось, но к утру моё горло почти не болело, и я, как и всякий новичок в подобном деле, ухватив себе самый большой рюкзак, вместе с немногочисленной группой ребятишек и тремя взрослыми загрузился в видавший виды Лиаз и мы поехали в деревню Шивера. Выезжали мы из Атаманово, до которого нужно было дойти километра четыре.

Среди взрослых был и Арсен, совсем не такой активный, как днём ранее, скорее равнодушный, чем воодушевлённый. Его долговязая фигура была обёрнута в армейскую плащ-палатку - брезентовую накидку с капюшоном, и в руке он тащил такую же брезентовую сумку с большим красным крестом на боку. Он вяло удивился моему появлению и спросил, прошло ли у меня горло.

- Спасибо, - ответил я с мгновенной опаской. Я боялся, что Арсен, как медик, запретит мне грузиться в автобус. - А зачем тебе эта накидка?

- Буду в ней спать! - с внезапной гордостью ответил Арсен. - Вы все в палатках, а я у костра!

Хоть и взрослый, но он мне показался совершенным ребёнком в этот момент.

До Шиверов мы доехали без приключений. Разве что я ещё с одним парнем всё время норовили повиснуть на поручнях, да со щенячьим восторгом ловили, подпрыгивая, каждую яму, в которую то и дело проваливался автобус. Для этого мы специально ушли на площадку у задней пассажирской двери, потому что именно там автобус швыряло особенно сильно. За всем этим неодобрительно наблюдали, но ничего не пытались сказать две бедно одетые старушки - единственные, кроме нас, пассажирки рейса. В Шиверах все вышли, старушки уковыляли в сторону широко расставленных деревянных домов, мы же оказались лицом к степи, из которой с одной стороны приходила одна дорога (по которой мы приехали), а в другую сторону, под тупым углом к первой уходила другая, по которой нам предстояло идти.

И мы пошли, по правде говоря, не очень споро, и это был тот момент, когда я всё-таки пожалел, что ещё в лагере взялся за самую тяжёлую ношу. Мне кажется, я бы не дошёл, если бы не Арсен, который без единого слова ухватил мой рюкзак за лямку и перекинул на своё плечо. По пустынной дороге ехали одни грузовики - какие-то новодельные МАЗы и СуперМАЗы, шик и блеск того времени. Разговоры крутились вокруг хранилища. Дескать, грузовики эти едут в подземный туннель, только что построенный, а может, ещё и недостроенный даже. Туннель ведёт в подземный завод по переработке ядерных отходов. Все рассказывали героические истории про то, как в прошлом году нашли дыру в земле.

- Какую дыру? - спросил я.

- Люк, как у канализации, - ответил рассказчик. А рассказчиком был Юра Пестряков, парень крутой, может быть, даже наглый, но в то же время умный, многознающий и притягательно свободный в речах и поступках.

- Люк, а перед ним автоматчик, - продолжил он. - Он нас арестовал. У нас камеру отобрали, позасветили всё...

Имелась в виду КИНОкамера - аппарат, о котором сегодня странно даже думать, что такое могло быть. Я сказал, что надо было убежать, на что Юра посмотрел на меня внимательно и нагло, как на муравья, и ответил:

- Куда ты убежишь, когда на тебя автомат направляют?

Тем не менее идти стало труднее. То и дело стали устраивать привалы, рассаживались прямо на обочине на рюкзаки и баулы. На третьем привале Гера замахал рукой проезжавшему мимо МАЗу (или СуперМАЗу), и тот сразу же остановился. МАЗ был с будкой, много позже уже в армии мы (имеется в виду солдаты) называли (совершенно неправильно) такие - кунгами - что-то со скошенными краями, красивое и зелёное, без окон и с двумя толстыми дверями сзади и справа. После коротких переговоров Геры с водителем мы закидали свой скарб и сами забрались в будку. Сам Гера поехал с водителем. Внутри качнуло, и мне показалось, что это аттракцион, и что снаружи не выжженная степь с рассекающей её пополам автострадой, а черный, как упаковка фотобумаги, космос, который мы преодолеваем в наглухо замурованной капсуле. Как и всякий аттракцион, это длилось недолго. Качнуло, затихло, дверь кунга (вернее, будки) открылась и Гера со своей вечной не то рассеянной, не то библейской улыбкой сказал, чтобы мы вылезали.

- Он не может нас довезти до Барабаново, - пояснил он, и мы, стоя на пыльной дороге, наблюдали, как МАЗ уезжает от нас под свод громадного, похожего на ангар, туннеля. Перед тем, как провалиться в эту бездну, автомобиль остановился, вышел водитель, открыл двери будки и показал содержимое щуплому автоматчику.

- Что, салага, - хлопнул меня по плечу Юра, - думал, я вру всё? То-то!

- Однако, километров пять он нам сэкономил, - подвёл черту Гера. - Все отдохнули? Поехали! Вернее, пошли!

И мы пошли. Ранним вечером мы вошли в нехарактерную для наших краёв рощу - сплошь из каких-то лиственных деревьев и там, в роще, на полянке разбили лагерь. В центре было старое кострище. Встречались уже заросшие ямы; что-то вроде сгнившей скамейки, сложенной из двух коротких колод, на которых взгромоздилось берёзовое трухлявое полено. Всё говорило о том, что мы пришли на уже обжитое место, и Гера тут же подтвердил это.

- Каждый год здесь встаём, - сказал он, по хозяйски оглядываясь. - Хорошее место!

Затем он серией распоряжений разогнал нас по работам. Кого-то во главе с Арсеном за дровами; я с Юрой и ещё одним парнем - ставить палатки; девушки, которых, к слову, было всего две, не считая вожатой, принялись потрошить рюкзаки и сортировать вытащенную из них еду. Убедившись, что все при деле, Гера заявил, что ему нужно в деревню.

- Пойду проведаю Михеича, - пояснил он. - С местными в контакт не вступать, в деревню без меня не ходить! - бросил он преувеличено строго и исчез за кустами.

Палатки были поставлены, в центре поляны затрещал накормленный хворостом костёр, девицы (не знаю как их и назвать в этом повествовании - девочки или девушки) потрошили рюкзаки, раскладывая вытащенные на Божий свет продукты по рангам и дням жизни. Первый день экспедиции должен был закончиться овсяной кашей, последний - начаться с изюма в сгущёнке. Вечерняя заря коротко по-осеннему осветила нашу стоянку, и на мир упал плотный окрашенный в синее первый сумрак. Я из любопытства пробрался через укреплённые кустами короткие кривые деревья и, миновав узкий пустырь, вышел вдруг к церкви.

Церковь совсем не походила на утончённый образ, нарисованный рассказами Геры и участниками экспедиции прошлых годов. Это оказался громадный амбар с истлевшими углами сруба и исполинскими воротами на северной и южной сторонах. Мощные кованые петли словно вырастали из такой же великанской окосячки сруба, а снятые с них воротины были уронены наружу таким образом, чтобы своими толстенными плахами образовывать пологие подъемы с земли на сложенный из старинного кирпича фундамент с южной стороны и с фундамента на землю на севере строения. Вокруг церкви с неровным рёвом, то тормозя с короткими пробуксовками, а то резко набирая ход, курсировали на мотоциклах четыре подростка с русыми волосами в клетчатых рубахах и в войлочных тапочках. По крайней мере, один из них был в рубахе, а один в тапочках. Мотоциклисты словно сытые волки перерыкивались друг с другом, коротко вращая правые (газовые) ручки на руле, затем срывались с места и лихо, как в цирковой круг, въезжали в церковь по северным воротинам, чтобы тут же, подобно китайским шарам из центрифуги, вылететь через южный проём, кажется, даже с ускорением. Затем, уже ночью, лёжа посередине двускатной армейской палатки, собранной таким образом, что мне приходилось обнимать стоящий по центру подпорный металлический столб (я был третьим жильцом и мне, пока я бродил, досталось именно это место), перед тем как закрыть глаза, сквозь сытое беспамятство я как будто видел их лихие профили, будто вырезанные из бумаги тени на фоне тёмно-синего, светящегося фосфорным холодным оттенком, неба.

Проснулся я оттого, что тот самый центральный столб, который я обнимал (а он представлял из себя тонкую алюминиевую палку) стал обжигать холодом, и через него, как будто через волшебный путепровод, медленно, но неуклонно вытекло из тела всё, что могло его согреть. Зубы стали стучать, словно кастаньеты, руки не хотели отпускать проклятую железяку. Не знамо как, я дождался, наконец, утра, при этом не сомкнув больше глаз ни на минуту.

Решив, что утро таки наступило, я выбрался из палатки в промозглый светлый туман. Костёр погас, и от его углей низко стелился и тут же растворялся в окружающем киселе сизый дым. Палатки стояли по периметру, как постовые, и безмолвствовали, при этом над лагерем играла какая-то птичья симфония - прерывистая, непрекращающаяся и от того кажущаяся монотонной. Рядом с кострищем за ночь образовалась бесформенная куча, лежащая так, чтобы дым шёл от неё. Куча зашевелилась, и из её недр, то есть из складок серо-жёлтого тряпья, показалось лицо Арсена. Он оглядел меня с ног до головы мутными невидящими глазами и снова пропал. Я присел на корточки и протянул к ещё горячим углям ладони. Лагерь спал, туман был недвижим, вчерашних мотоциклистов не было слышно, деревья по краям казались волшебным и древним капищем.

Постепенно, но точно момента невозможно было поймать, лагерь проснулся, из палаток потянулись по своим утренним естественным делам люди - мальчики налево, девочки направо. Выбравшийся из под плащ-палатки Арсен вновь разжёг костёр и девушки принялись колдовать по своему списку что-то романтически-походное на завтрак. Чуть не последним, когда еда была готова, появился и Гера. Все позавтракали гречневой кашей с тушёной говядиной и пошли на работы.

К церкви приближались, как к опасному водопаду, - по широкой дуге. Затем Гера ухватился за край южной воротины и с видимым напряжением скинул эту чудовищную плаху на землю.

- Чтобы не ездили! - пояснил он в пространство и с робкой улыбкой осмотрел строение.

- Крышу подлатать надо... Там и там... Маковка завалилась, наверное, не поднимем... - Гера всё это говорил и тыкал пальцем на вытянутой руке, показывая фронт работ Арсену. Тот кивал, мы же чувствовали плохо объяснимую неловкость, такую же, какую испытываешь, явившись непрошено в гости, и молча смотрели. Я забрался на фундамент и ступил в громадную тёмную залу. Деревянные стены показались мне покрытыми паутиной, пахло деревянной трухлявой пылью. Под ногами валялся мусор, а под потолком на невероятной высоте в углах висели невообразимые дощатые плахи, на которых можно было различить затёртые временем и непогодой лики святых.

- Это Бог, между прочим, - показал Гера пальцем на одну из икон.

На затёртом изображении с трудом угадывался здоровый, с косой саженью в плечах, суровый мужик с тёмной цыганской бородой и осенённый похожим на соболью шапку нимбом.

- Такой и в лоб может стукнуть! - сорвалось у меня, и Гера улыбнулся, словно хорошей шутке.

- Староверы строили, - пояснил он, как будто это всё объясняло, после чего захлопал в ладоши, привлекая всеобщее внимание, и принялся раздавать распоряжения.

Сначала Арсен с четырьмя помощниками принесли откуда-то (от Михеича, как стало понятно позже) несколько лопат, столько же мётел, носилки и длиннющую деревянную лестницу. По этой лестнице взрослые члены экспедиции забрались на чердак, мы же принялись грести, мести и выносить из здания мусор - двое на носилках, остальные с мётлами и лопатами. Чтобы было не обидно, каждые два цикла (каждые два раза, когда наполнялись носилки) менялись рабочими позициями. Строение наполнилось звуками, вся камерность, пустынность и загадочность брошенного артефакта испарилась, как будто её и не было. Точно так же мы могли работать возле собственных гаражей, разгребая принесённые проезжими хулиганами завалы. Мы втянулись, сверху раздавался непрекращающийся стук молотков.

- Гера это всё для воспитательной работы придумал! - ворчал Юра. - Чтобы было «приключение»! А на самом деле всё это бессмысленно.

Кто-то ему возразил, кто-то согласился... Я не нашёлся, что ответить. Действительно, романтический флёр делся куда-то, но в отличие от «чистки гаражей», я не чувствовал никакого принуждения и вслед за своим учителем был уверен, что делаю большое светлое дело. Точно так же, как полярники, втягиваясь в зимовку, погрязают в тяжёлой бытовой работе, но чувствуют при этом, что делают общее важное жертвоприношение.

- О! Вот и абориген! - заявил Юра и, приостановившись на пару секунд, уставился в южный проём. В проёме, подобно нарисованному в дыму приведению, стоял прозрачный на полуденном солнце и совершенно равнодушный белокурый пацан в красном свитере, синих трениках и галошах на босу ногу. Солнце светило у него за спиной и, казалось, обтекало, соединяясь прямо перед долговязой детской фигурой, скрадывало засвеченный контур и почти что лишало конечностей. Затем он взмахнул руками и оказалось, что одна из них - левая - действительно отсутствует от самого локтя. Я был поражён и оттого даже перестал махать лопатой, хотя и Юра, и все остальные уже не пялились на гостя, а продолжили свой труд. Мальчишка взмахнул руками и исчез - должно быть, спрыгнул с фундамента. На его месте появилось другое лицо - постарше, посерьёзнее и, по-моему, уже виденное мной вчера.

- Вы зачем трамплин уронили? - обратилось ко мне лицо, потому что я единственный теперь не работал.

- Чтоб не ездили..., - растерялся я.

Лицо почесало голову, покрутилось, хотело плюнуть, но постеснялось и проглотило слюну.

- Вы уедете, снова поставим! - сообщил подросток, но я уже тоже взялся за лопату.

Ещё долго, вытаскивая в свою очередь мусор на кучу строительно отвала на границе между церковным пятаком и запущенными зарослями кустарника, я видел, как местные ребята стояли и редкими перефразами обсуждали что-то своё в десяти метрах от церкви, не помогая нам, но и не пытаясь помешать. Мы существовали словно в параллельном пространстве, и были для них как будто стихийным бедствием, которое нужно переждать.

Затем парни исчезли, но появился карикатурный дед, низенький, широкий, но не толстый, в байковой рубахе и на кривой (в буквальном смысле) ноге. При ходьбе он помогал этой ноге короткой втыкающейся под приличным углом в землю палкой. Старик заглянул в южный проём, там, где Гера сбросил на землю воротину и там, где часом раньше появились местные пацаны, одобрительно крякнул что-то насчёт этой самой лежащей на земле плахи и, обойдя церковь кругом, вошёл через северный. Молотки стали стучать в два раза реже, с чердака спустился Гера и поздоровался со стариком за руку.

- Когда ждать? - спросил дед.

- Сегодня нет, - ответил Гера. - Завтра будет баня?

- Баня-то? Растоплю! Помоетесь!

В это время рядом со мной оказался Юра и сильно ткнул черенком от лопаты в бок.

- Что толкаешься? - спросил я.

- Это и есть Михеич! - ответил Юра. - Завтра будем слушать его вирши.

Солнце далеко перевалило свою высшую точку, когда пришли наши девушки с дымящимися обгоревшими котелками, которые они несли, обернув металлические тонкие ручки испачканными в саже тряпками. Мы все, включая Геру и Арсена, расселись на фундаменте, свесив ноги и по детски размахивая ими в воздухе. Приняв от девушек по душистой миске с каким-то мясным бульоном мы, уставшие, но довольные, молча ели, как будто и этим нехитрым действием тоже исполняя таинственный обряд.

Остаток дня прошёл в таких же трудах, разве что менее интенсивных. Все устали, уработались. Молотки уже давно перестали стучать вовсе. Накатывал вечер.

- Так! Инструмент в лагерь, лестницу тоже. Не надо его здесь оставлять, - распорядился Гера как раз в тот момент, когда работа, кажется, прекратилась сама собой. - На базе едим и возвращаемся сюда! - закончил он свой приказ.

Когда поужинали и вернулись в церковь, которая на фоне вечернего сумрачного неба вновь обрела загадочную величественность - по крайней мере, трухлявые углы сделались незаметными. Гера заставил нас всех подняться по шаткой лесенке, не той, которую принесли от Михеича, а пониже и покоряжестее, на второй этаж, как я теперь понимаю, в колоколенку. Каждому из нас он вручил свечу и мы, засветив тусклые жёлтые огоньки, просидели в полной тишине не менее десяти минут - кто на корточках, кто прямо на древних досках пола. Сам Гера сидел на полу, привалившись тощей спиной к деревянному срубу и вытянув ноги к центру комнаты. Свеча снизу освещала его бородатое лицо и он сам по себе напоминал икону, которых явно не хватало в этом помещении. Но всё-таки чувствовалась некоторая и неправильность в его физиономии, потому что, в отличие от ликов святых, он поглядывал на нас с каким-то ожиданием, и одновременно равнодушием, и (ещё раз) одновременно с нетерпением. Я понял, что он считает про себя минуты. Затем он ткнул пальцем в громадную синюю клавишу принесённого с собой кассетного магнитофона, и заиграл, скорее всего, Бах. И, знаете, эта музыка, вместо того, чтобы окрасить установившееся настроение, его разрушила. Все вокруг стали шушукаться, и, когда повсеместный шёпот превратился почти что в гул, Гера решил, что ритуал исполнен, мы вернулись в лагерь и разбрелись по палаткам спать.

Я вновь оказался посередине в обнимку с проклятым столбом, но насыщенность пережитого, плотность свалившихся на мою голову событий оказалась такая, что я почти мгновенно заснул под звуки бесконечных ночных походных переговоров.

- Чувствовал себя глупо! - вещал Юра. - В прошлом году так же сидели. Это у Геры традиция...

Какая именно у Геры традиция, я уже не услышал, а вместо этого проснулся от могильного влажного холода. Железный столб рассекал мою грудь поперёк, словно раскалённый нож кусок сливочного масла, и меня снова трясло. Я, собрав волю в кулак, (хотя как это можно было сделать, до сих пор не понимаю) выбрался из-под одеяла в страшный наружный холод и торопливо, как будто куда-то опаздывал, выскочил из палатки. Было темно, и я не сразу отыскал среди беспорядочной груды рюкзаков свой, чтобы натянуть ещё один свитер и ветровку. Это при том, что спали мы в одежде.

Немного согревшись, я осмотрел лагерь. Над кострищем всё ещё время от времени появлялись редкие языки пламени, хотя никаких недогоревших поленьев, способных напитать огонь, не было видно - одни только угли, распластавшиеся посреди поляны большим ярким оранжевым пятном. На границе этого пятна, словно громадный древний неандерталец, лежал и время от времени всхрапывал, точно так же, как и костёр время от времени вспыхивал пламенем, Арсен. Тогда я вытащил из палатки одеяло и тоже улёгся рядом с кострищем. Лицо обожгло пустынным жаром в то время, как по спине погуливала влажная ночная прохлада, но хуже всего было внизу, где от земли шёл воистину могильные мрак и смерть. Нет, лежать так, а тем более спать, было решительно невозможно. Тогда я решил встать и выяснить, как же всё-таки ночует Арсен. Я присел перед ним на корточки и совершенно развязно, как будто передо мной лежал не Старший, а какое-то домашнее животное, приподнял край плащ-палатки, которой так гордился Арсен и которой он был укрыт. Под тяжёлой брезентовой тканью оказался собранный в широкую лежанку хворост.

Я осмотрелся - никакого хвороста видно не было, только поленница наколотых дров маячила недалеко от Гериной палатки. Тогда я разобрал эту поленницу и выложил себе на земле нечто вроде топчана, стараясь, чтобы острые края поленьев смотрели в землю, после чего, завернувшись в одеяло, повернулся к кострищу спиной, памятуя свой первый эксперимент, и мгновенно уснул.

Утром я проспал не только завтрак, а даже начало работ. Когда я, протирая глаза от слишком крепкого сна, добрёл до церкви, то первый, кого я увидел, - был Юра, который тащил вторым номером носилки с мусором и, остановившись, с наглым и насмешливым видом на меня посмотрел сбоку. С крыши вдруг раздался приветственный клич Геры.

- Ну ты и спать! - крикнул он сверху и помахал над головой молотком.

Его бородатое лицо светилось робкой, совершенно не обидной улыбкой. Я помахал в ответ и пошёл искать себе занятие - работать.

День прошёл, как и первый, - в тех же заботах и даже в тех же разговорах. Все мы — дети — чувствовали теперь себя старыми опытными старателями, уже пожившими, помахавшими лопатой и настолько вошедшими во вкус, что и думать переставшие за монотонностью мужицкой пахоты; так углубившиеся в работу, что только изредка реагировали на самые простые и низменные раздражители — девочки принесли еду, Гера кричит «Перекур!» (в смысле «отдых»). Снова приходили местные «аборигены», как назвал их Юра, снова отстранённо смотрели на наши труды, как смотрят на ручей, бегущий без всякого повода, или на столь же бессмысленно ползущего жука. Короче, к вечеру мы устали, и все (я по крайней мере) жутко обрадовались, когда Гера спустился по своей длинной лестнице, и, потирая руки над тощим животом, негромко крикнул «Шабаш!», хотя небо ещё не поблекло и вечерняя заря ещё не занялась. Предыдущим днём мы уходили из церкви почти что в сумерках.

- От церкви не разбредаться! — так же тихо скомандовал Гера, и мы, после того, как инструмент был спрятан, а девочки, на этот раз без дымящихся переполненных котелков и, кажется, даже при украшениях, тоже влились в наш усталый отряд, отправились в гости к Михеичу.

Для этого мы пресекли широкую, без единого автомобиля, пыльную улицу, разделявшую церковь и окраинный ряд домов. Последним в этом ряду был сельский клуб с громадным амбарным замком на дверях, а сразу перед ним подворье, в которое мы и вошли.

На кожаной привязи рядом с нечистой будкой бился в эпилептическом припадке и старался каждого из нас укусить оскаленными и смоченными сбитой в пену слюной клыками мелкий и тощий непонятной породы пёс с чёрной спиной и белой мордой. Глаза его, казалось, уходили от бешенства под верхние веки, а иногда, после очередного броска, когда кожаная удавка опрокидывала тщедушное тельце назад, смотрели в разные стороны. Девочки, которых мы, по-джентльменски, пропустили вперёд, отшатнулись от такого зрелища и, замерев, словно кролик перед удавом, образовали мгновенную пробку. Откуда нам, городским, было знать, что все без исключения цепные деревенские псы ведут себя одинаково — что называется, блюдут службу и тем самым отрабатывают ежедневную миску хозяйской каши.

- Проходите! Что стали? - появился на своей кривой ноге Михеич. — Что стали? Не укусит он, не укусит. А укусит, я ему такого задам! Давайте, давайте...

- Легко сказать, «проходите»! Откусит молодость по самые гланды! Задавай потом, не задавай... - громко возразил Юра.

- Ты давай, проходи, а не разговаривай! — прищурился на паникёра Михеич. — Тоже мне, собаки испугался! Солдат без пяти минут, а как баба!

- Вы лучше сплюньте, я еще учиться хочу! Солдат...

И Юра, смеясь, проскользнул между бешеным псом и Михеичем по кинутому в засохшую грязь дощатому трапу на некогда синее, покрытое облезлой краской, крыльцо.

- Первые идут девочки — непонятно о чём возвестил Гера, и девчонки засуетились, задоставали из принесённых с собой сумок гребешки и мыла, после чего ушли, аккуратно ступая мимо бродящих поперёк двора мелких кур, за худощавой и крепкой ещё старухой — женой Михеича, в дальнюю часть огорода.

- Ты баню Михеича видел? - спросил, глядя вслед нашим красавицам, Юра.

- Нет, — сказал я.

- О! Эта Баня все баням баня! Ты такую не видел никогда! А вот увидишь, никогда не забудешь! — расхохотался Юра.

- Ты сам-то видел?

- А как же? Я же в прошлом году здесь был!

Мы стояли на крыльце и около, разве что не рядом с собакой, и ждали. С крыльца сквозь открытую дверь было видно, как внутри суетится Михеич. То и дело он что-то переставлял на долгом, длиной во всю комнату, столе, одёргивал скатерти, которые укрывали не только столешницу, но и собранные из неструганых уложенных на стулья досок лавки, производил множество других, таких же мелких и необязательных манипуляций - другими словами, беспокоился. С огорода доносился неразборчивый девичий гомон. Кто-то смеялся, кто-то два раза взвизгнул. Было очень интересно понять, о чём они говорят, но слова сливались в монотонный перезвон будто бы колокольчиков. Наконец гомон стал громче, ближе, и красавицы наши, чистые и довольные, с тем же смехом проскользнули в дом и расселись на лавках. Теперь и мы устремились за провожатой, словно стайка утят за хлопотливой уткой.

В конце огорода стояло сооружение... Даже не знаю, как описать. Видели на какой-нибудь репродукции, как тонул Титаник? Нос погружён в стального цвета холодные волны в то время как корма высоко поднята над водой... В конце огорода стоял дощатый сарай и, точно так-же как Титаник носом уходил под поверхность воды, так и это сооружение дальним от нас концом было утоплено в жирную огородную землю. Причём ближняя часть сарая вовсе не болталась в воздухе, а была с ней вровень и от двери куда-то в подвал уходили земляные ступени укреплённые по горизонтали старыми серыми трухлявыми сосновыми досками. Спустившись, мы оказались в небольшой комнате с земляными стенами и густой грязевой лужей вместо пола. В дальнем конце подземелья остывала буржуйка. Было почти прохладно, но без сквозняков.

- Главное стены не трогай — посоветовал Юра.

Но я тронул и, даже, несколько раз тронул... - то плечом задел, то локтем, а один раз поскользнулся и приложился по широкой дуге к скользкой поверхности распаренными лопатками и мокрым затылком. Всякий раз приходилось набело отмываться. Парни смеялись, Юра зубоскалил. Дровяного жара не хватало, видимо весь вышел вместе с девочками и поэтому мы торопились. К дому вернулись довольные и всё-таки чистые, лишь щиколотки каждого из нас обволакивала чёрная и быстро сохнущая грязь. Казалось, что мы одели потрёпанные балетные чешки. Перед крыльцом Михеич из эмалированного ведра смыл эту необычную обувь и мы, будто после обряда инициации, оказывались за трапезным столом.

Это было меню без изысков. Тарелки со свежими огурцами чередовались с такими же блюдами, заполненными варёной картошкой и чем-то ещё примитивным и деревенским. Михеич сидел не то чтобы во главе, а всё же в центе стола, не с торца, а посередине длинной стороны. Рядом с ним, сложив локти на стол, поместилась жена, еду они не брали. Михеич выставил на стол бутылку и вопросительно посмотрел на Геру. Гера отрицательно покачал головой, и бутылка исчезла. Мы быстро поели и, когда уже решительно все (или почти все) отодвинули от себя тарелки, - началось действо.

- Тихо, ребята! — сказал Гера. — Алексей Михеич будет ЧИТАТЬ.

Таким образом я впервые услышал, что Михеича зовут — Алексей.

Мы притихли. Девчонки приглушили своё щебетание и, подперев подбородки руками, с преувеличенным интересом взялись смотреть на исполнителя и внимать. Гера сидел, откинувшись тощей спиной на стену, и улыбался своей странной, отстранёно-робкой и одновременно уверенно-сильной улыбкой. Всё это сделалось похожим на бардовский концерт. Михеич встал и быстрым движением проковылял за спинами сидящих к старинному, годов пятидесятых, буфету с полировкой и точёными деревянными ручками, из которого достал белую конторскую папку с криво напечатанной надписью «Дело» и каким-то рукописным пояснением на обложке. Вернувшись на место, он эту папку раскрыл, то есть развязал на ней тесёмки и распахнул на обе стороны, после чего осмотрел нас с внутренним торжеством.

- В тысяча девятьсот... - начал он с расстановкой... и поведал, как пришёл с фронта и председатель (очевидно, колхоза), взял демобилизованного на должность бухгалтера. А может, я что-то путаю уже... Годов-то прошло!..

- И тогда я решил написать онегинской строфой! — закончил Михеич свой рассказ и принялся читать из папки.

Странно было его слушать. Мы привыкли к стихам-самовыражениям, всё больше об авторе, а не о герое, а это был повествовательный рассказ, где автор разве что рот открывал и слова произносил.

«Служил бухгалтером Алёша и каждый раз через село...»

Это или что-то подобное (теперь не вспомню) читал Михеич долго-долго, во всех подробностях описывая свое конторское житьё-бытьё. По-моему, это была любовная история, которая оборвалась свадьбой и счастливой совместной жизнью. Он закончил. Все сидели молча, сражённые масштабом произведения. Тогда Михеич таким же стремительным манёвром, как и в первый раз, смотался за новой папкой и объявил, что теперь это есенинская строфа.

- А разве такая бывает? - не подумав, ляпнул я.

Юра хохотнул, а Михеич прикрыл папку и внимательно на меня посмотрел.

- Почему не бывает? - спросил он. — Есенин же был!

- И Маяковский был, — продолжил он через паузу. — У меня и Маяковского строфа есть. Правда, мало, не идёт мне она... И рубцовская строфа есть...

Старик как-то потух, мне сделалось неуютно. Тем не менее, он раскрыл папку и прочитал короткое стихотворение про медсестру или, вернее будет сказать, сестру милосердия. Сестра ухаживает за раненым, кормит его, поит, но тот отказывается от последней трапезы и умирает.

«Солдат лежит и еле дышит, Не зная участей иных, Сестра домой письмо напишет И известит его родных.»

Михеич захлопнул папку — чтения закончились. Мы, словно по команде, поднялись и заторопились прочь. Многие высказывали Михеичу что-то одобрительное, но не понятно было - искренне или из вежливости. Я тоже сказал, что мне понравилось, но про себя недоумевал. Мне казалось странным, что не то чтобы взрослый, а даже и старый уже человек занимается подобной ерундой. Шли весело — с шутками и прибаутками.

- Тебе-то как творчество Михеича? - спросил Юра и тут же, размахивая правой рукой и вышагивая, как на карнавале, передразнил: «Служил Гаврила хлебопёком, Гаврила булку испекал!»

Рядом появился Гера и, наклонившись с высоты своего роста, что-то пошептал шутнику в ухо. Юра тут же прекратил и дальше уже двигался молча. Мы дошли до лагеря и все разбрелись по палаткам. Я же, будто так и положено, вновь соорудил себе лежак и, кряхтя, улёгся у костра. Последнее, что я помню в этот день, это Герино лицо, склонившееся надо мной на фоне звёздного неба. Он выговаривал мне что-то заботливое, что-то насчёт палатки, спрашивал, не замёрзну ли я, затем тронул за плечо и легонько потряс. Удивительно, что он снова казался похожим на икону, только теперь не в деревянном, а в бархатном окладе с блестящими стразами. Но в этот момент, видимо, от того, что впечатления дня меня переполнили, а физическая усталость, помноженная на ощущение телесной чистоты, опустошила, вместо того чтобы подняться и что-то ответить, я мгновенно уснул.

Ночью случилось всего одно происшествие, когда мне показалось, что ветер принялся задувать дым от костра прямо мне в лицо. Я закашлялся и мгновенно проснулся. Дышать было действительно нечем. Я вскочил и обнаружил, что у меня тлело одеяло. Какое-то время я затаптывал его, пока не погасла цветомузыка медленно вспыхивающих и гаснущих искр около самого края войлочного полотна, затем перенёс свой лежак чуть подальше, вновь завернулся в пахнущий палёной шерстью кусок ткани и теперь уже проспал до рассвета без происшествий и сновидений.

Наступил третий — последний день экспедиции. В этот день проснулись поздно, доели остатки припасов - девочки намешали нам сгущёнку с изюмом - и к церкви потянулись на расслабоне. Делать было нечего, церковь была очищена за предыдущие два дня. В основном мы шатались по площадке между северными и южными воротами да вокруг спасаемого нами здания, пока Гера с Арсением и ещё одним взрослым что-то заколачивали наверху. День проходил в беседах, от которых взрослые изредка отвлекали нас всякими хозяйственными просьбами. Появился Михеич и принялся нервно ждать, то и дело вслух напоминая всем подряд, что и инструмент и лестницу нужно отнести на его подворье. К обеду и Гера, и Арсен вылезли через слуховое окно и красиво спустились по верёвке, словно заправские альпинисты. Гера выдернул верёвку вниз и смотал её, после чего стало понятно, что на чердак больше невозможно попасть. Люк был заколочен изнутри.

- Может, не сразу придумают, как забраться, — пояснил Гера, и мы пошли сворачивать лагерь.

Часам к трём (к пятнадцати) всё было закончено, костёр залит, палатки собраны, инструмент унесён законному хозяину. Остаток дня мы валялись на баулах у южных ворот до тех пор, пока, словно волшебный корабль, на наш холм, порыкивая и поскрипывая, не взобрался белоснежный ПАЗик с плоской, похожей на суповую тарелку, мордой.

ПАЗик открыл переднюю дверь и замер, словно горный козёл на самой главной скале. Водитель выскочил со своего места, обошёл автобус кругом и, забравшись в салон, безмятежно уснул на первом же ряду, выставив в проход богатырские ноги в домашних тапочках. Появился Михеич с супругой и о чём-то долго толковал с Герой, время от времени прерываясь на громкие поучительные тирады в наш адрес. Супруга молчала. Затем к церкви приковыляла старуха в сопровождении безалаберного мужика с кустистой бородой и в латаной на локтях шинели. Старуха полезла внутрь, водитель проснулся и громко заявил, что поедем через десять минут, после чего ушёл, как я понял, умываться. Гера и Михеич обнялись, вернее, Гера обнял Михеича, тот чуть не расплакался, и вот, наконец, мы все устроились в скрипучем автобусе и, словно от большого пирса, медленно покачиваясь на ухабах, уплыли в сторону Атоманова, откуда и вернулись в Школу, тем самым триумфально завершив экспедицию.

- 2 -

Прошёл год, а может, два. Тут моя память даёт сбой, потому что я не помню, ездил ли я в экспедицию два года подряд или с перерывом. Нужно сказать, что, побывав один раз в этом мероприятии, я не рвался больше, что называется, «в бой», хотя с удовольствием рассказывал друзьям и знакомым, а иногда и вообще незнакомым, о своем приключении. На этот раз ко мне подошёл Гера в самом конце сезона и сказал:

- В этом году экспедиция после Школы будет. После закрытия сезона то есть, — и он серьёзно на меня посмотрел.

- Нужно кому-то съездить к Михеичу, подготовить «почву»... А я не могу, - продолжил он, с неудовольствием посмотрев на штабной домик.

Я молчал, всё ещё не понимая, чего от меня хотят.

- Короче, я хочу, чтобы ты поехал, — закончил Гера, не дождавшись никакой реакции.

И я не то чтобы согласился — не отказался.

В этом году Школа базировалась не в привычном уже Атаманово, которое, во-первых, находилось с Барабаново на одном берегу Енисея, а во-вторых, никак не было от него отгорожено географически, а в посёлке городского типа Подгорном. А Подгорный, он, во-первых, на противоположном берегу, а во-вторых, чтобы пробраться в сторону Барабаново (в Додоново, которое расположено прямо через Енисей от Барабаново) нужно пройти сквозь закрытое городское образование «Железногорск». Туда, конечно же, без пропуска не попадёшь.

План был такой. Утром следующего дня меня отвозит в Красноярск один из знакомых Гере родителей. Там я, как обычный пассажир, беру билет и еду в Барабаново. (Тут Гера отсчитал мне купюры на билет.) Приехав, я должен постучаться к Михеичу, убедиться, что он «жив здоров» (слова Геры), переночевать и утром отчалить в Красноярск. В Красноярске взять билет до Железногорска, сойти на проходной в секретный город, потому что внутрь меня не пропустят, и, пройдя четыре километра по асфальтовой дороге, вернуться в лагерь.

- Здесь ты мне всё расскажешь, и после закрытия, когда все разъедутся по домам, пойдём в экспедицию, — закончил инструктаж Гера.

И вот она — Церковь! На этот раз я сразу почувствовал, что она на холме, что планета в этом месте как-то сильнее прочего взбугрилась, изогнулась, и оттого серо-чёрное деревянное здание как будто выросло в размерах и угнездилось немножко сбоку, словно цветок Маленького Принца. Я осмотрелся и увидел ряд домов, которые тоже будто бы изогнулись вслед за поверхностью... впрочем, это уже была иллюзия. Небо было ясное, тёплый ветерок прогуливался по холму и в воздухе чувствовался сильнейший запах сена и пыли. Я чихнул, это напылил автобус, который развернулся на вершине и уехал почти что без паузы, едва успев выгрузить меня одного и загрузить внутрь себя троих пассажиров. Простор и какой-то дикий разнузданный пустырь окружали церковь, но без мусора. Земля казалась не то выжженной, не то вытоптанной, может быть даже, монгольской конницей, кто знает. Я обошёл здание кругом. Южная воротина валялась на земле, северной не было вовсе. Никакие «аборигены» со своими мотоциклами не крутились рядом и, по правде говоря, меня это обрадовало. Я подошёл к старинному рыхлому фундаменту и, подняв руку почти до плеча, прикоснулся к нижнему венцу. Ощущение было такое, как будто я взял в руки истлевшую, но сухую штакетину. Запросто можно было получить занозу, и всё же я эту стену погладил несколько раз, прежде чем отойти. Она оказалась шершавой, словно щека небритого старика.

Тогда я развернулся и принялся искать глазами хижину Михеича. Я помнил, что она находилась рядом с клубом, а клуб, вроде бы, был последним зданием на улице, однако, то строение, которое я определил по приметам, совершенно не походило на запечатлённое в памяти.

И словно в ответ на мои сомнения из-за угла церкви показался невероятно рыжий и оборванный парень. Но оборванный не по бичёвски, а как будто бы в рабочей одежде, то есть не в грязной, а именно что в рваной. Он был с такими широкими плечами, что я даже сначала не сразу поверил, что такое возможно, и на этих плечах одежда болталась, словно на вешалке или на пугале сделанном из ведра и швабры. Тощий, широкоплечий, рыжий и по киношному, будто по велению режиссёра, расхристанный, он подошёл ко мне метра на полтора и принялся в упор смотреть.

- Извините пожалуйста — начал я, хотя парень едва ни был мне ровесником — Вы не знаете, где живёт Михеич?

Он открыл рот и нечленораздельно гыкнул, или кашлянул, а может быть, прополоскал горло собственной слюной, которую тут-же сплюнул на пыльную землю.

- Понятно — сказал я и собрался уже отойти в сторону, как рыжий махнул рукой в сторону одних из ворот, после чего подался своей дорогой.

Я подошёл к плотной тяжёлой калитке и несколько раз ударил в неё тумаком. Никакого лая и вообще ни единого шороха не раздалось из-за запора и я внутренне похолодел. Стало совершенно ясно, что я перепутал дома и не смогу теперь найти своего адресата. С самого начала сомнительное и не подходящее мне по возрасту приключение вдруг сделалось опасным, а моё положение бедственным. В сердцах я выстрелил из себя бесстыжее грязное слово и совсем уже решился уйти ночевать в церкви, как калитка тут-же распахнулась и за подогнанными друг к другу старыми некрашеными досками открылся истоптанный, покрытый некогда полужидкой, а теперь застывшей грязью двор и вычищенная пустая собачья будка. В качестве тропы под ногами полуутонул трап, по которому и нужно было проходить на территорию.

- А где охранник? - спросил я вместо «здрасьте» и Михеич отступил в сторону, пропуская меня внутрь.

- Издох пёс — ответил он мне уже в спину — Хорошим был служакой! А ты кто будешь то?

По-видимому, он счёл меня совершенно безопасным, раз пропустил внутрь раньше, нежели задал вопрос.

- Ой, извините! - смутился я — Я от Геры. Он скоро приехать хочет. В экспедицию, то есть.

- Гера то? - обрадовался старик — Я уж думал, не приедет нынче. Недели две как должен уж быть. А что он запозднился теперь? - Было понятно, что меня-то Михеич не помнит совершенно.

За разговором мы оказались в избе и я снова не узнал интерьер. Теперь это был пятистенок с двумя комнатами и сенями, причём одна комната была проходная, как это и положено в небогатых русских избах. Никаких громадных столов и бесконечных лавок не могло здесь поместиться ни при каких обстоятельствах. Вместо этого посреди первой комнаты стоял кухонный стол, с задвинутыми под него четырьмя стульями. За столом у стены располагался буфет — единственный элемент мебелировки который я узнал. Именно в нём Михеич хранил рукописи в перевязанных тесёмкой белых папках, а так-же где то там на самом верху была задвинута за книжку чекушка водки. Через дверной проём без дверного полотна было видно вторую комнату, кривую широкую кровать в ней, какие-то низкие шкафы и спешно одевающуюся пожилую женщину.

- Ты туда не смотри — строго указал Михеич — Там баба моя одевается. Пойдём, поможешь мне.

Мы вышли на двор, который был отделён от огорода прозрачной сараюшкой и я тут-же вспомнил баню, но так и не смог рассмотреть её в глубине.

- Баню то? - отреагировал Михеич на мой вопрос — Баню я разобрал. Худая стала. Ты лучше вон что. Видишь топор на плахе? Поймай курицу и голову ей отруби.

Я стоял и смотрел на расположенную рядом с сараем колоду или, может быть, пень, который Михеич обозвал «плахой».

- Лови курицу то. Видишь, я не могу? Нога у меня — Михеич показал пальцем на кривую ногу и даже ударил палкой по стоптанному башмаку — Любую лови. Да ты поймай сначала, потом за топор хватайся!

Я с усилием выдернул из громадного пня широкий мясной топор на гладком выжженным солнцем до бела топорище и кинулся ловить серую дурную курицу, одну из тех, которые и в прошлый раз шастали по двору без всякого порядка, и сейчас так-же вышагивали и что-то клевали в грязи.

- Теперь голову ей руби — продолжил руководить Михеич, потому что я неожиданно легко ухватил за бока бестолковую птицу — На плаху клади и топориком «Тюк»!

Я, откровенно говоря, ещё от первой просьбы Михеича растерялся, а теперь и вовсе впал в ступор. Меня еще никто никогда и никого не просил убивать. В детстве сердобольная няня, вместо того чтобы прихлопнуть ладошкой, ловила мух стаканом и выпускала за окно. Я обернулся на доброе, простоватое и, кажется, слеповатое лицо Михеича в надежде — не шутит ли он? Но он не шутил, а почти по-детски ждал от меня действия. С абсолютной ясностью я понял, что если не рубану, то это придётся сделать Михеичу — старому, плохо двигающемуся человеку. Почему-то мне показалось унизительным доводить до такого. Я поосновательней устроит птицу на колоде, поднял топор и тюкнул.

- Тело то! Тело то держи! Весь двор кровью зальёт! - заорал Михеич и кинулся на своей кривой ноге ловить обезглавленную тушку, которая тем не менее, как угорелая носилась по околотку. Крови, кстати, было на удивление мало, он зря нервничал. Михеич поднял за ноги утихомирившийся трупик и подал через периллину уже вполне собравшейся и молчаливо улыбающейся супруге, которая тут-же вновь скрылась в избе.

- Сейчас она нам ужин сготовит, а ты пока что мне крышу подлатаешь — сказал Михеич и быстро зашагал-заковылял за угол дома, где из какой-то дыры в стене вытащил деревянный столярный ящик с ручной ножовкой, молотком и кривыми разнокалиберными гвоздями. Некоторые гвозди были ржавые и прямоугольного сечения — кованные.

- Лестницу бери. Да не эту, эта на колокольню лазить! Покороче бери. Тащи вон, за угол. Ставь сюда. Правее двигай... ещё... Залезай, я сейчас тебе железо подам.

Я поднялся на какой-то навес сплошь устеленный квадратами жести, огрызками рубероида и тому подобным. Кое где лежали широкие и короткие деревянные доски. Жесть большей частью была ржавой, рубероид порванный, а деревяшки покрыты зеленовато-белым редким, в основном на гранях, грибком. Михеич исчез и я с облегчением, потому что уже устал от его подробного руководства, принялся рассматривать двор. С этой позиции он виделся с испорченной перспективой, как на до-Ренессансных картинах или в летописях. Там князь, скачет позади своего войска, но при этом ростом он в три раза больше собственных дружинников. Неправильная трапеция вытоптанной земли, вычурные куры на ней, вывернутый наизнанку сарай по периметру - казались мне таким вот рисунком. А если обернуться - над скатом крыши возвышалась серо-чёрная колокольня со сквозными провалами окон под остро заточенной крышой. Колокольня была большая-большая, но при этом не заслоняющая собой неба — красивого и уже синеющего к вечеру, с размазанными по нему ещё более тёмными облаками.

Михеич принёс полуметровый (полметра на полметра) квадрат совершенно нового белого железа и мне пришлось за ним спуститься. Затем я долго пытался приладить этот кусок на нужное место, выполняя указания своего руководителя («Правее - левее»), после чего закрепил его шестью гвоздями на стропилах и наконец-то спустился.

- Всё-таки лоботряс ты — подвёл черту Михеич — ничего делать не умеешь! Пошли.

И мы отправились обратно в избу. Михеич усадил меня спиной к входной двери, лицом к буфету, сам же вместе с женой уселся к буфету спиной и они вдвоем принялись на меня смотреть, словно с семейной фотографии. Пауза затянулась. В стороне что-то кипело на газовой плите и я невпопад подумал, что это та самая курица. Михеич крякнул, встал и полез на буфет за бутылкой.

- Выпьешь? - спросил он и я отрицательно с испугом замотал головой.

- И правильно — согласился Михеич — Не поверишь, уже пять лет там стоит — кивнул он на бутылку прочно установленную на стол, но не раскрытую — Сначала Гере наливал. Потом заметил, что он не допивает, можно сказать, совсем не пьёт... Ну и перестал наливать, чего человека неволить? Так и стоит. Никто не пьёт и мы со старухой тоже не пьём.

- Да вы то пейте — разрешил я

Михеич весело рассмеялся и хлопнул ладошкой по столу

- Хороший ты человек! Хороший! Молодой только... Как же я буду пить, коли ты не пьёшь? - удивился Михеич и мне сделалось стыдно от своего предложения.

Тогда я ни с того ни с сего рассказал им про рыжего, которого встретил по дороге.

- Немой-то? - сообразил Михеич — Хороший парень! Хороший, дурной только. Не любят его тут. Молодёжь у клуба гуляет... девки, водочка... Рыжему тоже надо. Он к ним, они его бить. Пришлось один раз спасать, а то убили бы.

- С ружьём выскакивал, стрелял — первый раз встряла в разговор и кивнула на мужа супруга Михеича.

- Цыц! Трепишься... - прикрикнул тот и тут-же согласился — Выскакивал, стрелял... То-есть, в воздух, конечно.

- У вас и ружьё есть? - удивился я.

- Конечно есть! — вновь развеселился Михеич — Как же в деревне и без ружья? Чудак!

- И что? - вновь заинтересовался я рассказом.

- Приволок в дом, положил на матрац. На тот самый, на котором и ты спать будешь. Три дня здесь лежал, кровью ссал даже. Я боялся, помрёт, но ничего, отлежался.

- И что? - снова спросил я.

- Что, что? Отлежался и дальше пошёл. Что ещё? Баба моя травами его лечила. Травница баба моя.

Воспалённое рассказом воображение ту-же нарисовало неправдоподобную батальную сцену в которой Михеич с поднятым в ночное небо ружьём противостоит по виду ни то вампирам ни то оборотням, а рыжий немой, словно на стеклянном столе висит между ними в воздухе избитый и неподвижный. Тут же мне показалось, что откуда-то с улицы доносится густой разговорный мат и девичьи разгульные взвизги. Я снова, который уже раз за этот день, похолодел, потому что никогда ещё не испытывал галлюцинаций от трусости.

- Сегодня тоже гуляют — заметил Михеич и тем самым вернул мир в рациональное русло.

- И что? Сегодня тоже рыжий придёт? - спросил я и у меня замерло сердце. Я представил, что и мне придётся выскакивать на выручку, размахивая ружьём или топором. Честно говоря, не хотелось бы...

- Может, и придёт — пожал плечами Михеич — только они с той поры не бьют его больше. Тоже, наверное, испугались... Ну, неси, мать, еду!

Мы с Михеичем поужинали двумя мисками наваристого зелёного супа с жёстким мясом и мелкими молодыми совершенно целыми картофелинами. На закуску был поставлен поднос крупно нарезанного чёрного хлеба и тарелка с дольками не очень спелых маленьких помидоров. Затем был чай с клубничным вареньем и целая пиала карамели вперемешку с редкими шоколадными конфетами. Михеич ел и, щурясь, поглядывал на меня, как на нечто обыденное и, может быть, всегда существовавшее в его доме. Жена же сидела с ним рядом и, подперев голову вывернутой ладошкой, смотрела на меня в упор. По мере того, как тарелка моя пустела, лицо её становилось всё более и более умиротворённое, а когда я поблагодарил, засияло довольной материнской улыбкой.

- Вы — говорю — гостей, как будто каждый день принимаете.

- Так ведь интересно же, чем люди живут. - хитро прищурился Михеич — Иной раз такой человек придёт! Такого расскажет! Всю жизнь свою наизнанку выложит. Гера тот же. Интересный же человек!

- Скоро увидитесь - вставил я.

- Обычно он сам заранее приезжал. Первый раз вместо себя прислал кого-то. А то и хорошо! Вот ты, наоборот, молодой! У молодого вся жизнь впереди! Тебе сколько годков? Учиться сколько ещё?

- В следующем году выпускаюсь. Весной.

- В армию?

- Да ну, какая армия? - возмутился я — В институт пойду! В университет...

Михеич внимательно на меня посмотрел, как будто я что-то такое сказал... не то.

- Учёным, что-ли, хочешь стать? Что-то не вижу в тебе учёного... Так служить-то тоже надо! - как будто даже возмутился он.

Я совершено не представлял, что ему ответить, тем более что эти суровые, в общем, слова были сказаны по-доброму, с улыбкой и хитрым (а может быть близоруким) стариковским прищуром. В голове пронеслось, что ему ли судить про качества учёного? Но, чтобы не обидеть, и ещё, чтобы не разругаться и не оказаться в итоге посреди всё более и более шумного уличного молодёжного разгула, я промолчал.

- Ну-ка, дай руку! — бросил он и потянулся ко мне через стол, несколько даже перекосившись для этого.

Михеич и вообще сидел полубоком, ему мешала кривая и негнущаяся нога. Теперь же он ещё и наклонился так, что почти лёг на тонкую, похожую на штору, цветастую скатерть над обшарпанной столешницей.

- Руку-то дай, — повторил он, и я, как дрессированная собачка, протянул (подал) руку.

Михеич развернул её ладонью вверх и, водрузив на переносицу очки (нос у него был небольшой, поэтому, скорее, зацепив за уши), всмотрелся куда-то вглубь этой ладони.

- Пойдёшь в армию, никуда не денешься! - удовлетворённо сказал он почти сразу.

Я, посчитав это недоброй шуткой, рассмеялся.

- А что смеёшься? Вон, сам посмотри. Казённый дом! Или, может быть, ты в тюрьму? Да ну, характер не тот... Я так, слегка только нахватался. Баба у меня гадает знатно. Хочешь?

Уже свечерело настолько, что наступила ночь. Я осмотрелся, и мне показалось, что комната, в которой мы ужинали-беседовали, снова изменила свою конфигурацию. Яркий электрический свет и тени от искусственных трещин в плафонах советской люстры сделал её немножко шарообразной, как будто раздутой изнутри. Комната теперь стала казалась значительно больше, чем соседняя, спрятанная за тёмным провалом двери и может быть даже больше окружающего избу мира, который только и может вместить в себя, что пьяные нечленораздельные крики и бешеный бабий визг — не менее пьяный.

- Ты это брось! — строго сказал Михеич. — За окном ещё церковь есть. И Гера где-то там, в том же мире. Что, и ему места нет? Ты это брось!

Я встрепенулся и не смог понять, послышалась мне последняя фраза или её действительно сказал Михеич. Давно пора было спать, однако, тщеславное любопытство не позволило мне сделать это очевидное предложение. Все мы любим говорить о себе и все хотим заглянуть в своё будущее. Особенно по молодости... Я согласился.

Старушка очевидно обрадовалась и быстро, как иногда говорят, «мухой», сбегала в тёмный провал спальни за картами. Затем, заставив меня выложить обе руки ладонями вверх, принялась раскладывать вокруг них пасьянс.

- Не. Никаким учёным ты не станешь, — вымолвила она после короткого размышления. Да и армия... Армия, не армия, а какой-то казённый дом тебя ждёт... Короче, армия, да только не настоящая. Да и не скоро ещё, можешь не волноваться.

На последних словах старушка рассмеялась.

- А вы всегда плохие предсказания делаете? - спросил я.

- Да ну, что ты! - замахала руками старушка.- Первое правило: видишь что-то нехорошее - молчи! Плохое никогда не говорю!

- Есть ведьмы, которые только плохое предсказывают, — встрял в разговор Михеич. — Они потом болеют. Моя же - волшебница, она грех на душу не берёт.

- Да как же?.. - начал я.

- А что тебе плохого сказали? Все служат. Я вон, вообще, воевал! Это у нас с тобой судьба такая мужицкая...

- Плохого ничего не говорю, — перебила мужа старушка. — Плохое, пока не произнесено, ещё не сбыться может. Ты лучше скажи, о чём узнать хочешь?

- О любви он хочет узнать! — решил за меня Михеич. — Только ты, это... понять должен. Все эти ваши молодые любови и не любовь вовсе. Любовь это семья, дети... или судьба, может быть... То, что ты Машку за титьку цапнул, это не любовь.

- Не хватал я никакую Машку! - рассмеялся я.

- Ну, не Машку, так Дашку! — парировал Михеич. — Ты меня слушай, я дело говорю. Я вон, уже жизнь прожил... почти.

- Детей у тебя будет много, — продолжила ворожить старушка. — не то четверо, не то пятеро. Дай, получше посмотрю...

И она снова ушла в какие-то пасьянсы, в какие-то вычисления, в шевеление губами без единого звука.

- Четверо! — сказала она, наконец, уверенно. Хотя, может быть, и пятеро. Тут какой-то непрочный расклад...

- Да кто же мне столько детей нарожает? - вновь рассмеялся я.

- Известно кто. Жена! - не моргнув глазом, как будто я не ёрничал, а серьёзно её спросил, ответила старушка. — Одна-единственная законная жена у тебя будет. Блондинка! Двоих ты растопчешь, а третья тебе женой станет.

- Кого это я растопчу?

- Так тебе-то лучше знать, кого! Одна чёрненькая, другая беленькая. Вот и думай, кого.

Я действительно задумался. Неужели Ленка, с которой я на днях разругался? Или Юлька, с которой вообще ничего не было в смысле хождения за ручку, но которая сильно мне нравилась? Вообще в настоящем взрослом смысле у меня тогда ни с кем ничего не было.

- А где ваши дети? - спросил я.

- Мои-то? — среагировал Михеич. — Сын в городе... У нас разные дети со старухой-то. Мы же поздно сошлись! Я овдовел, она мужа схоронила...

Со стола исчез и снова появился чайник чая. За окном гремела музыка, что-то шансонное и заграничное. Мат сделался непрерывным и неразборчивым, девок почему-то слышно не было. Михеич долил мне очередную кружку и принялся рассуждать.

- Тоскливо, конечно, по-стариковски. Мы тут с бабой моей хотели было с детдома взять ребятёнка. Присмотрели даже одну. Как ты думаешь, разрешат или нет?

- Хорошенькая такая! - вставила старуха. — Шебутная!

- Почему же не разрешат? - спросил я.

- Старые мы уже, — вздохнул Михеич.

Гадание уже давно закончилось, и темы тоже стали как-то пробуксовывать. Комната, в которой мы сидели, съёжилась, придавленная окружившей одинокий дом ночью, и даже музыка из соседнего двора не разрушала мощь этого полночного волшебства. Электрический свет как-то померк, и окна будто бы вдавились внутрь глубокими чёрными пузырями. Я почувствовал, что сейчас упаду, и спросил у Михеича, где мне лечь.

- Да здесь ложись! Набок заваливайся и ложись, — посоветовал Михеич.

Я завалился набок и оказался на набитом соломой матрасе. Подо мной зашуршало, я в него провалился, как в нагретый июльским солнцем бассейн.

- С бабой надо так, — слышал я уже почти сквозь сон напутствия Михеича: — Заболела, - всё за неё делай, а как на ноги встала, - баста! Ничего за бабу делать нельзя, иначе она с шеи не слезет!

Рядом с хитрым улыбающимся лицом Михеича согласно кивала головой старуха. Затем я перестал слышать и Михеича, и музыку за окном, и вообще всё. Сознание выключилось, и я только пару раз услышал петуха будто через толстый слой ваты, затем громко что-то говорил своей супруге Михеич, затем меня бесконечно трясли за плечо, и когда я открыл глаза, то Михеич сообщил мне, что так не ровен час и автобус проспишь. Они проводили меня к церкви, сделавшейся за ночь просто амбаром будничным и ветхим. Рядом с ней стоял, как будто тоже знакомый, ПАЗик. Пассажиров было пять человек, включая меня. Я был опустошён ночным разговором и ночной дискотекой на чужом празднике, отчего в автобусе снова уснул, проснулся уже в Красноярске. Но прежде, чем уснуть, я успел подслушать разговор двоих стариков, занявших неудобные узкие места прямо за моей спиной.

- В этом году что-то не приехал никто, — сказал стариковский мужской голос, ему ответила явно старушка.

- А и слава Богу! Ходят тут всякие... Наезжают... Всё Михеич, неймётся ему! Уж кого он только не привечал? Любого чёрта готов приютить...

- А может, так и надо! — зло, как будто крамолу какую-то, возразил старичок. — Геологи, помнишь, приезжали?

Они долго выясняли, какие именно. В конце концов сошлись, что «...те самые, в шестьдесят седьмом, которые что-то там для Девятки разведывали...». Девятка - это бывшее название Железногорска.

- Помнишь, их никто не хотел на двор пускать? - с тугим упрямством гнул своё старик. - А Михеич пустил! Так они потом ему скважину пробили. Так что у всей деревни нет воды, а у Михеича есть!

Мне сквозь сон показалось, что он сейчас сплюнет с досады. А может быть, это уже и был сон...

Домой решил не заходить, опасаясь, что родители не отпустят меня в одиночку ехать, тем более идти, до Школы. Затем, как и говорил мне Гера, взял билет до Железногорска, около двух часов скучал на вокзале и почти час ехал. На КПП покинул автобус вместе с доброй половиной пассажиров, которая (половина) почти в полном составе направилась вдоль колючей проволоки куда-то вправо, я же двинулся назад по асфальтовой дороге и через пару километров свернул влево, послушно следуя указующей табличке с надписью «пгт Подгорный». В лагере я появился после ужина. Я прошёл мимо столовой, мимо штабного домика и, не заходя в собственную располагу, явился перед Герины очи.

Гера, как всегда, был занят мелкой работой. На этот раз он менял в плоской керосиновой лампе фитиль. Фитиль был похож на белый очень плотной вязки шерстяной носок.

- Такую вещь выбросили! - спокойно заметил он и весело на меня посмотрел. — Пользоваться умеешь?

Я признался, что впервые вижу подобный аппарат.

- Здесь ничего сложного. Вот это колёсико, назовём его шпорой, должно двигать фитиль. В нормальной лампе оно бы и двигало, но здесь фитиль сделан трубой, словно змеиная кожа, и колёсико должно поднимать его вместе с латунным кольцом, на которое он одет. Они когда фитиль меняли, просто выдрали выгоревшую тряпочку вместе со шпорой. Я пытаюсь поставить обратно...

- Кто это, они? - спросил я.

- Те, кто этот фитиль менял. В предыдущем сезоне, может быть... Откуда я знаю?

Всё это время ловкие длинные Герины пальцы крутили, вытаскивали из лампы и вновь помещали в её чрево маленькое рифлёное колёсико на гнутой тонкой оси — ту самую «шпору». Затем он прекратил свои манипуляции и, опустив в трёхлитровую банку громадный белый кипятильник, приготовил чай. Лишь когда чай был разлит по исцарапанным металлическим кружкам, Гера спросил про Михеича. Я принялся рассказывать всё, что мне казалось важным — и про церковь, и про Рыжего, и про то, как жена Михеича гадала мне ночью.

- Ты стихи попросил его прочитать? - спросил Гера, отставил в сторону безнадёжную лампу и спокойно распечатал лежавший на столе почтовый конверт.

- Нет, — сказал я, — в голову не пришло. Я подумал, он в экспедиции всем почитает...

- Тогда не жалуйся, что тебя гаданиями мучили! — улыбнулся Гера, внимательно всматриваясь в содержимое письма. — Не хотят брать! - бросил он вдруг.

- Что не хотят? — не понял я.

- Церковь не хотят на баланс брать. Это с Епархии письмо. Пишут, что не хватает населения. Пишут, в Частоостровском уже есть приход, к которому относится и Барабаново.

Должен сказать, что я учился, а Гера преподавал именно что в НАУЧНОЙ, и даже более того - ЕСТЕСТВЕННО-научной - школе; в школе вычурно атеистической, в рамках которой «концепция бога явно избыточна». А тут - «Епархия»! Я был поражён, но ничего не успел сказать, потому что Гера принялся рассказывать, как будет проходить экспедиция в этом году. А позже и не пришлось больше к слову.

Он объяснил, что мы встретимся уже после окончания сезона (на второй день) в речном порту и уже оттуда двинемся. Нужно будет иметь походный рюкзак (у меня не было) и походную палатку (тем более не было). Я сказал Гере, что у меня нет ни того, ни другого, на что он по обыкновению улыбнулся будто бы рассеянно и серьёзно ответил, чтобы я, главное, сам явился.

- Чем тебя нагрузить, я найду! - закончил он. — И ещё. Ты меня очень выручил!

Я посмотрел ему в лицо, в эту его бородатую улыбку, и, действительно, глаза его светились благодарностью.

- Единственно, надо было попросить Михеича почитать стихи — непоследовательно, но на этот раз уже окончательно завершил разговор Гера, и я пошёл в отряд. Лагерь же! - даром что Школа :-)

В отряде меня обступили ученики, и я долго рассказывал в лицах о своём приключении, стараясь сдобрить историю как можно большим количеством хохм и вкусных подробностей. Михеич у меня получился жалковатым и смешным старикашкой, его жена — дремучей гадалкой по объявлению, Рыжий — полным идиотом, остальные жители деревни, которых Михеич назвал «молодёжь» - чуть ли ни животными.

Когда отзубоскалили, один из ребят сообщил в ответ:

- Геру-то твоего чуть не уволили! Такой скандал был! Целую ночь заседали, решали, как с ним быть. Твоим родителям пытались звонить, только трубку никто не взял.

- Зачем? - опешил от новости я.

- Он тебя, оказывается, не имел права отправлять никуда. Подверг опасности... всё такое...

Сезон закончился в каком-то новом для меня качестве. Почти всё свободное время я проводил в клубе у Геры — сортировал слайды, паковал оборудование. Нас таких было пять человек, включая Гериного племянника, Филиппа. Мы готовили клуб к выезду. В последний день я был посажен в тот же автобус, что и Гера, и вышли мы из автобуса тоже вместе. Более того, перед тем, как пойти домой, я вместе с другими «приближёнными» (если можно здесь применить это слово) был приглашён на прощальный чаёк в Герину квартиру. «Герины красноярские владения», - сказал по этому поводу Филипп.

Гера проводил нас в громадных размеров комнату и усадил на роскошный, никогда не невиданный мной диван, что-то резное, с синими пуфиками, на кривых ножках. Над диваном от угла до угла на идеально ровной крашеной стене висела шкура анаконды и какие-то первобытные луки. Это было больше, чем музей, и это было круче, чем музей. Это напомнило мне любимую в детстве странную повесть Геннадия Гора «Глиняный папуас». В той истории в квартире профессора стояла вылепленная чёрная статуя, держащая в руках настоящий натянутый лук.

Затем часть гостей ушла, и остались только участники экспедиции. Мы сидели на диване, а Филипп с Герой на ковре рядом с диваном. Все прихлёбывали чай из широких красивых чашек и слушали последние Герины указания. Мы должны были собраться через день в этой же квартире. Мне, как неимущему, выдадут казённый рюкзак с крупами, картошкой и прочими консервами, Филип должен взять киноаппаратуру (это было ещё даже до видеокамер!) и так далее и тому подобное.

- Если у кого-то не получится: родители не пустят, — Гера посмотрел на меня, — или ещё какая-то проблема, - можно не предупреждать, просто не приходите. В назначенное время мы выдвигаемся, и все дела. Никого не ждём! — закончил он свой инструктаж. — Это я к тому, что опаздывать крайне не рекомендуется! — и Гера улыбнулся.

Через день я с замирающим сердцем (Не опоздал ли?!) влетел во двор Гериного дома через сводчатую выкрашенную в жёлтое арку. На асфальтовом пяточке рядом с подъездом над грудой баулов парил бородатый лик Геры. Филипп и две незнакомые мне девицы, обе сильно старше школьного возраста, беспрерывно что-то паковали и перепаковывали. Филипп выхватил откуда-то стрекочущую, словно швейный комбайн, странную приспособу, по виду — военных времён агрегатину, и навел на взъерошенного меня. Секунд десять он снимал, затем дёрнул какой-то рычажок и нутряной насекомный треск прекратился.

- Экономлю плёнку! — весело пояснил он.

Почти сразу появились недостающие участники экспедиции, процедура с камерой повторилась, как магический ритуал. Гера перестал парить и показал мне мою ношу — громадных размеров серый парусиновый рюкзак и небольшую сумку со спальником. Двинулись. На этот раз, если не считать Филиппа, я был самый младший. Собственно, мы с ним были единственные школьники.

И вот третий раз в жизни и второй раз в течение последнего месяца я увидел церковь. На этот раз она встретила меня, как старого знакомого, без всех этих внешних эффектов, от которых то дух захватывает, то мурашки бегут по коже. Это как хозяйка - первый раз старается поразить, второй раз восхитить, а в сотый - встречает в домашнем халате, но по-простому радушно. Я потрогал нижний венец ладонью, и он показался мне тёплым. Чем-то домашним пахнуло от стены, чем-то похожим на квартирную пыль, ту , которую и невозможно уже выколотить из половиков.

- Жалко, если пропадёт такое чудо! — спокойно произнёс над моим ухом Гера.

Я согласно кивнул.

- В этот раз у нас мало времени, я улетаю послезавтра, — продолжил он и в привычной уже манере принялся распоряжаться. Негромко, но так, что все слышали. Мы все утащили свои рюкзаки на давешнюю поляну. Затем двое девушек остались ставить лагерь и кашеварить, мы же всей гурьбой ломанулись к Михеичу за инструментом. В течение двух дней Гера с умеющими висеть на верёвках ещё тремя мастерами латали крышу, а все остальные и я в том числе вытаскивали вёдрами и выносили носилками с чердаков (их было, по-моему, два) полуметровый слой голубиного помёта. Это Гера объяснил нам про помёт, я лично не знаю, что мы выгребали с этих чердаков. Работали мы намного плотнее, чем в ту — первую — экспедицию, и я впервые в жизни по-настоящему устал. Вечером пришёл Михеич и долго читал при свете костра под стрекотание кинокамеры свои стихи.

«Мне подарил мой друг колечко, Когда поехал на войну, Расстроил он мое сердечко. Как наказанье за вину. Прошло уже четыре года, Но нет от милого письма, И давят сердце мне невзгоды...»

Читал Михеич с жёлтого потрёпанного листа. Но я, хотя в этот раз и хотел послушать, не смог дождаться окончания — уполз в палатку спать.

Следующий день оказался почти полным повторением предыдущего и прошёл даже в ещё большем темпе. Лишь два происшествия как-то нарушили однообразный ритм бушующей работы этого дня. Это когда пришёл ежедневный автобус, но Гера с какой-то злой гримасой крикнул с крыши:

- Не успели, черти! На «Метеоре» поплывём! - и продолжил колотить молотком.

Второе, это когда один из нас — тех, что выносили из церкви гумус — толстоватый и сутоловатый студент третьего курса какого-то московского вуза, вдруг кинул лопату и стремглав бросился к южному входу с криком: «Свинья! Смотрите, чистая свинья! С ума сойти! Смотрите!..» По неизвестному природному капризу именно в эти дни холм вокруг церкви облюбовали громадных размеров и невероятно грязные, словно автомобили после недельных ливней, молчаливые и неторопливые домашние кабаны. Неожиданно для себя я подумал, чт­о этот пассаж больше характеризует нас — городских идиотов, чем ставший вдруг непостижимым и почти волшебным деревенский быт. Жалко, что Филипп не заснял такой момент своей камерой — момент детского удивления взрослого уже человека.

К вечеру верхолазы спустились, и Гера с довольным видом сказал, что успели. В спешке принялись собираться - что-то взяли, что-то бросили. Инструмент, по крайней мере, весь побросали - Михеич обещал сам подобрать. Собрались и двинулись вдоль всей деревни на местную Барабановскую пристань — пологий и широкий въезд в самую воду, как будто просёлочная дорога забыла, что виться ей положено только посуху.

На пристани стояли два легковых автомобиля и один мотоцикл с коляской. Водители и пассажиры, кто слонялся вокруг, кто сидел в своём транспорте. Особливо прямо на пыльной дороге уселись мужики в серо-чёрных рабочих куртках и таких же пыльно-серых картузах - работники переправы. Ноги они держали в коротких резиновых сапогах. Все поголовно курили в ленивый затяг и, пока мы ожидали возле сваленных кучей рюкзаков, Гера направился именно к этой группке. Он о чём-то поговорил, уперев руки в тощую спину и несколько раз оглянувшись то на деревню, то на набережную, мужики ему ответили. Речная вода ласкала гальку, повсюду сквозь толщу можно было рассмотреть стоящих неподвижно мальков. Чужие разговоры долетали до нас в виде коротких не раздражающих осколков слов, будто ручеёк разбивал струю об старинные камни.

- До парома час. Может быть, успеваем, — возвестил Гера, имея в виду, что до «Метеора» полтора часа. — Я пока что, пожалуй, окунусь.

И он быстро и уверенно скинул с себя одежду, вошёл в воду, несколько раз нырнул, несколько раз фыркнул, проплыл в одну сторону вдоль берега, в другую, затем вылез, вытерся коротким пушистым полотенцем, которое достал из рюкзака, и так же быстро оделся.

- Традиционные Герины омовения, — сказал Филипп и прекратил стрекотать камерой. Я присел на корточки и сполоснул ладошку в реке.

- Холодно, — сказал я, и Филипп согласно кивнул.

Я, наверное, сильно устал, но и не только я, а решительно все находящиеся на берегу сильно устали, иначе чем объяснить, что никто не обратил на Герино «омовение» никакого внимания, и даже наши девушки спокойно продолжали разговаривать друг с другом, лишь изредка поглядывая на происходящее. Никто не испугался, что у Геры, например, сведёт ногу. Не было ни единого человека на весь окрестный берег, который осмелился бы забраться в реку. В наш, круглый год холодный, Енисей.

Затем пришёл паром, и все, от автомобилей до пешеходов, свободно на нём поместились, после чего наш корабль, похожий на громадный индейский плот, оторвался от берега, и мы потекли-поплыли по реке под негромкий рокот спрятанного где-то в глубине дизеля. Паром медленно-медленно уносил нас от распластанной линии деревенских домов, с горящими жёлтым, словно свечки, окнами. Над домами в вечернем тумане, словно исполинский дирижабль, висела Церковь — совершенно чёрная на фоне тёмно-синего неба. Это был силуэт, в нём не угадывалось ни обваленных углов, ни латаной крыши, ни заваленных маковок. Красивая-красивая!..

На том берегу, в Додоново, мы погрузились на Метеор и задолго до того, как окончательно стемнело, прибыли на Речной вокзал в Красноярске.

- Завтра в десять выдвигаюсь в аэропорт, — сказал на прощанье Гера. — Кто хочет, можете меня проводить.

Я пожал Герину сухую руку, пожал руки своим сотоварищам и ушёл в твёрдой уверенности, что завтра не позже девяти приду провожать Геру, но поутру проспал. Это оказалось прощание навсегда. Или почти навсегда. Лишь один раз и через много лет мы встретились вновь.

- 3 -

Я к тому времени окончил институт, отслужил в армии (именно в такой последовательности) и работал, как тогда говорили, "на выборах". Это было удивительное время, когда прежний во многом автономный быт сделался вдруг плотным, и разные части нашей некогда разорванной жизни связывались совершенно невиданным образом волшебными и удивительными приборами. В частности, у меня появился сотовый телефон. Я не могу сказать, что он был мне сильно нужен, но очень уж хотелось, так что с первых же денег я купил это маленький бело-синий аппарат с крохотным одноцветным экраном и полифоническим звонком. И этот аппарат зазвонил, а надо сказать, что звонили мне в основном родственники - жена, родители... А тут, вдруг, незнакомый номер! Надо ли говорить, что я жал на "ответить" почти что с трепетом, это теперь мы стараемся не брать трубку на незнакомых номерах...

- Ало! Ало! - орал я с невыразимым восторгом.

- Привет! - услышал я с того конца. - Мне твой телефон жена дала.

- Чья жена? - удивился я.

- Твоя жена, - корректно объяснил голос с ударением на первое слово, и я прямо-таки увидел, как лицо моего собеседника расчертила робкая, немного отрешённая улыбка. Я уже начал догадываться, кто этот внезапный звонильщик.

- Это я, Гера, - представился он и, как это было всегда (как это было много лет назад), тут же перешёл к делу.

- У нас в этом году была экспедиция... Ты помнишь, что я вожу экспедицию?

- Да, да, Гера. Как это можно забыть?

- Так вот, была экспедиция, и мы не успели перекрыть крышу. Остались две дыры... Мне нужен помощник. Все разъехались, и я вспомнил о тебе. Полистал записную книжку, слава богу, номер твой есть. Позвонил, жена дала сотовый...

- Я очень рад тебя слышать! - запоздало сказал я.

- Так ты поедешь?

Тут я вспомнил, что у меня есть работа и сказал Гере об этом. Я сделал это робко и нехотя, так как уже почти решил поехать.

- Я понимаю. Мы выдвигаемся в субботу.

И я согласился. Но в субботу мы не поехали, потому что, как я понял, Гера не смог найти машину. Зачем ему машина и почему нельзя было поехать на автобусе - я тогда не задавал себе такие вопросы. Предположил разве только, что Гера не хотел быть привязанным к редким посещениям общественного транспорта... Поехали в воскресенье.

На этот раз договорились, что меня заберут с автобусной остановки - видимо, Гера ехал не из дома. Однако вместо договоренных девяти, только лишь в десять, а то и позже рядом со мной остановился красный щеголеватый жигуль с тремя рулонами рубероида на крыше, и лихими хромированными дисками.

- Дождался таки? - спросил Гера с переднего пассажирского сиденья.

По правде сказать, я действительно решил уже, что Гера не приедет, и несколько раз порывался уйти. Почему-то тогда я не сделал то, что теперь делаю в первую очередь, - не взял Герин сотовый телефон. Звонил он мне всё время различных городских телефонов. По видимому, Гера таким образом экономил роуминг, ведь свой сотовый он заводил в Москве.

- Даже и не знаю, почему не свинтил... - скривился я.

- Ничего, я бы за тобой домой заехал! - улыбнулся Гера. - Безвыходно! - и он даже в тесной кабине умудрился развести руками.

Я сел за водителем, который мне показался не то чтобы молчаливым, а... терпеливым, что ли. Этот человек явно не знал, что он здесь делает. Он вёл, раз уж взялся, а Гера рассказывал мне, словно старому другу.

- Не хотят брать на баланс! Я уж кому только не писал. И владыке, и в министерство культуры. Михеич, вон, подписи собирал среди местных... два раза. Но в этом году, кажется, сдвинулось с мёртвой точки! Назначили Отца Андрея, так что, надеюсь, церковь заживёт.

- Ты же неверующий! - заметил я.

- Ну и что?

Гера говорил со мной почти выгнувшись через невысокое автомобильное кресло. Он сделал паузу, будто решая про себя, стоит ли говорить дальше.

- Я ведь этой церковью двадцать лет занимаюсь, - продолжил он всё-таки. - Первый раз искал что-то для детского похода. В радиусе десяти километров чтобы... Чтобы и идти недалеко, и цель была. Нашёл. Пришли в деревню, стоим, смотрим. Тут к нам и подходит Михеич. "Здравствуйте! - говорит. - Пожалуйте в гости. Баба моя чайник кипятит!" С тех пор и сдружились. До того, Михеич сам время от времени в церкви убирался. Я тогда подумал, что смогу взять и отреставрировать, ну, и принялся наезжать, появилась "Традиционная Ежегодная Барабановская Экспедиция". Двадцать лет прошло, а церковь только хуже стала... Не получается! Поэтому нужно, чтобы она вернулась тому, кому и принадлежала! Нужно, чтобы здесь велись службы, люди молились. Тогда, может быть, и спасут здание... Верующий, неверующий... - почти ворчливо закончил Гера.

Странно было слышать такое от обычно сдержанного бородача. А может быть, это дорога так на него действовала, может быть, он всегда такой в купе или в салоне самолёта, вот и здесь на фоне вынужденного бездельного ожидания разговорился? Я же не знал его с этой стороны!

Между тем доехали. Гера выбрался из машины и тут же принялся отвязывать рубероид.

- Видите тот дом? Вон тот, почти крайний! Там живёт удивительный дед, Михеич. Сходите, пожалуйста, скажите, что мы приехали, - сказал Гера водителю, и тот без энтузиазма и не раньше, чем запер все двери машины красивым хромированным ключом, для чего ему пришлось обойти её кругом, отправился в указанном Герой направлении. Кроме рубероида, у Геры оказалось два мотка тонкой, но крепкой на вид верёвки, которую он тут же принялся как-то вязать и не то распутывать, не то, наоборот, завязывать немыслимыми узлами.

- На верёвках висеть умеешь? - спросил Гера, и я отрицательно замотал головой.

- Да? - удивился Гера, - а мне казалось, умеешь... Плохо! Ну да ладно, что-нибудь придумаем. Безвыходно!

- Ой, здравствуйте!

Мы оглянулись. Перед нами стояла светловолосая с рыжиной девочка-подросток.

- Меня дедушка послал. Батя то есть. Он сказал: "Скажи, что я сейчас буду!", вот я и говорю, что он сейчас будет!

Девчонка захлебнулась словами и от этого засмущалась, но почти сразу оправилась и вновь затрещала.

- А вы церковь ремонтировать будете? Дедушка, то есть батя, рассказывал, что вы церковь спасаете.

- Стараемся по мере сил, - не прекращая своих манипуляций, ответил Гера. - И что, священники были?

- Священники-то? - потерялась девчонка и тут же нашлась. - Были попы! С песнями вокруг ходили и кадилом вращали... Потом уехали.

Новость страшно понравилась Гере, настолько, что это никак нельзя было скрыть. Собственно, Гера сиял, и тем нелепее показался мне вопрос, с которым к нему обратился вернувшийся, наконец, водитель.

- Георгий Иосифович, - начал он, - мы с вами на ВРЕМЯ договаривались!

Слово "время" он многозначительно выделил интонацией.

- Что же я могу сделать? - слегка погрустнев, спросил Гера. - В магазине... пока дождались...

- Понимаю, понимаю! - махнул рукой водитель. - Просто мне-то надо КО ВРЕМЕНИ в городе быть.

Он вновь выделил интонацией, и я обратил внимание, что на его руке под закатанном до локтя рукавом рубахи - громадных размеров пижонские наручные часы.

-Да тороплюсь я! Тороплюсь! Постараюсь успеть... Вот! С верёвками всё! - это уже мне. - Пошли, что ли...

И мы вошли в церковь. Надо ли говорить, что воротин на этот раз и след простыл. Всё то время, в течение которого я посещал церковь, она последовательно теряла какие-то свои части. Первый раз завалилась одна маковка и воротины были сняты с петель, во второй - не было одной воротины. Теперь же пропала и вторая, кроме того, уже три маковки были надломлены на тонких квадратных брусах, которые раньше были спрятаны за четырёхугольными срубами-башенками. Висящая у потолка в углу икона, которая поразила меня когда-то суровостью и реализмом, обзавелась двумя сквозными отверстиями, и стало очевидно, что она написана на подогнанных друг к другу узких дощечках, а не на сплошном массиве, как казалось когда-то. Бездверные северные и южные проёмы скомпоновались теперь в короткий туннель, сквозь который со стороны деревни можно было рассмотреть суровую безлюдную степь. Всё это производило впечатление звёздных врат, ведущих из одного мира в другой, этакой триумфальной арки в память о величии существ совершенно другого, не сопоставимого с обычными людьми, порядка. Мы вошли в громадный идеально выметенный зал, запах разрушающейся древесины шибанул в нос, как и раньше. Внезапно я всё вспомнил, как будто только вчера с другими ребятами таскал тяжёлые гружёные вязкой серой пылью носилки.

- Как чисто выметено! - сказал я, и Гера согласно кивнул.

- Вымести-то вымели, но самое главное - крышу - не сделали. Сейчас сделаем... Подтянуться можешь?

- В армии подтягивался, - ответил я, не чувствуя никакой уверенности, потому что после армии изрядно набрал в весе.

Гера быстрым шагом пошёл куда-то в неосвещённое дневным светом крыло и оттуда, из темноты, как будто актёр из глубины сцены, вынес на всеобщее обозрение длиннющую тонкую лестницу, длины которой, впрочем, не хватило до квадратной окосячки люка. Эта окосячка и сама была испытанием, ибо перекрытие, сделанное, видимо, из вековой лиственницы, было в толщину никак не короче полуметра. Поднявшись до последней ступеньки, Гера уже внутри люка рискованно откинулся назад, ухватился руками за верхнюю полку проёма и легко, как будто занимался в течение жизни не биологией, а гимнастикой, просочился на чердак. Кажется, это называется "выход на две".

Я тоже влез по лестнице с тем же чувством с каким спортсмены подходят к снаряду. Тело моё оказалось в проёме и я так-же, как и Гера откинулся назад, уперевшись спиной в окосячку люка. Подняв обе руки, я едва дотянулся до верхнего края. Однако отступать было поздно и сделав решительный и, глядя со стороны, смешной рывок, я словно из проруби с громким охом и заметной одышкой вывалился на покрытую мелкой крошкой дощатую поверхность. Видимо, это был пол чердака. Я встал на четвереньки и огляделся. Первым делом я посмотрел в провал люка. Где-то там далеко внизу стоял задрав голову и спрятав руки в карманах брюк водитель. Вопреки моим ожиданиям, он никуда и не собирался лезть и только тут до меня дошло, что он действительно только водитель, и что, может быть и церковь для него всего лишь недосгнивший амбар. Девчонка-подросток, видимо, убежала к своему бате-дедушке. "Интересно, где же Михеич?" - подумал я и он, словно услышав этот мой ментальный клич, тут же явился. Он прошёлся там внизу-вдалеке на своей кривой ноге, задрав голову и одобрительно цокая языком. Затем Гера спустил вниз верёвку (Он ещё и с верёвкой проделал свой акробатический номер!) и Михеич привязал к ней уже знакомые мне топор и фанерную коробку с гвоздями. В это время водитель вытащил руки из кармана и красноречива постучал по часам на левой руке указательным пальцем правой, будто напоминая нам, что время-деньги и время не ждёт.

- Гера - сказал я, испытав мгновенный приступ малодушия - Мне кажется, я не смогу спуститься вниз.

- Слушай сюда! - заявил мне Гера вместо ответа.

По Гериному лицу было понятно, что терпение его того и гляди кончится. По правде сказать, я впервые в жизни видел, что он разозлился.

- Слушай сюда! По доскам, которые тебе кажутся полом, а на самом деле это черновой потолок, не ходить! Можешь провалиться. Ходи по перекрытиям, громадным круглым брёвнам, к которым эти доски прикреплены снизу. Видишь, какие толстые? По ним спокойно можно ходить. Даже бегать...

Перекрытия расходились от люка громадным крестом из рёбер которого через равные расстояния будто бы вырастали такие-же по толщине вертикальные столбы. Столбы упирались в высокую деревянную крышу, крутым конусом уходящую в небо в центре. Каждый из них на пол пути к крыше делился на систему стропил, которые радиальным сотравием расходились под углом вверх широкими полукольцами. Жалко, что я не владею строительной терминологией...

По примеру Геры я взобрался на бревно и больше не сходил с него ни разу. Мы вытянули на верёвках все три рулона рубероида, что заняло неожиданно много времени, в основном, потому что Михеич не мог быстро привязывать этот груз. Затем так-же по брёвнам пронесли и материал и инструмент (топор) к слуховому окну, Гера хитрым образом, несколько раз пропустив конец между ног и вокруг пояса, перевязался верёвкой и вылез на крышу. Часа два он работал, требуя от меня то оторвать от целого кусок рубероида и подать, то подержать топор, то наоборот, подать топор. Я стоял держась за стропилину и исполнял требуемое под почти непрерывный глухой рабочий стук. Затем грохот затих и Гера громко и почти грубо крикнул "Что?"

Я тоже высунулся в окно и увидел, на этот раз на улице, водителя, который привычным уже жестом указывал на часы. Рядом с ним стояли Михеич с приёмной дочкой и молча смотрели задрав голову.

- Что, совсем не можете подождать? - крикнул Гера.

- Георгий Иосифович! - взмолился водитель.

- Ну, езжайте, чего уж там... - с досадой разрешил Гера, и водитель моментально пропал в своём жигулёнке и мгновенно, почти не грея машину, рванул прочь.

- Ты-то не хочешь уехать? - видимо, не умея сдержаться, спросил Гера. Я отрицательно замотал головой.

- А что это ты так разжирел? - спросил он вдруг. - Я тебя увидел, даже решил было не брать вообще. Тебе лет сколько? А мне сорок пять, я подтягиваюсь десять раз!.. А ты к моим годам вообще в развалину превратишься!

Я молчал, понимая, что это не я, это мы все - и я, и водитель, и Михеич, которые никак не можем оправдать его ожидания, разозлили его. Обвинения показались мне обидными и преувеличенными, но Гера всё ещё воспринимался мной как Учитель, и я пристыжённо молчал. Теперь, когда мне действительно больше сорока пяти лет, я думаю, что он, скорее всего, был прав...

Однако, продолжили в той же манере - он колотил, я подавал. Михеич постоял-постоял и куда-то пропал, забрав с собой и внезапную дочку-подростка. Видимо, ему наскучило любоваться на то, как Гера, крабом распластавшись на крыше, приколачивает к очередной дыре очередную заплату. Наконец, стук затих окончательно, и после непродолжительной паузы в слуховое окно показалось Герино лицо. Недавняя злость покинула этого строителя, теперь он имел лицо победителя. Победителя в уже почти проигранной битве, который не ликует, а смиренно благодарит. Не торжество, а умиротворение читалось в его чертах. Он снова рассеянно улыбался, а его руки крутили и гнули верёвку, словно вязали волшебный неведомый узор.

- Я почему-то был уверен, что ты лазающий человек, - ещё раз повторил своё Гера. - Наверное, это потому что в Москве считают, что все красноярцы скалолазы.

Я снова, только теперь виновато, помотал головой. Очевидно, что от меня оказалось меньше толку, нежели рассчитывал Гера. Он отложил в сторону верёвку, прошёл по круглому широкому бревну метра три в противоположную от окна сторону, там подобрал видимо загодя изготовленный фанерный щит, принёс его и в десяток гвоздей заколотил этим щитом чердачное отверстие - тот самый люк, через который мы сюда и попали.

- Иначе залезут сразу же... - почти виновато объяснил он, имея в виду местных пацанов. - Так у них, может быть, ничего не получится, глядишь, и чердак целее будет.

- Мы-то как спустимся? - спросил я.

- Через крышу, - кивнул Гера в сторону слухового окна. - Я тебе покажу... Там ничего сложного нет. Я тебе сейчас объясню, сам спущусь, ты посмотришь и сделаешь так же.

И Гера пустился в длинные вдумчивые объяснения о том, как надо держать верёвку, как пропускать её через спину (имелось в виду - сзади поперёк спины) и прочее, прочее, совершенно неведомые для меня акробатические технологии. В конце концов, он решил, что я понял, и выбрался через всё то же, теперь уже жутко страшное, окно на узкую горизонтальную полку на самом краю крутого ската.

- Вот так выходишь, верёвку натягиваешь, откидываешься... и просто идёшь по стене, как по земле. Смотри...

С этими словами Гера пошёл по стене, аки посуху. А я остался...

- Ну как? Сможешь? - крикнул он с невероятно далёкой глубины, с не то выжженной, не то вытоптанной земли рядом с фундаментом.

- Не знаю! Надо попробовать! - крикнул я в ответ.

Гера с досадой на меня посмотрел. Положительно, ему совершенно не везло сегодня с помощниками.

- Сейчас я ещё один чердак заколочу, там подумаем, как тебя спустить! - крикнул, наконец, Гера и ушёл.

Я остался один со своими страхами и со своим стыдом, что вот, мол, сорокапятилетний мужик... биолог... подтягивается десять раз, может запросто спуститься на верёвке и много чего, наверное, ещё может...

- Главное, сделать шаг! - прошептал я подслушанный где-то лозунг. - Главное, сделать шаг...

Не совсем понимая, что совершаю, я сделал этот шаг через раму слухового окна и оказался на полочке, такой узкой, что стоять на ней в полный рост, так, как почти только что стоял Гера, не было никакой возможности, поэтому я присел на корточки и поплотнее натянул за поясницей верёвку. Затем я дёрнул несколько раз привязанный конец, чтобы убедиться, что он действительно привязан, кое-как выпрямился и решился-таки сделать первый шаг по стене. В тот же миг верёвка сильно дёрнула меня за запястья и я, словно липовый вертолётик (невесомая семечка с лепестками) развернулся в воздухе лицом вниз. Руки мои оказались вывернуты в плечевых суставах, и я непроизвольно разжал правую руку, отчего меня ещё раз развернуло лицом к стене, и только после этого я разжал ещё и левую.

Всё замерло, в голове повисла какая-то ватная тишина, откуда-то пришла мысль, что совершенно некуда торопиться. Вокруг не происходило решительно ничего, только прямо перед моими глазами медленно ползли рельефные, словно нарисованные коричневым карандашом, совершенно плоские мультяшные брёвна. "Надо посмотреть вниз", - подумал я и посмотрел. Увиденное было сужено до полуметрового светового пятна, будто я рассматривал место своего приземления в плохую подзорную трубу. Это был пыльный круг с двумя кустиками вытоптанной травы на редкой гальке. И снова всё было нарисовано волшебными карандашами. Тогда я посмотрел вверх и увидел точно такой же суженный круг неправдоподобно синего неба, на фоне которого висело пухлое банное облако. Рассмотрев и небо в мельчайших подробностях, я вновь сосредоточился на медленно ползущей стене. Одно бревно менялось другим, но мне кажется, художник всё-таки немного схалтурил, потому что на новом бревне был нарисован такой же узор, как и на предыдущем. Внезапно я заметил вдруг нечто чужеродное, чего не должно было быть на этом рисунке, а именно - поперёк брёвна висела вовсе не нарисованная, а самая настоящая белая в красную поперечную полоску верёвка. "Если я не возьмусь за неё рукой, то всё", - подумал я и не торопясь, основательно поместил тонкий жгут в ладони. В ту же секунду раздался какой-то звук, в ушах свистнуло, и с этим свистом стена пронеслась перед моими глазами снизу вверх, после чего я мягко уткнулся пятками в твёрдую землю, не устоял и, словно в плохой комедии, плюхнулся на задницу и сделал роскошный кувырок назад. В конце своего манёвра я заметил, как из другого слухового окна, в противоположной стороне здания, быстро-быстро спускается на верёвке Гера. На этот раз он не перебирал по стене ногами, а, словно на лифте, скользил полусидя до самой земли. Не прошло и пятнадцати секунд, как я вскочил, а он подбежал ко мне вплотную.

- Жив?! - выдохнул Гера, и я, чувствуя какое-то ликование, какой-то невероятный подъём, презрительно фыркнул.

- Ааа! Ты так специально? - догадался Гера, и я кивнул. - А ещё говорил, что лазать не умеешь! - восхитился Гера, но смотрел при этом с недоверием и почему-то не подходил ко мне вплотную.

- А с рукой что? - спросил он.

Только тогда я догадался посмотреть на свою спасительницу, на ту руку, которая мёртвой хваткой вцепилась в нейлоновый шнур и не отпустила его до самой земли. Рука была, как рука, даже чистая. Она не дрожала, легко отпустила верёвку, лишь между основаниями мизинца и безымянного пальца красовалась короткая, но глубокая и страшная белая борозда, наполненная, как мне показалось, какой-то слизью.

- Гера! Это она до кости? - протянул я ладонь своему начальнику.

- Нет, - сказал Гера и пустился вдруг в путанные объяснения про то, как устроена человеческая кисть, какие там мышцы, где сухожилия, а где крупные кровеносные сосуды.

Мне сделалось дурно, по всей голове от бровей до затылка выступила противная липкая испарина.

- Надо что-то делать, - сказал я, и Гера замолк.

- Пойдём в травмпункт! - решил он, наконец. - В деревне обязательно должен быть травмпункт! Наверное, в клубе...

И мы пошли в клуб - натуральную избу, от всех прочих отличающуюся разве что размерами да тем, что крыльцо выходило не на подворье, а прямо на улицу. Мы спустились с холма, или, может быть, прошли через пыльную площадь (я так и не сумел решить, какой формы была планета в этом месте), прошли мимо калитки Михеича к этому крыльцу. Дверь оказалась заколоченной крест накрест тонкими серыми досками.

- Видимо, выходной! - пошутил Гера. У меня же как раз в этот момент руку стало дёргать короткими болезненными рывками аккурат в ритме биения сердца.

- Руку дёргает! - сказал я, и Гера посмотрел на меня со смиренной досадой. Он всё время смотрел на меня так с самого момента падения. Он прошёлся вдоль окошек, которые тоже были забраны древними шелушащимися краской ставнями, и попытался, прикрывая от дневного света глаза сухой рукой, рассмотреть что-то в щелях между ними. Я ждал, крепко ухватив за запястье больную руку здоровой, как будто боялся, что она упадёт к ногам.

- Надо идти к Михеичу. Может, у него перекись есть? - решил, наконец, Гера, и мы пошли к Михеичу.

Открыла нам девчушка, и, заперев калитку, побежала, огибая нас, мимо трапа (того, что лежал у Михеича на земле от калитки до крыльца), торопясь успеть первой внутрь дома. Вышел Михеич и посмотрел на мою руку сверху вниз, то есть с крыльца.

- Ранило что ли? - спросил он

- Ранило не ранило... С колокольни свалился! - ответил за меня Гера и быстро вбежал на крыльцо.

Теперь он уже не скрывал раздражения, и мне снова сделалось стыдно, за то, что из-за меня столько проблем. Я остался стоять, чувствуя, как с каждым рывком, с каждым ударом сердца в кисть руки, в каждый палец и даже в запястье вливается тугая невыносимая боль. Внезапно я вспомнил о собаке, которая так напугала меня в первый мой приход к Михеичу. Я оглянулся. Будка стояла прибранная и вычищенная, будто только что отстроенная детсадовская верандочка. Кажется, я заметил внутри кусочек чистейшего половика и кукольную кроватку с полным убранством. Никаких признаков цепи не было, собаки не было тоже.

- Разожми руку-то! - потребовал Михеич, который за это время приковылял ко мне. - Разжимай, не бойся. Я на войне каких только ран не видал...

Я, стараясь не смотреть на собственную ладонь, разжал.

- Эка! Ножом, что ли, тебя?

- Верёвкой, - вновь ответил за меня Гера.

- Верё-оо-вкой?! - удивился Михеич. - Верёвкой, а такое чувство, что пилой!

- Мне перекись... Промыть... - попросил я.

- Так нет у меня перекиси. Вы бы лучше в медпукт при клубе прошли.

- Были уже! - Гера как-то не вовремя улыбнулся, - заколочен крест накрест...

- А, точно, заколочен! - вспомнил Михеич. - Я же и заколачивал... В каком это году? Лет пять уже... Фельдшер последний уехал, я и заколотил и забыл, старый дурак.

- Может, у вас дома что есть? - вновь попросил я.

- Дома? - Михеич задумался. - А есть, ведь! Святая вода есть!

Мы все замолчали. Я слушал боль, Михеич смотрел на меня щурыми добрыми глазами, Гера чего-то ждал.

- Ну как, Святой водой промывать будешь? - спросил, наконец, Гера. - Всё равно больше нет ничего!

- У меня даже водки нет! - с досадой сказал Михеич. - Стояла-стояла, не пил никто, я и вылил её... этой весной. Тут ещё Даша со мной живёт нынче, - он опёрся рукой о девичью рыжеватую голову. - Дай, думаю, избавлюсь от греха и от соблазна. Даша, сгоняй... Там на шкафу за иконой банка стоит... Сюда неси.

Даша тут же вывернулась из-под руки старика и с радостью, как говорится, стремглав, убежала в дом. Это прямо бросалось в глаза, с какой охотой она исполняла любое распоряжение Михеича.

- Хорошая девка, - заметил в полслова Михеич, - жалко, если не успею на ноги поставить. Любит меня сильно. Мы тоже её любим с бабой моей.

Тут появилась Даша с пыльной и покрытой изнутри рыжими кольцами банкой.

- На крыльцо-то поднимись! - строго сказал Михеич. - Вот, над тазиком держи. Не на землю же мне Святую воду лить!

Я поднялся на крыльцо и с опаской заглянул в банку. Какой-то ил покрывал её дно, в объёме же висела зелёная муть и явно живые нити.

- Ты где её взял? - изумился Гера. - Там же, кажется, водоросли плавают!

- Святая вода! Все болезни лечит... коли не грешен сильно, - убеждённо ответил Михеич. - Мне сын с Соловков привёз, с самого монастыря! Лет шесть уже... У нас ещё фельдшер был.

- Я лучше простой промою! - обрёл голос я. - Дайте лучше забинтовать чем-то.

И вновь Даша с радостью побежала теперь уже по соседям за бинтами, затем она понеслась куда-то узнавать, будет ли сегодня автобус, выяснила, что автобуса не будет, а будет метеор. Мне же к тому времени сделалось так больно, что всё происходящее стало течь фоном, едва проступающим сквозь основную краску моего страдания. И лишь на метеоре, - может быть, потому что качка, или потому что времени прошло уже прилично, боль отступила, и я начал что-то соображать.

- Как она деда своего любит! - сказал я Гере тихонько.

- Отца. Он усыновил Дашку. Рука не болит?

- Дёргает... Но почему-то терпимо стало.

Мы приплыли в Красноярск, и я понял, что приключения мои окончены. Нам осталось попрощаться и разойтись по домам.

- В травмпункт сам дойдёшь? - спросил Гера.

Было понятно, что теперь, когда всё закончилось, он чувствует себя неуютно, как будто виноват в чём-то.

- Может, само заживёт, - ответил я, и Гера вдруг принял решение, хотя совершенно точно собирался расстаться со мной навсегда в эту же минуту.

- Давай ко мне сначала. Там хотя бы перекись есть.

И вместо того, чтобы отправиться домой (или в травмпункт), я второй раз в жизни оказался в "Гериных владениях", только теперь он повёл меня не в центральную залу, а в маленькую и совершенно непритязательную ванную. Квартира была пуста и темна, и при этом показалась небольшой и обыденной. Всё это было вообще не похоже на первое посещение. Сняли бинты, которые, слава Богу, не успели как следует присохнуть, и Гера над раковиной вылил на мою ладонь целый пузырёк перекиси водорода, которая мгновенно зашипела и вспенилась. Больно почти не было, только жила на запястье дёргалась с невероятной силой, а может быть, это услужливая память предпочла не запоминать совсем уж дикие ощущения. Гера опрокинул три или четыре бутылочки, - видимо, ожидая, что с какого-то момента пена сойдёт, а значит, можно будет бинтовать, но не добился успеха.

- Ладно! - решил он, наконец, - в травмпункте разберёшься... Слушай! А давай я тебе искусственной кожей заращу! У нас в институте как раз искусственную кожу наращивают.

- Она правда безопасна?

- От настоящей не отличишь! Наверное уж лучше бинтов.

Я согласился, и он распылил на моей ладони какой-то гель, который мгновенно превратился в розовую пластмассовую поверхность. Я почувствовал облегчение, как и любой человек на моём месте, получивший помощь, и на этот раз мы попрощались окончательно.

- Долго ты в Красноярске? - спросил я Геру уже в дверях.

- Утром улетаю. Чего бы, иначе, я так торопился?

Дома меня встретила жена, моя белокурая пышка-красавица. Первенец, которому на тот момент от роду было месяца четыре, мирно сопел на подушке, а она же, видимо от нервов, развела по всей кухне масштабную бессмысленную уборку, стараясь всё делать тихо-тихо.

- Ты где был?! - спросила она меня первым делом. - Я звонила, звонила...

Я схватился за карман. Только сейчас до меня дошло, что аппарата, которым я так гордился и который любил крутить в руках, даже если и не говорил ни с кем, его не было.

- Телефон потерял, - сказал я. - Наверное, выронил при падении...

И я коротко рассказал о разрезанной руке, и Гере, который испытал на мне "кожу", и обо всём остальном.

- Вот как тебя можно отпускать куда-то! - всплеснула руками супруга и, в пять минут свернув всякую хозяйскую деятельность, отправила меня спать.

- *** -

Совсем немного осталось этой истории, и как-то странно дальше так же подробно об этом рассказывать. Ведь Гера уехал, и Михеича больше я никогда не увижу. Скажу только, что рука моя наутро распухла, и у меня поднялась температура. Отчего-то я не пошёл в травмпункт, а отправился в поликлинику. Я отсидел очередь, после чего перепуганная терапевт повела меня длинными казёнными коридорами к хирургу, и тот не менее получаса пытался вскрыть эту инновационную герину кожу.

- Что это вообще такое?! - зло спросил врач, откладывая очередной нож. - Он так мне все скальпели испортит.

И я рассказал про искусственную кожу из Москвы, которую таким образом на мне испытывают. В конце концов, он смог поддеть её где-то в стороне от раны и содрать. Я грохнулся в обморок и очнулся от резкого запаха нашатыря, от которого чуть не задохнулся. После этого я десять дней ходил на перевязку. Там была перекись и фурацилин и обязательные две таблетки пенталгина, чтобы я не падал от боли. Главным и неожиданным итогом всей этой истории стало то, что я потерял работу и больше уже не вернулся во всякого рода "полит. технологию". Может быть, Бог так распорядился, кто знает?

Сначала я часто рассказывал про своё приключение в застольях. Но реакция моих приятелей!.. Она меня поразила! Вместо того чтобы восхищаться и сочувствовать, они надо мной смеялись.

- Дэзи... слышал? С колокольни упал! Калоши вдребезги, сам хоть бы хны!

Гера, говорят, ругал меня за глаза, что было неудивительно. Я бы тоже ругал такого помощника. Затем он обо мне забыл. Жизнь пошла-пошла, и я всё реже и реже стал вспоминать все эти приключения. Да и история, которую я тогда рассказывал, по правде говоря, была плоской и простоватой. Упал с колокольни - Гера залил рану искусственной кожей, которую ни один скальпель не взял. Всё! Здесь нужно смеяться... Вспоминал всё реже и реже и, наконец, забыл. Только лишь сны - такие регулярные, хотя и с большими перерывами, щемящие и незабываемые - стали мучить меня не реже раза в год.

Мне снится громадный дачный массив - городского пошиба деревня от горизонта до горизонта. Застройка кварталами, ровными, как узор американского одеяла - стриты и авеню. И в центре каждой клетки стоит домик, по виду щитовой и крохотный, на каких-то сваях вместо фундамента. Я иду по прямой, как игла, улице куда-то туда и, вдруг, сворачиваю во двор, прохожу по длинному, словно пешеходный мост, трапу и поднимаюсь на крыльцо. Там меня встречает улыбающаяся молодая женщина и бравый щурый красавец в кепке и галифе. Единственное, что его портит, это изуродованная нога, которая не позволяет ему нормально ходить. Я сажусь за стол, красавец садится напротив и начинает читать мне длинные интересные стихи, которые я не слышу, а как будто воспринимаю мозгом, словно читаю с листа.

";...От самых ворот и до самой Двины,

Напрасно мечтала о счастье высоком! И ночи напрасно она не спала; Все мысли остались в раздумье глубоком, Немало часов она им отдала,

В страданье глубоком, в местечке девичьем Немало рождалось отрадных надежд; Все думы сливались, лишь в голосе птичьем От казусов хитрых и пошлых невежд..."

Затем мне перестали сниться эти сны. В конце концов, я забыл...

Память выделывает с нами странные и удивительные штуки. Я отчётливо помню, что после травмы не мог ни писать, ни печатать, кроме того, я однозначно зажимал верёвку в правой руке. Но сегодня, когда я смотрю на свои ладони, я вижу оставшийся мне от той истории шрам на левой. Чего уж говорить о более мелких и не в такой степени касающихся меня подробностей. И существовала ли деревня Барабаново, был ли Михеич или Гера, да и сам я имею ли отношение к себе нынешнему? Писать надо тогда, когда уже почти ничего не помнишь.

Авторское послесловие

Рассказ изобилует неточностями и вольными трактовками. В частности, дорога на Барабаново лежит не через Шивера, а через Частоостровское, и есть ли где-то на свете эти самые Шивера, а если их нет, то откуда они взялись в тексте, я не знаю. Кроме того, по всей видимости, перепутано имя священника, с которым вёл переговоры Гера... да много что перепутано. В настоящее время церковь возвращена в лоно Русской Православной Церкви, служить при ней назначен Отец Алексей Язев (https://vk.com/id336838001), человек весёлый, находчивый и, по всему видно, недюжинных организаторских способностей.

г. Красноярск, 4 июля - 9 августа 2022г.

В тексте использованы отрывки из стихотворений Алексея Михеевича Петрухина, которые пока что можно прочитать по адресу http://www.mbec.protres.ru/barabanovo/mikheich/