Мгновения жизни

Эпиграф

"Чем непригляднее выглядела действительность, тем сильнее я чувствовал всё хорошее, что было в ней скрыто. Я догадывался, что в жизни хорошее и плохое лежат рядом. Я старался находить черты хорошего всюду. И часто находил их, конечно. Они могли блеснуть неожиданно, как хрустальная туфелька Золушки из-под её серого рваного платья, как мог блеснуть где-нибудь на улице внимательный и ласковый взгляд её глаз. «Это я — говорил этот взгляд. — Разве ты не узнал меня? Сейчас я обернулась нищенкой, но стоит мне сбросить лохмотья, и я превращусь в принцессу. Жизнь полна неожиданного. Не бойся. Верь в это»

Константин Паустовский, "Далекие годы"

"Только самые простые вещи никогда не разочаровывают"

Эрих Мария Ремарк, "Триумфальная арка"

I

Остановка на углу Наличной улицы и Большого проспекта. Уже несколько минут я жду транспорт в сторону метро Приморская. Неподалёку медленно прохаживается женщина, разговаривая по телефону. Спустя какое-то время она заканчивает разговор, и я замечаю, что она идёт ко мне. По всему видно, она хочет что-то спросить.

— Вы не подскажете, как попасть на Васильевский остров?

Этот вопрос ввёл меня в некоторое недоумение, и я решил, что неправильно понял сказанное, на всякий случай попросил её повторить вопрос. Она повторила. Тут уже я всерьёз задумался, где нахожусь. Удостоверившись, что нахожусь в здравом уме и твёрдой памяти, отвечаю:

— Это и есть Васильевский остров.

— Я понимаю, мне нужна семнадцатая линия…

Неповторимая женская логика.

— На каком транспорте я могу доехать?..

И тут я вновь её разочаровываю – это вовсе не та остановка, нужная остановка располагается там-то и там-то, возле красного кирпичного здания, а ехать можно на десятом троллейбусе и на автобусах с номерами…

— Спасибо, – говорит она и уходит.

Остаётся только догадываться, о чём она может спросить очередного прохожего на семнадцатой линии.

II

Эскалатор метро медленно спускается к станции «Политехническая». Впереди меня, парой ступенек ниже, разговаривают два молодых человека; один из них бережно складывает зонтик, мокрый после дождя: расправляет складки, связывает его и застёгивает. Ничто не нарушает тихого звучания мерно движущихся эскалаторов. Вдруг раздаётся резкий щелчок, и под действием пружины зонт разрывается на три части: первая остаётся в руке своего хозяина, вторая выстреливает ему в ноги, а третья мгновенно улетает вверх и в сторону. Следуя параболической траектории, зонт перелетает через пустующий средний эскалатор и летит дальше, где в на крайнем встречном эскалаторе оказываются пассажиры, прибывшие с очередным поездом. Зонтик перелетает через плечо пожилого мужчины, возглавляющего колонну, который, обратив на него внимание, счёл его за нечто само собой разумеющееся, пролетает между людьми с тележками, стоящими позади него, и лишь затем с грохотом приземляется на ступеньки эскалатора, подпрыгнув на них несколько раз, и, наконец, остановившись. На всё про всё ушла пара секунд. Недоумение, удивление, вызванное такого рода неожиданностью, вызвало у обоих парней взрыв смеха, подобный тем, которые вызывают цепную реакцию, заставляя каждый раз всё острее переживать произошедшее, прокручивая в своей памяти одни и те же картинки. Как-никак, его хотели просто застегнуть, а теперь придётся покупать новый. А ведь он был такой хороший, чёрный, одним словом, подавал большие надежды…

III

— Плохо живётся-то, а? – обратился ко мне мужчина на остановке возле НИИ «Точной механики». — Плохо живётся! – более убедительно повторил он. В одной руке у него была сумка, забитая чем-то объёмным, в другой – две светлые дощечки.

— Пенсия маленькая, – продолжал он. — Семь тысяч – ну что это такое?!.. – поначалу он произносил фразы с паузами, затем постепенно стал всё более оживляться. — Медицина – плохая… Если бесплатно запишешься, скажем, на приём, – так это в очереди ещё надо простоять чёрт знает сколько… ты меня понимаешь… и, причём, не в одной, быть может, очереди. А если платно, так это сколько денег надо! А с моей пенсией… А лечить всё равно не хотят – что платно, что бесплатно… Придёшь к врачу, а у неё такое презрительное выражение типа «что вы хотите!», «что вам всем надо?!». Ей деньги давай. А раньше… в советское время, как было… Конечно, хорошо тоже не было, но если сравнить с тем, что сейчас… Бывало, принесёшь ей цветочек, ну, растение какое-нибудь, ну, ты меня понимаешь… она и рада. А сейчас… всем лишь бы деньги. А где их взять? В нормальных странах… к тебе придёт, скажем, социальный работник, посмотрит, как ты живёшь, и напишет… ну, понимаешь. А здесь всюду… насчёт материальной помощи… пойдёшь в этот… исполком, так… опять же очереди, кучу бумаг надо… это такое унижение… испытываешь… и после этого они какую-нибудь тысячу тебе выделят… типа… мне надолго хватит… Продукты… какие? Продают непонятно что, всякую гадость, упаковку-то красивую можно сделать, а внутри там… из чего это делают… а ведь хочешь и подешевле купить… а там вообще всё искусственное. В Германии – там другое отношение, там следят за качеством. Купишь там сыр, скажем, и можешь быть уверен, что он качественный. Даже дешёвые продукты – и те качественные. А у нас - лишь бы себе выгоду извлечь, травят народ такими продуктами… Если бы пенсия была нормальная, я и выбирал бы себе… дорогое, качественное. А так… что делать?..

Он замолчал. Я посмотрел направо: автобуса так и не было. Если он не приедет через пару минут, подумал я, то точно опоздаю на электричку. Что-ж, по крайней мере, не соскучусь. Было видно, что человеку нужно выговориться, но вместе с тем давало знать его недоверие к людям, сомнение, что кто-либо вообще его поймёт; даже ко мне он обратился спустя несколько минут, как пришёл на остановку. В такие минуты, когда человек переполнен накопившимися в нём впечатлениями, переживаниями, мнениями, идеями, то рядом обязательно должен быть кто-то, кто мог бы его выслушать; зачастую же, именно в такие моменты, он остаётся совсем один; в худшем случае вокруг него окажутся люди поверхностные и эгоистичные, что ещё более способно усугубить его состояние. Посмотрев на людей, стоящих поодаль, я понял, что с ними он бы не перемолвился ни единым словом.

— Я сейчас ходил…, – сказал он несколько тише, чуть наклонившись ко мне, — воровать. Или ты думаешь, я это всё купил?.. На самом деле… вот эти штуки, – он показал мне на плинтусы, — я купил, просто чтобы пройти через кассу. Конечно, они тоже пригодятся… А своровал я… паяльник и клей… всё по карманам, – ещё тише произнёс он. — И всё это мне действительно нужно... Я же… небольшой ремонт у себя делаю… Вот приедет дочь, я её несколько лет не видел… не могу же я её встретить, когда у меня всё разваливается! И плитку надо клеить… Это же всё денег стоит… А… вот эти штуки я купил… по тридцать пять рублей... а своровал я… паяльник – за сто семьдесят, и клей… за двести восемьдесят… Видишь, какое всё дорогое. А клей я выбирал – качественный, потому что мне не нужны сопли, которые потом никуда не приклеить… У меня есть такое место, где надо приклеить… Ну, понимаешь. Конечно, я ни за что не дошёл бы до такого, но…

— Приходится.

— Да… приходится, вот в чём дело… Если бы я мог нормально жить на свою пенсию… я понимаю так: тебе нужно – пошёл – купил – вот как должно быть! А я… ну, куплю продуктов, по минимуму… А ведь хочется ещё и отложить что-то… на будущее. Вот стиральная машина, сколько стоит? Тысяч десять, так? За раз не купишь, откладывать надо. Хотя…бывает, когда со скидкой продают, акции… ну, акции, ну ты меня понимаешь, понимаешь ведь? Так вот, по этой акции я купил её за восемь тысяч, в эм-видео… но всё равно копить пришлось… А счётчики… на воду, на газ… я себе два счётчика устанавливал. Ну, знаешь, счётчики! – тут он принялся рассказывать про счётчики. — А счётчики стоят – сколько? Две тысячи, две с половиной… Короче, я их своровал.

— Счётчики?

— Ну да, счётчики. Да и за продуктами в магазин пойду – что-то куплю, а что – по карманам…

— Но ведь это опасно!

— Опасно. Конечно, опасно… ты это верно сказал… подметил… опасно, я и не спорю… Ну а по-другому… никак! Страна такая! Конечно, я не дурак, в один и тот же магазин по сто раз не хожу… слежу, кто там, в какую смену… Но ты прав: это, конечно, опасно.

Подъехал автобус, и за разговором мы вместе доехали до Пискарёвки.

— Я это к чему говорил… что о пенсии нужно думать уже сейчас, в твоём возрасте. Вот у меня дочь – в Германии учится. До свидания, — сказал он на прощание.

— До свидания.

— И ещё: извини, что я тебе мозг нагрузил… Просто… так мерзко это всё…

На этой ноте мы разошлись в разные стороны. Впервые за полчаса я взглянул на время: электричка уже уехала, я опоздал. До следующей электрички оставалось ещё минут сорок. Я прошёл до известной мне остановки, по другую сторону Пискарёвки, сел на только что прибывший 107-ой автобус, и поехал в южном направлении — искать дальнейших приключений...

IV

Вспоминается мне то время, когда я чуть ли не каждый день ездил на 107-ом автобусе.

В один из таких дней, когда мир был светел, а солнышко то пряталось, то вновь появлялось между деревьями, на одной из остановок по улице Замшина в автобус зашла девушка лет двадцати восьми-тридцати. Я стоял возле окна, что напротив средних дверей; она села на свободное место в передней части автобуса – там, где сиденья были развёрнуты против хода движения. Я смотрел на неё и не мог понять: чем же она меня так привлекает? В её лице было нечто неуловимое, и вместе с тем, если попытаться это разбить на составляющие, – доброе, чистое, скромное, по-детски радостное ясному утреннему свету, что от неё нельзя было оторвать глаз: взгляну на неё – отвернусь – и смотрю снова. Я пытался подобрать слова, которыми мог бы её описать, но мне ничего не приходило в голову. Пожалуй, только художник смог бы запечатлеть образ этой смотрящей в окно девушки, лишь изредка озирающейся по сторонам. Временами на её лице появлялась улыбка: как будто там, за окном, её что-то приятно удивило, и она не могла сдержать своей радости. За окном, однако же, ничего интересного не наблюдалось. Я снова посмотрел на неё, затем на окно, и тут только осознал всю величину собственной глупости: в том окне отражалось всё то, что происходило внутри автобуса, и главным образом – я сам, который смотрел на ней всё это время; она видела это всё, и злосчастное окно было посредником между нами. Когда она поворачивалась в мою сторону, или смотрела, к какой остановке подъехал автобус, я нарочно отворачивался; когда же она отворачивалась к окну, в нём ясно отражалось то, как я смотрел на неё; в конце концов, это не могло её не рассмешить.

Дальше мне не оставалось ничего иного, как любоваться её отражением в окне, в то время как она поворачивалась, и, посмотрев на меня, не могла понять, какого чёрта я теперь смотрю на улицу…

V

«Десятый» троллейбус медленно катится, привязанный к проводам; на Большом проспекте образовалась небольшая пробка. На улице всего лишь за день выпало столько снега, что от осени не осталось и следа. Многие люди видели этот снегопад из окон у себя на работе, когда на улице было белым-бело, а небо – унылого, серого цвета. Сейчас, к вечеру, снег идти перестал, но у пассажиров троллейбуса по-прежнему скучные лица: природа увядает, с неба сыпется замороженная вода, а тут ещё, поди, двадцать первого* конец света.

Но вот, впереди возникает движение, и троллейбус проезжает ещё пару метров; картина меняется; пассажиры по правому борту с интересом поворачиваются к окну.

Там, где летом была зелёная лужайка, ныне резвятся дети: мама помогает им слепить снеговика, с удовольствием приделывая ему голову; ребята кружатся, танцуют, падают на колени в свежий снег, поправляя съехавшую с головы шапку; собака бегает вокруг своих хозяев, довольная и счастливая. Кажется, все они находятся в другом, своём мире, и за пределами этой лужайки ничего не существует, как будто она закрыта волшебным колпаком счастья.

У пассажиров на лице невольно стала появляться улыбка, и каждый для себя понял, что в нашей жизни обязательно есть то, чему можно порадоваться…

_____

*21.12.2012 - конец света по календарю Майя

VI

Моряки – народ особенный. Это видно хотя бы по тому, как они ездят в метро. Вот сейчас, к примеру, четверо моряков, выстроившись друг за другом на ступеньках эскалатора, поднимаются вверх. Казалось, что может быть проще? Но нет же, даже здесь примешивается элемент случайности, а именно: по среднему, пустующему эскалатору быстрым шагом поднимается девушка, обгоняя их. Одного морячка́ это всерьёз заинтересовывает: как она там очутилась? Что правда, то правда: вопрос риторический. Может быть, незадолго до этого средний эскалатор запустили и открыли на вход? Да, пожалуй, так оно и было, иначе бы не смогла она их обогнать за такое короткое время. Посмотрите, как она высоко! Чудеса, да и только. Но позвольте: её походка выдаёт в ней роковую женщину, а с таким необузданным нравом она вполне могла преодолеть любые препятствия и оказаться даже на закрытом эскалаторе. Итак, вариантов всего два, ни больше, ни меньше; любопытство моряка раскалено до предела. Движется эскалатор или нет: ответ на этот вопрос должен развеять все сомнения. Если он недвижим, то она проникла на него незаконным путём. Если это не так, то его пытливый ум может на этом успокоиться. Но вот в чём проблема: по поручню соседнего эскалатора не удаётся определить, движется он или стоит на месте. Тогда моряк поднимается на цыпочки, чтобы увидеть ступеньки злополучного эскалатора, но из-за широкой балюстрады и это у него не выходит. Что ж поделаешь, моряки никогда не сдаются. И вот он уже, развернувшись, пытается перегнуться через балюстраду: поднимается на цыпочки, облокачивается выпрямленными руками на движущийся поручень, вытягивает шею, подбородок, и вдруг ударяется головой об один из светильников, расположенных в великом множестве между эскалаторами; раздаётся звук, напоминающий вылетающую пробку из бутылки; моряк хватается за голову, и тут же опускает руки по швам. Не знаю, успел ли он выяснить, что хотел, но то, что он теперь успокоился – факт достоверный… Шерше ля фам.

VII

Это было 22 ноября, спустя одиннадцать дней моего дня рождения.

Поздним вечером я возвращался домой после учёбы чуть ли не на последнем автобусе 511-го маршрута. Несомненно, в тот день в городе был какой-то футбольный матч, потому как в задней части автобуса расположились молодые болельщики «Зенита», которые орали во весь голос и распугивали остальных пассажиров. Девушка, зашедшая в автобус одной из последних, сперва хотела сесть на свободное место в конце автобуса, но тут же передумала и села напротив меня, за водительским сиденьем. Было видно, что ей тоже не по нраву вся эта компания. Женщины, сидевшие справа от меня, пустились в рассуждения о том, какое сейчас пошло молодое поколение: «Это же ужас, раньше такого не было».

Я же тем временем незаметно оглядывал свою попутчицу; за окном было уже темно, и благодаря освещению в салоне автобуса стекло прекрасно выступало в роли зеркала. В её взгляде можно было угадать натуру идеалистическую; было понятно, что ей много чего не нравится в этом мире, и одним из этих пунктов в тот момент были нарушители спокойствия в заднем ряду, эти сумасшедшие футбольные фанаты. Усталость, доброта, обида, разочарование, презрение, – всё это перемешалось в её лице, и от этого она выглядела ещё более необычно. Время от времени она закрывала глаза, один раз ей даже удалось на пару минут уснуть. Нельзя сказать, что она не заметила моей заинтересованности, собственно, как нельзя утверждать и обратное.

Так, за время поездки я успел передумать тысячу дум. С моего дня рождения в моём портфеле остался пакет с конфетами, и это было очень кстати. «Как же она отреагирует?» — думал я.

Автобус уже свернул с Мурманского шоссе; до приезда оставалось минут пятнадцать.

Наконец мы заехали на территорию посёлка; на первой же остановке неадекватная молодёжь вывалилась из автобуса. Оставалось всего лишь две сотни метров, всего лишь несколько секунд. Вот автобус поворачивает, ещё одна остановка, но на ней никто не выходит. Секунд десять, не больше.

И тут я решился. Расстегнул портфель, нащупал пачку конфет «Белочка», достал одну конфетку и положил её ей на сумочку, лежащую у неё на коленях.

Автобус остановился и раскрыл двери.

Она удивилась моему поступку, тут же усмехнулась, как если бы сочла это за ребячество, но обратно отдавать конфету не стала; она сжала её у себя в руке, надела свою сумочку на плечо и вышла из автобуса, оставив меня в недоумении.

Что это было?

Я шёл по тёмной, вечерней улице. Шёл и думал.

«А всё-таки она была рада моей конфетке…»

VIII

Как только появилось сообщение о том, что поезд прибыл на десятую платформу, значительная часть людей, находившихся на вокзале и наблюдавших за сведениями на электронном табло, тут же рванула к поезду поскорее занимать места. Пока я шёл к турникетам, на ходу стал доставать из кармана куртки студенческий билет, пытаясь удержать его вместе с двумя сумками в одной руке, а другой рукой вытащить из него билет на поезд. Так получилось, что вместо одного билета я достал два, случайно захватив предыдущий; от удивления я не смог удержать ни один: они проскользнули промеж пальцев и, разделившись, полетели чуть ли не в разные стороны, кружась и кувыркаясь от собственной лёгкости. За доли секунды я попытался сообразить, какой из двух билетов мне нужно ловить: скорее всего – тот, что летит справа, так как он, вроде бы, лежал сверху. Единственной свободной рукой я поймал его со второй попытки, после чего стал искать глазами, куда же за это время улетел другой. Обернувшись, я увидел, как он приземляется прямо в грязь; какая-то женщина наступает на него сапогом; тот впечатывается в плитку. У меня пропало всяческое желание его поднимать, но я не унываю, а решаю сосредоточиться на том, что же, всё-таки, осталось у меня в руке. Отыскав на билете указанную в нём дату и время, я, наконец, успокаиваюсь, прохожу через турникет, пока ещё чего-нибудь не уронил, и иду к поезду, а мой вчерашний билетик так и остаётся далеко позади, брошенный и раздавленный…

IX

Оказав пожилой женщине помощь в подъёме тележки, которую та пыталась поднять по лестнице на мост железнодорожного перехода, я только при свете установленного сверху фонаря разглядел её лицо, страшное и перекошенное. Темнота, царившая по обе стороны от тусклого источника света, придавала окружающим деталям зловещий оттенок.

— Спасибо, – сказала она, и тут же потянулась достать что-то из верхней коробки, привязанной к тележке. Я успел от неё отойти на два шага, но она тут же настигла меня, уже со связкой бананов отвратительного вида. — Возьми, – резко сказала она.

Конечно, я бы обрадовался такому вниманию с её стороны, если бананы не были такими…

— Нет, не надо.

— Возьми, сказала!

— Нет, я не хочу!

— Бананы вкусные, съешь…

И чего это она ко мне привязалась?

— Я не люблю бананы, – ответил я и отвернулся, надеясь, что она сейчас же уберёт их куда подальше. Время шло, а она по-прежнему стояла передо мной с бананами и смотрела на меня испытующим взглядом.

— Я не верю, что вы их не любите.

Ах, она ещё и не верит. Неужто она за это время успела прочитать меня, как книгу? Вот поможешь кому-нибудь, а он после этого никак не может оставить тебя в покое, всю душу из тебя вытрясет.

— Берите, – в который раз произнесла она, и пошла в мою сторону, пытаясь ухватиться за мою сумку, чтобы раскрыть её и запихнуть мне свою несчастную связку; я отступил на пару шагов назад. Подумав, она подошла к ограде моста и положила бананы на ржавый поручень балюстрады. Затем пошла обратно к своей тележке. — Возьмёшь себе, друзей угостишь, – услышал я. После этого она ушла, скрывшись во мраке. Помогать ей со спуском тележки мне уже не хотелось.

С моста открывался вид ночного города; неподалёку через железную дорогу перекидывался транспортный мост, соединяющий Пискарёвским проспектом разделившийся на две части город. Справа, на кольце, прибывали автобусы, завершая маршрут конечной остановкой. Жизнь — всё-таки странная штука. Я прошёлся по мосту и остановился как можно дальше от украшавших поручень бананов. И тут меня осенило, как я могу провести оставшиеся четверть часа до прибытия электрички.

Найдя подходящий ракурс, я стал наблюдать за реакцией прохожих на висящие на ограде фрукты. Поведение людей было настолько различным, насколько вообще все люди непохожи друг на друга: кто-то проходил, вовсе ничего не замечая, кто-то посмотрел и не счёл предмет стоящим внимания, кто-то здорово расхохотался и никак не мог остановиться, то и дело оборачиваясь ещё раз посмотреть на несуразности, а кто-то просто подошёл, оторвал от связки несколько штук и забрал с собой, до смерти проголодавшийся за минувший рабочий день…

X

Город, пыльный и задымлённый, в свете вечернего солнца, возвышался вокруг в виде самых разнообразных строений, неведомо кем спроектированных. Я ходил взад-вперёд по поребрику вдоль остановки на Политехнической улице, ожидая трамвая. На электричку я бы уже не успел, но уходить с остановки мне не хотелось. Почему бы не уехать, куда глаза глядят?

Подошедший троллейбус меня не вдохновил, и я решил подождать видневшегося вдалеке трамвая.

Это был трамвай шестьдесят первого маршрута. Пассажиров в нём оказалось мало, тут и там располагались свободные сиденья. Кондуктор, милая и очаровательная девушка в очках, неопределённого возраста, спокойно сидела боком на одном из мест, отвернувшись от окна. Я потянулся было за своим проездным, но в кармане рубашки его не обнаружил. Я поставил свои сумки на сиденье возле двери, достал свою куртку и стал рыться во внутренних карманах. Найдя проездной, я сделал пару шагов в сторону кондукторши, и изящным движением руки, словно преподносил ей её любимый цветок, протянул ей карточку. Она не сразу сообразила, что это проездной; возможно, её несколько покоробило жалкое зрелище в виде моего старого билета в кино на романтический фильм, который закрывал половину карточки.

— Система контроля расположена на поручнях, – вежливо и интеллигентно ответила она добрым голосом и указала рукой направо.

Ах, на поручнях. Ну конечно, на поручнях, где же ещё. И как я мог забыть об этом? Будто в первый раз в транспорте еду. Я приложил карточку к оранжевой штуковине и вернулся на место.

Яркий солнечный свет пробивался в слегка запылённые окна, отражаясь то тут, то там. Трамвай медленно катил по рельсам, постукивая и позвякивая своими механизмами, и можно было подумать, что это был звон неких индустриальных колоколов, скрежет фабричных металлических челюстей.

Она разговаривала с мужчиной, сидевшим рядом позади неё. Сложно сказать, кем он ей приходился, настолько велика была ощущаемая пропасть между ними.

Трамвай вновь раскрыл двери, в вагон зашли ещё два человека. Кондукторша подождала, а затем потихоньку подошла к новым пассажирам.

— Простите, пожалуйста. Будьте добры…

Через пару секунд она вновь сидела на своём месте. Её разговор с мужчиной не особо складывался. Он что-то говорил, а она не знала, что ответить. Речь шла в основном, о работе. Ей можно отдохнуть и взять отпуск. Но завтра, несомненно, у неё рабочий день. Да, конечно, он это понимает. Но тем не менее…

…Мы подъезжали к Кушелевке. Судя по пассажирам, которые вставали с мест, я догадывался, что это была конечная остановка, но вставать я не торопился. Я твёрдо решил сидеть, пока меня не выгонят, с видом человека, готового к весьма и весьма продолжительному путешествию.

Наконец, трамвай остановился, выпуская последних оставшихся пассажиров, в то время как я задумчиво оставался сидеть, будто всерьёз намеревался ехать дальше.

— Конечная остановка! – протяжно крикнул мужчина.

Я помедлил, затем якобы очнулся, изобразив крайнее удивление:

— Конечная?!

— Да, здесь кольцо, мы сейчас развернёмся и поедем обратно…

Резко встав, я спустился по ступенькам и выбежал из трамвая.

Мне хотелось обратить на себя её внимание, заинтересовать её, и, надеюсь, у меня это получилось. Но я заигрался. «Тридцать восьмой» трамвай прикатил так незаметно, что мне пришлось на него бежать. При посадке я успел заметить на табличке такой ключевой момент, как станция метро «Выборгская».

Каждое утро электричка проезжала здесь по железнодорожному мосту, а теперь я проезжал под ним на трамвае. Я сидел у окна, расслабленный жарким летним солнцем, и любовался маршрутом. Множественное разветвление трамвайных путей, башня BCC, затем движение вдоль парка и вновь — проезд под железнодорожным мостом. Остановка напротив здания бассейна. И в довершение, метро «Выборгская». Я вышел из трамвая.

Моя прогулка завершилась интереснейшим открытием. Рельсы посреди дороги были огорожены, и для перехода через проезжую часть прямо рядом с трамвайной остановкой был сооружён подземный переход. Спускаясь по узкой лестнице, я полагал, что выйду рядом с метро, но в переходе обнаружилось, что подниматься на улицу, для того чтобы попасть в метро, вовсе не требовалось. Пешеходный переход привёл меня прямо в вестибюль станции «Выборгская». Странно, но раньше я этого перехода здесь не замечал.

Так непредсказуемо и необычно я спустился в метро затем, чтобы проехать одну остановку…

XI

Бывает, читаешь книгу, и удивляешься — как же красиво, хорошо она написана, как талантливо заканчивается глава, до чего легко и изящно обрисована ситуация, описанная в ней. На душе становится особенно светло и радостно, когда заканчиваешь читать одну из таких глав, предвкушая чуть позже продолжить чтение.к

Примерно так, находясь в вагоне движущегося поезда, я оторвался от своей книги и взглянул в окно: по соседнему пути в тот момент ехала другая электричка, пытаясь нас обогнать, а над ней, если чуть поднять голову, яркой светло-синей краской вырисовывалось сумеречное небо. В небе же, в свою очередь, кружились десятки чёрных птиц, образовывая причудливые цепочки; они двигались по невиданным мне ранее траекториям, составляли замкнутые окружности, вдоль которых кружились остальные птицы, двигаясь при этом совершенно в другую сторону; одни такие окружности размыкались, другие только начинали образовываться, пересекаясь с некоторыми из предыдущих. В какой-то степени это было подобно слиянию двух космических галактик. Удивительно, какой организованный парад устроили птицы: как же они не сталкиваются между собой? Ко всему прочему, они кружились вовсе не на одном месте: они двигались вслед за нашими двумя поездами, то вырываясь вперёд, то чуть-чуть притормаживая; зрелище было увлекательное. Пассажиры одной электрички тем временем разглядывали пассажиров другой; наш поезд, успевший за это время стать лидером, теперь отставал. Из под колёс железных соперников вырывались развеянные во все стороны песчинки снега, словно языки пламени; пурга поднималась высоко вверх, затуманивая взор белёсым туманом. Я переводил взгляд то на птиц, то на пургу, то на пассажиров другого поезда, и не в силах был постичь, как может происходить столько всего — и сразу, одновременно!

Наконец соседний поезд нас обогнал и скрылся из виду, птицы улетели в сторону, а в вагон зашёл музыкант с гитарой, извинился за беспокойство, и стал петь весёлую песню…

«А как же книга?» — спросите вы.

М-да…

XII

Станция метро «Василеостровская». Передо мной раскрываются двери, я захожу в вагон поезда, и по привычке встаю возле дверей, держась правой рукой за поручень сиденья. Справа от меня сидит девушка лет пятнадцати, и, склонившись над телефоном, набирает сообщение в режиме Т9. Экран её телефона достаточно большой, да и шрифт немаленький, и я прекрасно вижу то, что на нём отображается. Могла ли она предположить, что кто-нибудь другой сможет увидеть то, что она пишет кому-то в сообщении? Впоследствии я понял, что да, но её это не волновало: какая разница, если вокруг сплошь незнакомые люди?

«Почему ты меня вруньей назвал?» – читаю я только что появившийся текст. Кому же она пишет? В строке адресата указан некий «Тёма». Что и следовало ожидать.

— Зачем ты это пишешь? – спрашивает её пожилая женщина, сидящая рядом; позднее я понял, что это была её бабушка.

Действительно, зачем она это пишет? Зачем она унижается перед этим «Тёмой»? Неужели непонятно, что он не воспринимает её всерьёз, для него она как игрушка. А после этих вопросов она ещё более усугубит своё положение.

А она продолжает:

«Какие у тебя основания?»

Ну, понятное дело, никаких.

Она отправила сообщение. Я отвернулся, нашёл глазами карту метрополитена, и стал размышлять о совершенстве мира. Когда я очнулся, она уже набирала следующее послание.

«Конечно, я понимаю, что»…

Нет, думаю я, ты ничего не понимаешь.

…«что ты в меня влюбился»…

Такой откровенности я не ожидал. Мало того, что она пишет о том, что знает о его влюблённости, – а это само по себе неправильно и должно быть неприемлемо для девушки, – она пишет это именно сейчас, в контексте возникшей ситуации.

«Конечно, я понимаю, что ты в меня влюбился, но особо не обольщайся…»

Какой красивый и возвышенный слог! Но что-то здесь всё-таки не то. Неужто это ошибка на уровне подсознания, и мысль о её чувстве пришла к ней после мысли о его влюблённости? Или у неё настолько заниженная самооценка, что она запросто влюбляется в первого влюбившегося в неё парня, считая его уже только поэтому особенным?

«Конечно, я понимаю, что ты в меня влюбился, но особо не обольщайся, у меня есть и другие…»

Другие… что? Качества? Несомненно, она сейчас поведает о том, какая она хорошая, добрая, и готовит на редкость вкусно…

«…у меня есть и другие поклонники».

Одним словом она перечеркнула написанное ранее: заявление о поклонниках, о том, чтобы он не обольщался, полностью противоречит её действиям, а именно унижении перед ним, поиске его расположения и одобрения; это противоречие лежит буквально на поверхности, это поймёт даже Тёма.

Пока я размышлял, она уже успела отправить набранный текст. На экране появилась история сообщений, а если точнее, её фрагмент, который я уже видел. На одной странице экрана передо мной предстала ещё более целостная картина происходящего. Тем временем поезд уже приехал на станцию «Гостиный двор», и девушка вместе со своей бабушкой вышла из вагона. Я остался один наедине со своими мыслями, продолжая анализировать и развивать предположения…

XIII

Едва рыбак причалил к берегу, чтобы подобрать своего друга, откуда ни возьмись появилась кошка. Пройдя вдоль берега она, не дожидаясь приглашения, изящно запрыгнула в лодку. Рыбак только развёл руками; это не входило в их планы. Мужчина аккуратно залез в лодку, а затем оба принялись выгонять непрошеного гостя. Один взмах веслом — и кошка выпрыгивает из лодки. Рыбаки отчаливают.

Полгода назад я завёл новое увлечение – фотография. Пытаясь запечатлеть на снимке ярко-зелёную лодку на фоне вечернего пейзажа, я и подумать не мог, как далеко это сможет меня завести. С тех пор я сделал более сотни фотографий, и пока я бродил по берегам озера, уж конечно, не обошлось без приключений. В конце декабря наткнулся на кладоискателей, в феврале одной ногой провалился в прорубь, а однажды добрая женщина весьма кстати подвезла меня на машине.

Вот и сейчас, нажимая на спуск затвора напротив крепости Орешек, я стал свидетелем вышеописанной истории с кошкой.

Благо рыбаки не успели далеко уплыть, я спустился ближе к воде, заснять удаляющуюся лодку с поднятыми вёслами. Знакомая кошка гуляла поблизости; она подошла, стала прижиматься к моим ногам и вилять хвостиком. Как только я делал шаг в сторону, она настигала меня и принималась за старое. Я решил не отвлекаться, не обращать на неё внимания, но она вдруг вставала передо мной на задние лапы. Когда мне приходилось присесть, чтобы сделать снимок в другом ракурсе, кошка и вовсе запрыгивала на меня. Запрокинув голову, она ласкалась о мою руку. Нежная и ласковая, она перепачкала меня лапами, и это было трогательно. Я задумал объединить приятное с полезным: оставить кошку в истории, создать её высокохудожественный портрет. Она меня не понимала. Попытки научить её сидеть на месте были безуспешны, животное следовало за мной по пятам.

Взошла радуга. Кошка вскоре уселась на перевёрнутую лодку, утопавшую в траве. Зазвенел колокол; мужчины из окрестных домов направились в бани. Две женщины спустились к воде посмотреть радугу. Крепость Орешек осветилась лучами заходящего солнца. На окнах зданий судоремонтного завода, что на другом берегу, заискрились оранжевые блики. Радуга рассеялась, и ей на смену явились причудливые облака, окрашенные в яркие цвета заката.

XIV

Такое впечатление, некоторые люди заходят в метро лишь затем, чтобы поправить причёску. Так, например, на станции «Гостиный двор» в вагон зашла женщина с повязанным платком на голове; она прошла пару метров и остановилась рядом со мной, встав лицом к дверям, расположенным по правую сторону по ходу движения поезда. Более удобного зеркала нельзя и придумать. Весь тот длительный промежуток времени, который занимает перегон между станциями, она прихорашивалась: сняла платок, долго причёсывала волосы, заплетала косичку, и лишь только когда поезд уже подъехал к «Василеостровской», она вновь надела свой платок, развернулась и вышла из вагона.

Будучи же на поверхности, некоторые люди, особо не церемонясь, решают проблему отсутствия зеркала с помощью припаркованных рядом автомобилей. Так, одна девушка, проходя мимо чьей-то машины, не удержалась, подошла к ней вплотную, и, нагнувшись, пыталась разглядеть своё отражение в зеркале заднего вида. Из-за неудобного расположения зеркала она чуть было не прижалась к боковому стеклу двери, но поняла, что зеркало на машине имеет свойство поворачиваться. Пытаясь развернуть его на угол, больший, чем 90 градусов, она его чуть не сломала. Сигнализация у машины так и не включилась.

Но самое интересное — это то, что зеркала могут оказаться рядом в ту минуту, когда их эффекта, в общем-то, и не ждали. К примеру, в троллейбусе, когда вы стоите у средних дверей, и немного повернувшись, смотрите на дорогу через лобовое стекло. И вот тогда-то, на стекле-перегородке, что слева от дверей, вы ненароком можете заметить лицо человека, который сидит в задней части троллейбуса и смотрит на вас; вы же, в свою очередь, смотрите на него благодаря возникшему отражению, затем резко поворачиваетесь в ту сторону, где он должен находиться в действительности, находите его, а он резко отворачивается и делает вид, будто вовсе и не смотрел в вашу сторону. К слову сказать, по правую сторону от средних дверей расположена ещё одна стеклянная перегородка, и именно через неё вы сейчас посмотрели на того человека, да и он, собственно, через неё же до этого смотрел на вас; только эта перегородка, в сущности, ничего не отражает, по крайней мере, со стороны того человека, а первая, благодаря несколько иному освещению, сумела оказать вам неоценимую помощь в расследовании шпионажа.

Яков Исидорович Перельман в своей книге «Занимательная геометрия» приводит пример, как с помощью обыкновенного зеркала можно определить высоту дерева (при условии, что дерево стоит перпендикулярно земной поверхности, а зеркало кладётся строго параллельно горизонтальной плоскости). Впрочем, это уже совсем другая история…

XV

Заходя в вагон поезда на станции «Достоевской», я никак не ожидал, что рядом окажется девушка, умеющая рисовать. В руках у неё была папка с несколькими листами бумаги; только поезд отъехал, как волшебным образом передо мной стали появляться первые штрихи, выполненные простым карандашом. Я не смог сдержать своей улыбки.

Поначалу я не мог понять, кого именно она рисует, но после того, как с величайшей тщательностью были прорисованы волосы, сомнения отпали. Она рисовала голову пожилого мужчины, угрюмо сидевшего неподалёку; обеими руками тот держал свой портфель, голова его была слегка наклонена вниз, глаза закрыты. Лишённый художественного дарования, я удивлялся, как с такой лёгкостью можно управляться с обыкновенным карандашом, с помощью пары на первый взгляд случайных штрихов обрисовать контур. Передо мной из бессмысленной пустоты, которой может похвастаться чистый лист, возникал образ, запечатлённый художником. Она рисовала с натуры, но при этом лишь изредка, чуть повернувшись, бросала свой острый взгляд в сторону. Через некоторое время мужчина как будто почувствовал, что что-то идёт не так, открыл глаза, повернулся в её сторону, но при этом ничего подозрительного не заметил. Вся комичность происходящего достигла своей кульминации. Наверняка из неё получилась бы превосходная разведчица, и мы стали бы товарищами…

«Лиговский проспект», «Площадь Александра Невского», «Новочеркасская»… Когда я вновь повернулся в её сторону, на бумаге уже был не один, а целых три портрета: помимо первого, там был профиль молодого человека и какая-то женщина.

Людей в вагоне становилось всё меньше, и на станции «Ладожская» появились свободные сиденья. Она не села.

Резко развернувшись в мою сторону, она снова облокотилась на двери, но уже правым плечом. Я заслонял ей весь ряд сидений справа, ей уже некого было рисовать, но движения карандаша по бумаге не прекращались.

Она рисовала меня. Находясь на расстоянии, гораздо меньшем, чем длина вытянутой руки, она таки надумала сделать мой портрет, причём в профиль; возможно, она таким образом решила отомстить мне за то, что я подглядывал в её зарисовки.

Я расположился поудобнее и, пытаясь сдержать смех, прилагал недюжинные усилия изобразить из себя человека серьёзного, дабы не испортить свой профиль дурацкой улыбкой…

XVI

Медленно, но верно, весна начала вступать в свои права ещё в начале марта, когда о таянии снегов не могло быть и речи.

На одной из остановок я захожу в «десятый» троллейбус, протискиваюсь в сторону кондуктора и протягиваю ей проездной. Она проверяет её и отдаёт мне со словами: «Спасибо, солнышко!». Солнышко… Она назвала меня солнышком! А над нами, высоко в небе, и вправду светило солнце, пронизывая тонированные стёкла троллейбуса своими лучами.

Солнышко.

Однажды в поезде метро я стал читать книгу одного из пассажиров. В центре страницы жирным шрифтом была выделена цитата: «Вскоре вы станете излучать яркий свет»... Это интересно, подумал я. Что же там дальше? «Т.к. эфир выделяется из каждой эфирной связи в окружающие ткани». Эфир? Ткани? А ведь начало было таким многообещающим…

Когда спускаешься вниз к станции метро «Приморская», зачастую по радиосвязи можно услышать объявление о том, чтобы люди не бежали по эскалатору. Но один раз сотрудница метрополитена превзошла все ожидания. Спокойным голосом она произнесла всем известное «Не бегите, пожалуйста, по эскалатору», а затем, после двухсекундной паузы, уверенно прибавила:

— На этот поезд посадки нет, вы успеете.

Неизвестно, поняла ли она сама, но пассажиры метро оценили шутку. Наверняка, даже сами бегущие после услышанного чуть не споткнулись. Действительно, зачем бежать, если посадки всё равно нет…

В одном из отделений банка «Связной» работает очень приветливая девушка. Когда я ходил туда за компанию со своим коллегой, она по ошибке приняла меня за следующего клиента и произнесла «Я вас слушаю».

Приятно, когда тебя готовы выслушать. Особенно, когда ты вовсе не собирался ничего говорить…

На прошлой неделе, в четверг утром, в вестибюле станции «Площадь Ленина» меня остановил работник метрополитена и попросил пройти через пункт проверки. Что-ж, не впервой. К сожалению, не стоило быть настолько самоуверенным; показания на электронном табло сообщали о тревоге в одиннадцать баллов. Похоже, сам того не ведая, я каждый день провожу бытовые газовые баллоны, или меня подставили, разложив по карманам огнестрельное оружие. Пока я ждал повторной проверки, другой сотрудник метро решил заодно проверить мой проездной. Вполне вероятно, они хотели выполнить план по отлавливанию террористов, но им это не удалось. Извинившись за неудобства и неисправное оборудование, они меня отпустили.

Быть может, это магический кубик – игральная кость, что лежит у меня в кармане – создаёт резонансное воздействие? А ведь однажды я им чуть не расплатился.

…Пассажирский поезд пробирался сквозь редеющий сосновый лес; утреннее солнце слепило глаза. По вагону проходил билетный кассир, проверяя наличие билетов. Я подготовился заранее, и когда женщина-контролёр подошла ко мне, я тут же пересыпал всю мелочь, которая была у меня в руке, в её руку, и отвернулся к окну, ожидая, когда она закончит её пересчитывать. Окончание процесса наступило, не успев начаться: она вдруг сказала, что ей это не надо, и протянула мне мой кубик, игральную кость. Тут только я понял свою ошибку. В левой руке у меня находились монеты вместе с кубиком, в то время как в правой — то, что я отсчитал из монет левой руки, а именно, сорок три рубля пятьдесят копеек. Пока я смотрел в окно, я уже успел отвлечься и забыть обо всём, и расплатился с кассиром содержимым левой руки — всем тем, что осталось после подсчёта.

— Подождите, это ошибка.

Она вернула мне копейки, которых бы ни на что не хватило, а я протянул ей свою правую руку…

XVII

«Здравствуйте!» — вдруг услышал я целенаправленное приветствие перед эскалатором при переходе на станцию «Достоевская». Посреди толпы рядом со мной шла девушка.

— Здравствуйте, – ответил я, хотя вовсе не знал её. Она была в очках и держала в руке какую-то синюю книгу. Неужели опять сектанты?

В подтверждение моей догадки она стала что-то говорить о Боге. Она говорила с английским акцентом, и из-за шума толпы и движения эскалатора, на который мы только что встали, я практически не различал её слов. Она стояла рядом со мной на одной ступеньке, и когда людям, спускающимся пешком, нужно было пройти, ей приходилось прижиматься ко мне, хотя она пыталась держаться на расстоянии. Я пытался разглядеть название книги на корешке, но из-за угла наклона мне это не удавалось. Она поняла мой интерес и показала книгу; позолоченными буквами на тёмно-синем фоне выделялось заглавие: «Книга Мормона».

Судя по резко возникшему молчанию, я понял, что она мне задала какой-то вопрос, и ждала ответа. Я ответил «Да». Она переспросила: «Да?». Решив, что я ответил что-то не то, я сказал «Нет». Она задумалась; я готов был провалиться сквозь землю.

На эскалаторе становилось тише, и под конец нашего разговора, который еле клеился, я уже хоть что-то, но стал понимать. Если это можно назвать пониманием.

— Мы можем встретиться и обсудить, – сказала она. — Завтра? Послезавтра? Когда?

«Желательно никогда, но если вы настаиваете…». Я молчал; ко всему прочему, завтрашним днём по календарю являлось восьмое марта. Она, видя моё замешательство, задумала разом предотвратить все мои сомнения, пустив в ход своё последнее оружие.

— Я могу подарить вам книгу, – сказала она.

Я ответил, что книга мне не нужна, и на спуске с эскалатора мы распрощались так же внезапно, как и повстречались.

Возможно, мне следовало её образумить, наставить на путь истинный, пусть даже это и потребовало бы не один день времени; объяснить, что все эти учения сплошь ерунда и реальная жизнь гораздо сложнее, чем кажется, что её невозможно привести к какой-либо схеме. Но, увы, уже поздно…

XVIII

В то же время, и в том же месте. Ещё вчера мне запретили идти по набережной Лейтенанта Шмидта под предлогом, что там снимается сериал, а уже сегодня у спуска к воде, перед парусным судном «Мир», две девочки вместе со своим папой запускают бумажные кораблики. Тонкая корка льда начинается не от самого берега, а на некотором удалении от него, и корабликам хоть немного, но есть, где развернуться. Раскрашенные волнообразными линиями, с подписями и названиями, они потихоньку плывут по течению, изредка цепляясь за кромку льда. Девочки пытались запустить ещё и бумажный самолётик, но это была неудачная затея: упав в воду, он насквозь промок, его складки распрямились, и получившаяся масса в виде прямоугольной трапеции погрязла, будто в стоячей воде. Зрелище раздосадовало девочек, одна из них стала искать утешения у отца, но ему не оставалось ничего более, как перевести внимание дочек на морскую флотилию: она уж точно удалась на славу. Девочки бегали вдоль берега, провожая их в дальний путь: то взбегали по ступенькам, взирая на них с высоты, то опять спускались ближе к воде, и, проводя рукой по поверхности, с восторгом наблюдали за уплывающими в сторону залива корабликами. Я посмотрел им вслед и предался фантазии, как они будут проплывать вдоль знаменитого ледокола «Красин».

Пройдя вдоль Невы, я свернул на Благовещенский мост; вместе со мной, но уже со стороны Университетской набережной, на мост заворачивал знакомый троллейбус с номером «11».

Мы оба покидали Васильевский остров, направляясь к Английской набережной. По правую руку от нас открывался вид на Неву, вдалеке вырисовывались Адмиралтейские верфи. За то время, пока я шёл, успело выглянуть солнце; его света, пусть даже редкого и рассеянного, мне как раз не хватало. Порой троллейбус, поравнявшись со мной, замедлял свой ход, и я разглядывал его пассажиров, но когда впереди возникало движение, он вновь обгонял меня и ехал дальше. Преодолев половину моста, ему вскоре пришлось остановиться: перед ним двое рабочих из ремонтной бригады, стоя на крыше грузовичка, осуществляли непонятные манипуляции с проводами. Водитель троллейбуса в ярко-оранжевой форме открыл дверь своей кабины и пошёл выяснять, что случилось. Вид у него был слегка потрёпанный: волосы на голове топорщились, развеваясь по ветру, в руках он держал серые тряпочные перчатки, перепачканные от частого использования. Рабочие ответили ему односложным предложением. Теперь он шёл обратно к троллейбусу. Поработав с тросами, опоясывающими его рожки, он снял их, а дальше поехал, просто сняв машину с ручника.

Те, кто ни разу не видел, как троллейбус с опущенными штангами катится по наклонной плоскости, в особенности, с моста, многое потеряли. Поначалу его скорость была минимальна: с такой скоростью неспешно идёт пешеход. Но затем, исполнив грациозный манёвр и объехав бригаду ремонтников, он стал двигаться быстрее, а под конец моста разогнался до такой степени, что успел проехать на зелёный свет и пересечь Английскую набережную.

Мне пришлось его догонять, но опять же недолго; на площади Труда перед ним стоял ещё один троллейбус одиннадцатого маршрута. Пассажиров в нём не было, а его водителя, похоже, ровным счётом ничего не беспокоило: он спокойно курил, почитывая газету, купленную в ближайшем киоске. Когда к нему заглянул водитель известного троллейбуса, ему пришлось прерваться и ответить на интересующие его вопросы. Оказалось, чуть далее, перед Конногвардейским бульваром, стояло ещё четыре «десятых» троллейбуса, прижавшись друг к другу, словно вагоны поезда; все четыре водителя, стоя у кабины самого первого из них, разговаривали о жизни.

Похоже, это надолго.

Водитель вернулся в кабину и открыл двери пассажирам. Тех, кто остались в нём, он выгонять не стал, терпеливо ожидая возобновления движения.

А я тем временем пошёл дальше, по набережной Крюкова канала, где вдалеке виднелся уголок светло-зелёного здания Мариинского театра…

XIX

На платформе железнодорожной станции «Кушелевка» неподалёку от меня остановилась девушка невысокого роста. Она поставила свою сумку, затем походила вокруг неё, и обратилась ко мне, указывая пальцем налево:

— Вы не знаете, сейчас поезд в ту сторону пойдёт?

— Нет, – сказал я, указывая в противоположную сторону, — в другую.

— Вы имеете в виду… – задумалась она. — А в какое время пойдёт та электричка, про которую вы говорите?

— Двадцать… двадцать один девятнадцать.

— А…

Она достала телефон и стала кому-то звонить.

— Ты почему сказала, что электричка пойдёт направо? Та электричка, которая должна пойти в «моё» время, идёт налево. А ты сказала… Хорошо, а что должно быть на ней написано? Ну, на кабине надпись, куда она едет. Невская Дубровка? Ладно, спасибо. Пока.

С полминуты она размышляла, но ей не давала покоя неопределённость.

— Извините, – спросила она меня снова, — а направление у той электрички, про которую вы говорили, — Невская Дубровка?

— Да, Невская Дубровка.

Теперь можно и покурить. Она отошла и встала позади меня рядом с колонной. Возможно, она не хотела мне досаждать дымом, и это было весьма предупредительно с её стороны.

В вагоне поезда я занял место напротив женщины с ребёнком. Малышу было не больше двух лет, и он сидел, прижавшись к маме; она, молодая, спокойная и рассудительная, придерживала его. На станции «Пискарёвка» в вагон зашёл целый зверинец: двое мужчин с собакой, а за ними женщина с кошкой в корзинке, – все прошествовали мимо. Они уже хотели было сесть рядом с нами, так как у нас было просторнее всего, но мужчина, державший собаку, ответил:

— Нет, здесь ребёнок.

— Ну и что!

Вскоре в начале вагона послышалось хлопанье дверей.

— Сейчас тетя придёт, будет билеты проверять, – сказала мама ребёнку и дала ему в руку билет. Он приподнялся со своего места и стал протягивать билет мне. — Нет, это дядя. Сейчас тётя придёт, – ответила ему мама и взяла его на колени, а он по-прежнему смотрел непонимающим взглядом, всерьёз намереваясь отдать мне свой билет.

Тётя пришла, но чуть позже. К нам подсела ещё одна мама с ребёнком. Женщине было гораздо больше тридцати, да и мальчик был повзрослее, ему было лет пять. Отец мальчика с большущими сумками расположился неподалёку.

Кассир-контролёр проверила у нас билеты и пошла дальше.

— Не выбрасывай билетик, он нужен, – сказала мамаша, что постарше, своему мальчику. — Его все хранят.

— Все хранят?

— Да, посмотри, все.

Конечно, все. И тут я достал из своего студенческого стопку билетиков, скопившихся за два месяца. Их было необходимо сложить поаккуратнее, один под другим, иначе они рисковали разлететься в разные стороны. Кроме того, пускай ребёнок учится, как надо хранить билеты, у меня дома таким образом в коробочке их скопилось около восьмисот.

— Не надо сюда вставать, – сказала мама мальчику. — Во-первых, здесь сидят люди. Во-вторых, ты будешь пачкать ножками.

Я отвернулся от окна и осмотрелся вокруг. Как же это поэтично! Эти два предложения непременно надо записать, подумал я, и достал свою потрёпанную тетрадь для лирических записей. К счастью, помимо бумаги у меня с собой оказался и карандаш, а из тетради вдруг вылетел маленький листочек с примером перемножения трёхзначных чисел по усовершенствованной методике, берущей своё начало от Трахтенберга. Даже занятно, как в моём портфеле всё перемешалось. Для конспирации я положил этот листочек на сиденье подле себя. Пусть люди думают, что я математик.

— Мам, а как окно открывается? – спросил мальчик.

— Тяжело, тебе не открыть, – без зазрения совести ответила мамаша, хотя окно было открыто. Или же она имела в виду, что открыта лишь форточка сверху, а само окно прикручено намертво и именно поэтому открыть его нету никакой возможности? Я ничего не понял. Тем временем молодая мама с ребёнком встали и потихоньку ушли. Мамаша подвинулась поближе к окну, мальчик сел у окна рядом со мной, а отец пересел и занял место напротив меня. Ребёнок тем временем обнаружил, что...

— Мам, окно открыто! – радостно закричал он.

— Конечно! – ответила мамаша.

— Молодец! – с иронией заметил отец.

Я стал записывать ключевые моменты открывшихся передо мной истин. Чтобы отец мальчика не заметил, что я записываю, я держал тетрадь как можно вертикальнее, а для удобства письма подложил под неё зачётную книжку в твёрдом переплёте. Пока я был занят всем этим, не заметил, как мальчик взял мой маленький листик, заинтересовавшись математическими записями.

— Не трогай, это дяди.

Я уже хотел было сказать, что он мне не нужен, но как только я повернулся к нему, он резко положил лист на место.

Так закончился вечер пятницы, когда по окончании поездки я таки оставил на сиденье свой листок с арифметикой. На дворе был день летнего солнцестояния, — день, когда ночь самая короткая, а день — длинный-длинный...

XX

На одной из остановок кондуктор тревожно окликнула водителя:

— Игорь!

Благо автобус был марки Scania, и кабина отделена от салона лишь наполовину, водитель незамедлительно проворчал ей в ответ недовольное:

— Что?!

— Там опять эта фигня выскочила!

— Опять! Господи!

Отодвинув заслонку кабины, водитель прошёл в салон. Толпа любопытных окружила вход у средних дверей, к ним присоединились зеваки на остановке. На полу автобуса намечались неслыханные проблемы.

— Починить надо! — убеждала кондуктор водителя. — Иначе упадёт кто-нибудь.

— А у меня отвёртки нет. И вообще, я сейчас не буду этим заниматься! Слышите, нам уже сигналят!

Отныне пассажиры с осторожностью обходили опасный участок. Кондуктор поглядывала, как бы кто не споткнулся и не упал. И только водитель сидел, как на иголках. Этот автобус его доконал, его терпение лопнуло.

— Вот приедем на станцию, отломаю на хрен! – крикнул он кондуктору.

На следующей остановке он снова прошёл в салон, критически плюнул, и поехал дальше. Очевидно, он готовился к худшему. Сегодняшний день его жизни накрыла чёрная полоса. Дабы отвлечься от мрачных мыслей, водитель включил радио громче.

Он знает лучше всех,

Он может рассказать,

Что наша жизнь шоссе,

Шоссе длиною в жизнь…

Навряд ли провидение могло подобрать что-то более подходящее. Монотонное, унылая песня вызывала лишь жгучую злобу; она воспринималась как очередное издевательство.

— Отломать! оторвать! – не унимался он. — Отремонтировать не могут. И не надо, сам всё сделаю. И пускай всё развалится!

На дворе стояла зима. Дети лепили снеговиков; те, что повзрослее, организовали групповые соревнования по метанию снежков — по движущимся мишеням. Завидев наш автобус, они закидали его по самые помидоры. У водителя задёргался правый глаз.

…наша жизнь шоссе

Когда перед автобусом решила развернуться грузовая газель, водитель припомнил все ругательства, что знал с детства. Во время манёвра у грузовичка заглох двигатель. Две полосы в прямом направлении оказались перекрыты.

Всю жизнь глядятся в ночь

Усталые глаза

В пути шофер-дальнобойщик…

На подъезде к конечной станции в автобусе остался один пассажир. Я перешёл из передней части салона ближе к средним дверям и принялся изучать любопытный источник человеческих бед. Посередине салона загнулась кверху ржавая железяка. И правда, надо починить.

— Куда пошёл? А обойти нельзя?! – вдруг зарычал водитель, и теперь уже я оказался виноватым. Он подозревал, что у средних дверей меня ждут неприятности.

Поздно. Споткнувшись на ровном месте, я вываливаюсь в раскрывающиеся двери — прямо в объятия конечной остановки…

XXI

Сначала я обратил внимание на её книгу.

Она держала её в руках так бережно, словно это была распахнутая шкатулка с бесценными сокровищами, и лишь ей дано особое, исключительное право любоваться её содержимым.

Я подошёл к ней ближе.

Теперь мы стояли с ней рядом посреди прохода между сиденьями, в то время как наш поезд отъезжал от станции; она увлечённо читала фэнтези, «Хроники Мурхок».

Эта девушка была сама подобна сказочному персонажу. Пальто тёмно-зелёного цвета, ворсинки которого напоминали лесную поросль; тёмно-зелёная велюровая шляпка в форме колокольчика, по-французски именуемая «клош», но без опоясывающей ленточки, — весь её наряд был окутан дымкой гармонии, свежей и опьяняющей. Я стоял рядом, и мне было не по себе: я был удивлён, почему другие её не замечают. Это была лесная фея, добрая, прекрасная и возвышенная, перенесённая чарами волшебника из Арденского леса и затерявшаяся среди обычных людей; принцесса, вернувшаяся к жизни благодаря кисти прерафаэлита. Я не мог отвести от неё глаз, по очереди смотря то на неё саму, то на её отражение в окне. На стекле напротив я мог увидеть её милое лицо; но, только повернувшись к ней, я мог по достоинству оценить её тёмные волосы, выбивавшиеся из-под шляпки и нежно спадающие по спине и плечам, алые губы на светлом личике, её дивный стан, её профиль. Спасибо зеркалам, спасибо Провидению, спасибо Божественной сущности всего, благодаря которым я её встретил, чтобы затем проститься!

Так что же, теперь я по-прежнему буду утверждать, что первым делом заметил книгу? Навряд ли...

XXII

Если вы когда-либо гуляли по Большому проспекту, двигаясь от залива вглубь Васильевского острова, то наверняка знаете, что не сможете выйти к Неве, не дойдя до 22-23-ей линии. Там, на углу, где очередной трамвай, завершив остановку, будет заворачивать налево, пересекая проспект, вы повернёте направо, приметив вдалеке бежевые цвета ледокола «Красин».

Длинные вереницы зданий, нагромождённых одно за другим, тянутся по всей длине улицы. Но если по левой стороне ещё можно увидеть что-то интересное, вследствие близости Горного института, то по правой уныло и однообразно возвышаются стены заводских помещений с мрачными решётками на окнах. Я шёл по правой стороне улицы и думал о том, как окружающий пейзаж влияет на скорость пешей ходьбы: скучные виды, бесконечно длинные фасады зданий по краям узких улочек невольно заставляют нас ускорить шаг, лишь бы побыстрей закончилось это наваждение, в то время как широкие просторы, напротив, располагают к прогулке неспешной и созерцательной. Так, однажды, я чуть было не прошёл мимо надписи на асфальте, выполненной жёлтым цветом. Рядом с надписью было нарисовано солнце, и меня заинтересовали слова; чтобы прочесть их, пришлось повернуться спиной к приблизившемуся ледоколу.

«Живи, пока жив»

— гласила надпись, где изображение солнца выступало в роли подписи.

Ободряющие, вдохновляющие слова. Кто же их написал? Всего лишь три слова, но, внезапно появившиеся из ниоткуда, они способны вселить надежду тем, кому её не хватает, и обрести хоть капельку веры на жизненном пути разочаровавшимся.

Чуть далее, через пару шагов, находилась следующая надпись:

«Взгляни на солнце».

Ледокол «Красин» пришвартован на углу набережной Лейтенанта Шмидта; у спуска к воде на фоне судна постоянно обнаруживаются желающие сфотографироваться. Солнце склоняется над противоположным берегом Невы, уходя вправо, и начинающаяся здесь гранитная набережная заливается светом. Рыбаки, не нашедшие более удачного места, ловят на несколько удочек сразу. Поставив удочки под наклоном и опустив их на гранитную ограду, они отошли от них и теперь бродят вдоль берега, оставив их на произвол судьбы и ожидая, что на них что-то клюнет.

Слева возвышается светлое здание Горного института, напоминающее древнегреческий храм. Двенадцать белоснежных дорических колонн, завершающихся портиком и треугольным фронтоном, образуют фасад здания. Широкая каменная лестница поднимается вверх, по окраинам которой установлены скульптуры на мифологические сюжеты. Проект здания института был разработан архитектором Воронихиным, который несколькими годами ранее создал знаменитые колоннады в Петергофе, названные в его честь. Порой рядом можно увидеть останавливающийся «первый» автобус, маршрут которого пролегает по набережной только в одну сторону; среди студентов института этот автобус – настоящая находка.

Прямо напротив института к Неве спускается лестница, уходящая в воду. Пара нижних её ступенек, покрытая илом, скрывается под водой, на стене сбоку прикреплён футшток – рейка с делениями для определения уровня воды. По обе стороны от спуска недавно были зачем-то посажены ёлочки.

Вскоре начинается двухуровневая набережная, и каменная ограда обрывается: верхняя часть набережной продолжается на уровне автомобильной дороги, отделённая зелёными насаждениями, а нижняя постепенно уходит к воде, где находится причал для судов. В течение года здесь можно увидеть не только корабли размером с ледокол «Красин», но и суда больших размеров, такие как круизные лайнеры. Я шёл по набережной у самой воды и видел, как поблизости проплывали утки. На асфальте красовался очередной стих, записанный в две строчки знакомыми жёлтыми буквами.

«Всё ради сегодня, есть только сегодня».

Работы по укреплению набережной начались только в середине девятнадцатого века. Береговая линия тогда проходила несколько в стороне от её нынешнего положения, но инженеры решили расширить берег вглубь Невы, тем самым обеспечив возможность подхода больших судов. В восьмидесятых годах прошлого века здесь был построен временный пассажирский терминал — дополнительный причал в отдалении от берега для особо крупных корабликов, круизных судов, который уже успел себя зарекомендовать и используется по сей день. От берега до причала проложен мостик. По весне какой-нибудь служащий терминала пытается оттолкнуть палкой заплывшие между причалом и берегом тростник и кипы мусора, пустив их по течению, но это не особо ему удаётся; не имея опоры, он рискует упасть прямо в воду.

Далее располагается музей - подводная лодка С-189. В 1990 году подводная лодка была исключена из состава Балтийского флота, а спустя девять лет затонула в Купеческой гавани в Кронштадте. Подняли её лишь в 2005 году средствами людей, неравнодушных к её участи, отдав ремонтировать в Канонерский судоремонтный завод. В 2007 году её привезли сюда, и до открытия музея в марте 2010-го рабочие восстанавливали внутренние интерьеры.

Время от времени у причала появляется фрегат «Мир» — трёхмачтовое парусное судно. Построенный в Польше в 1987 году, он регулярно участвует в парусных гонках. В солнечные дни мачты фрегата блестят, словно золото, а наряду с его белоснежным корпусом с синей полоской и золотистыми буквами, отражающими его название, парусник притягивает к себе восторженные взгляды прогуливающихся пешеходов, туристов и художников, которые, расположившись на берегу в ясную погоду, пытаются изобразить всё его великолепие.

Есть только сегодня… Откуда здесь всё-таки взялись эти призывы ценить настоящее, нынешнее мгновение? И почему именно здесь? Благодаря чьей инициативе набережная заговорила воодушевляющими фразами?

Я шёл вдоль берега, то и дело оборачиваясь, чтобы взглянуть на пейзаж. Нева, искривляясь, уходила влево, где вдалеке виднелись силуэты индустриальных зданий адмиралтейских верфей. Когда я, развернувшись, собирался идти дальше, у себя под ногами неожиданно обнаружил очередное послание.

«А ты бы хотел научиться ходить по небу?»

XXIII

На третий год работы у меня были все основания предполагать, что я уже научился перешагивать через пень с розетками, что торчал из пола прямо возле моего рабочего места; ранее я просто об него спотыкался. Это был пережиток прошлого, и розетками, установленными на нём, практически никогда не пользовались. Нижние ящики стола выдвигались всего на несколько сантиметров, упираясь в это препятствие, что доставляло массу неудобств; к тому же в силу его нелепого расположения об него спотыкались мои коллеги, с завидной регулярностью приходящие обсудить некоторые вопросы. Это всегда происходило неожиданно: иногда прощаясь, а порой во время беседы, когда отчаянно жестикулируя и пытаясь объять необъятное, кто-то забывался и обрушивался на стоящие неподалёку закруглённые угловые секции с разместившимися на них растениями, и без того неустойчивые.

Казалось, уж я-то наверняка должен был запомнить расположение опасного объекта во всех подробностях: и действительно, к тому времени я зачастую продвигался вдоль стола, не смотря под ноги, инстинктивно перешагивая в нужном месте. Но однажды второпях, перешагивая, я опустил ногу прямо на выпирающую из пня толстую двойную розетку; она отвалилась и упала на пол, мой ботинок слетел с ноги, а я почувствовал боль на правой ступне. Из деревянного пня торчали металлические искривлённые контакты, поодаль валялись винтики.

Первым делом я должен был предупредить начальника, но ему было не до этого. Тогда я обратился в отдел материально-технического обеспечения, где меня заверили, что передадут всю информацию электрику.

Чтобы не терять время зря, мы с коллегой решили заняться самодеятельностью, дабы сгладить последствия прошедшего урагана. Винтики были собраны и положены на полочку, на металлические контакты во избежание удара током была подвешена спавшая пластиковая розетка. Вскоре пришёл начальник. Он молча всё понял и категорически запретил пользоваться исходящим из пола электричеством, затем ушёл. А я лелеял идею оградить моё рабочее место полосатыми красными ленточками, увенчанными знаками «Не влезай, убьёт!».

Проходил день за днём; каждый день я звонил по телефону и напоминал, что мне требуется электрик. Как-то мне заявили, что электрик сейчас занят, он учится. В ходе следующих звонков было выяснено, что он не придёт, пока не закончит учёбу. В связи с этим у нас в кабинете уже пошли шутки насчёт того, как учится электрик: он сейчас в первом классе школы, но в недалёком будущем он всерьёз мечтает получить данную профессию и прийти к нам.

В один из дней коллега заявил, что собирается сходить в бухгалтерию, узнать, когда перечислят зарплату. Не хочу ли я пойти с ним? Я согласился; возможно, там знают, как можно ускорить процесс явления электрика народу.

Насчёт зарплаты сведений ещё не поступило, ответили они. И вообще, с какой стати мы тут ходим? «Это не справочная» — заявила одна из сотрудниц. И тут на арену вышел я:

— А вы не знаете, как вызвать электрика?

Серия взрывов смеха прокатилась по бухгалтерии. Одна женщина взялась мне помочь и обещала вызвать электрика по своим каналам. Она записала моё имя, фамилию и номер кабинета.

Прошло две недели. За дверью послышался скрежет стремянки, в кабинет постучались, и на пороге предстал электрик.

Это был отнюдь не школьник, это был мужчина, которому уже было не меньше пятидесяти. На нём была запылённая от работы одежда. Он прошёл со стремянкой вглубь кабинета.

— Ну что у вас тут?

— Вот, – показал я, словно этим было всё сказано.

Вместе с коллегой мы объяснили ситуацию: в принципе, эти розетки здесь не нужны вовсе, и пень желательно вообще спилить.

— Понятно, – ответил он, ушёл, и чуть позже вернулся с инструментами. Сначала он снял вторую двойную розетку по другую сторону пня, затем отвинтил механизмы самих розеток, и только потом принялся раскорчёвывать пень. На всё ушло не больше десяти минут, и я был рад, ведь теперь из пола торчал только оголённый провод.

— Теоретически, можно оставить и так, – сказал электрик. — Но если уборщица, дура этакая, попрётся сюда с мокрой шваброй, эх…

Дальнейшая работа заключалась в поиске источника тока; пришлось разобрать и отодвинуть стол; электрик не знал, от какой из множества розеток идёт ответвление.

— Самый простой вариант — коротнуть, – сказал он. — Конечно, у половины здания может отключиться электричество, но зато мы сразу узнаем…

Коротнуть он не решился, всё-таки столько людей работают. На следующий день, лёжа под столом, он стал разбирать розетки одну за другой, но разветвления так и не находил. Вскоре он полез разбирать розетки у моего коллеги, но и там поиски были бесплодны. Рукавом рубашки он утирал пот на лбу и ничего не мог понять. Затем поставил стремянку и стал забираться к потолку. Он приподнял и сдвинул в сторону пару панелей фальш-потолка, освещая фонариком темноту. То же самое он проделал над рабочим местом моего коллеги. Обнаружив какой-то неизвестный доселе провод, он задался целью узнать, что это такое; для этого он вышел со стремянкой из кабинета, и стал разбирать потолок в коридоре. Оттуда доносились звуки передвигаемой стремянки, стук её ножек о плитку на полу, грохот шагов взбиравшегося по лестнице электрика. Через четверть часа в кабинете погас свет, и я услышал голос из коридора: ну что?

— Свет погас.

— Ну, значит, это не то.

С каждой ошибкой проблема становилась всё более занимательной. Казалось, испробованы все возможные варианты, но обнаружить, откуда по известному проводу идёт ток, так и не удалось. Электрик поговорил с начальником, надеясь, что тот может знать кое-что интересное в плане обустройства здания, но и это не принесло ничего нового. Тогда электрик решил заглянуть в соседний кабинет, расположенный за нашей стеной, — авось, там что-нибудь накопает. Девушка, начальник другого отдела, также была не в курсе.

— За шкафами есть розетки, – начал было он…

Через минуту он вернулся.

— Придётся ломать стену, – произнёс он с уверенностью знатока своего дела.

Я представлял себе стенобитные орудия. Электрик вернулся с ножом.

Стена не была несущей, это была сплошь гипсокартонная конструкция. Помимо ножа, у электрика был с собой прибор, умеющий находить проводку в стене. Он провёл прибором вдоль оголённого провода по направлению к стене: на полу тот ещё издавал писклявые звуки, а у плинтуса терялся и умолкал. Подобным образом были проверены вскрытые розетки, возле которых прибор неизменно издавал звуки: был сделан вывод, что прибор работает правильно. Однако после этого началось нечто необъяснимое: прибор обезумел и перестал обнаруживать ток там, где он явно присутствует, и стал находить его там, где ему заблагорассудится, пусть даже в столешнице.

Наконец талантливый электрик отложил свой прибор в сторону, взял нож и стал резать стену как бы наугад; я увидел квадратное окошечко в никуда. Решение оказалось простым, но в то же время замысловатым: разветвление оказалось не рядом с розетками, как это обычно делается, а где-то между ними и полом, поэтому его так долго не могли найти.

— Халтурщики делали, – заключил он. Всё, что ему теперь оставалось – это только обрезать провод и закрыть дыру в стене. С меня же — выбросить мусор, что остался после крушения: деревяшки раскорчёванного пня, старые пластиковые розетки, которые сейчас уже не используются, и ненужные металлические штуковины.

В общем, всё закончилось хорошо, и я рискну предположить, что отныне больше никто не будет спотыкаться, по крайней мере, именно здесь…

XXIV

Я стоял на площадке посреди лестницы, спускающейся к воде напротив Горного института. День был не особо пасмурный, но и не солнечный: тёмные пятна облаков чередовались с участками морозного голубого неба. Нижние ступеньки лестницы постоянно заливало водой, а те, что были повыше, не высыхали от падающих на них брызг. Вода бурлила так сильно, что можно было подумать, она вот-вот закипит, и в одно мгновенье сметёт с лица земли всю эту набережную, все окрестные острова, и весь этот серый, безжизненный Петербург, погребя под грязной толщей зловонного болота все его существующие строения.

То, что происходило с нижней частью лестницы, напоминало отчасти водопад, а отчасти фонтан, но вместе с тем не являлось ни тем и ни другим. Волны на реке двигались не строго по направлению к берегу, а несколько под углом, и поэтому первыми попадали под удар ступеньки правой стороны лестницы. Массивная волна сначала упиралась в первую ступеньку, после этого её мгновенно подбрасывало вверх на следующую ступень, где она вновь спотыкалась о препятствие и под действием давления снизу оказывалась ещё на уровень выше. Громадные всплески брызг после каждого удара поднимались вверх и, распадаясь в воздухе, падали на верхние ступени; тем временем та же самая волна ударялась о те же нижние ступеньки, но охватывая уже другой участок лестницы, где она вновь совершала своё торжественное восхождение, чтобы, подобно фонтану, извергнуться мощным потоком, предстать во всём своём великолепии, и упасть замертво. Всё происходило непрерывно, за одной подобной волной почти сразу же накатывалась следующая, тогда как предыдущая, утихомирившись, как улитка, спокойно стекала с лестницы каскадом вроде тех, что встречаются в Петергофе. Однако, даже в такую непогоду можно было уловить периоды подъёма и спада. Иногда напряжение ослаблялось, и волны становились не такими грозными, как прежде; но впоследствии, через минуту, они снова превращались в огромные потоки лавы.

Так я простоял с четверть часа, и пошёл дальше…

XXV

Внимание, внимание! Веду прямой репортаж из движущейся электрички. Только что мы миновали предпоследнюю остановку, и теперь направляемся прямо к Финляндскому вокзалу. Посмотрите вокруг. Какое солнечное утро, не правда ли? Вот электричка заворачивает налево, и если бы вы сейчас, как и я, сидели в левой половине одного из первых вагонов лицом на северо-восток, то, заглянув в окно, вы бы непременно увидели хвостовые вагоны нашей электрички: сначала, как только поворот начинается, только один вагон, затем два, а когда процесс достигнет своей кульминации и все вагоны выстроятся по кривой линии, вы сможете увидеть все три последних вагона нашего поезда. Как это занимательно, сколько прелести в одном таком повороте! Но погодите, не очень-то увлекайтесь, ведь помимо всего прочего, на том же самом повороте у вас есть невероятная возможность постигнуть величие серо-зеленоватой башни BCC, оказавшейся, как нельзя кстати, чуть ли не в центре той окружности, чья дуга представлена действующими железнодорожными путями. Только благодаря этому повороту, к слову сказать, не очень-то и замысловатому, мы имеем счастье наблюдать это высотное здание в виде двух его смежных сторон — сначала одной, а затем другой. Как вам такое? Не впечатляет? Но это ещё далеко не всё, всего ведь и не расскажешь, — вы должны сами это понять и прочувствовать. Вы видели, где находится солнце? На небе, правильно, но я не об этом. Сначала оно располагалось слева от башни, затем башня его поглотила и мы оказались в тени, а после, обогнув здание, оно оказалось справа. Но и это, конечно, ещё не всё. Теперь, когда поворот уже позади, мы оказываемся вовлечёнными в невероятное действо бушующих контрастов света и тени. Пока мы движемся, окружающий городской пейзаж мелькает перед нашим взором, то скрывая солнце, то вновь показывая его нам, и немалую роль в этом светопредставлении играют клубы дума, вырывающиеся из фабричных труб, затеняя нашу звезду полупрозрачной вуалью. На окне вагона попеременно появляются и исчезают призрачные образы — отражения людей, находящихся в вагоне, их личные вещи: сумки, зонтики и прочая рухлядь. Проезжая по железнодорожному мосту (Господи, я же чуть не забыл упомянуть про мост!), мы слышим накатывающийся гул звуков от стука колёс о рельсы, отражённый зигзагообразной оградой моста и залетевший в наши распахнутые форточки.

Но вскоре машинист нажимает на кнопку, и по всем вагонам прокатывается одно и то же звуковое сообщение о том, что мы прибываем на конечную станцию. Пассажиры потихоньку поднимаются со своих мест. Пора на выход.

XXVI

Пока рыбак разбирался с одной из удочек, поплавок другой постепенно относило бурным течением.

Дело происходило на берегу маленькой бухты у озера, в один из тех дней, когда ветра вроде бы и нет, да и погода ясная, а во́ды озера нет-нет, да и разбушевались, разбиваясь с пеной и пузырьками о нагромождённые на берегу развалины железобетонных плит. Леску с поплавком накрывало волнами, перебрасывало через камни, и вскоре она окончательно запуталась, дёргаясь из стороны в сторону; рыбак этого не замечал и был поглощён разбирательствами со второй удочкой.

Но пришло время, и мужчина, наконец, вспомнил — возможно, ему показалось, что клюёт, или он просто решил закинуть её получше. И вот тут-то и начались попытки вытащить её из воды.

Сначала он просто тянул. Леска была частично скрыта под водной толщей, и среди постоянно налетающих волн можно было уловить лишь смутные её очертания. Она пролегала промеж бетонных глыб с торчащими из них железными прутьями и крючками, огибая то один, то другой камень, далее ползла поперёк вытянутых руин железобетонных балок, а затем спадала в пропасть, в метре после которой откуда-то выпрыгивал красочный поплавок. Усилия рыбака здесь были безуспешны: леска только натягивалась, и то лишь наполовину; другая её часть безмятежно распласталась, расслабленная и обессиленная среди бури. Мужчина крутил удочку вправо и влево, поднимая кверху, но чем больше он отводил удочку, тем сильнее она сопротивлялась, показывая свой изгиб. Со стороны казалось, будто он поймал акулу на побережье, которая никак не хотела быть пойманной, а отойдя ещё дальше, его действия превращались в движения человека, исполняющего немой танец, где удочка — неотъемлемая часть доблестной экипировки. Между тем, он действовал вполне логично, особенно когда решил воспользоваться удочкой номер два.

С её помощью он цеплял первую, пытаясь распрямить доступную часть лески. Вскоре выяснилось, что она для этого мало пригодна, так как запуталась сама. Главное в этом деле — не суетиться, иначе сделаешь только хуже; но рыбак никуда и не торопился. Похоже, он готов был разматывать её целыми днями напролёт, зажав удочку под мышкой; до того он был нетороплив и спокоен там, где человек неуравновешенный уже давно бы плюнул на всё и сам утопился.

Солнце над озером отражалось в линиях волн и слепило глаза снизу, а от этого не мог спасти ни один головной убор. Люди на берегу располагались кто как: кто-то вдалеке также ловил рыбу, кто-то просто присел на камень, а кто-то стоял у воды, с величием расставив ноги и подняв голову кверху. На рыбака никто не обращал внимания.

Он продолжал орудовать двумя удочками, пытаясь вытащить одной другую, при этом одна леска была натянута до предела, а другая завивалась, как телефонный шнур. Теперь, поднимая кверху скрещенные удочки, становилось понятно, возле какой глыбы зацепилась леска. Положение осложнялось тем, что это произошло под водой на участке с водорослями.

Мужчина решился подойти поближе, и ему пришлось встать на косую плиту, уходящую в воду. Стоять на ней было крайне неудобно, работать удочками тем более, а в мутной воде он по-прежнему ничего не видел. Минут через пять он сдался, положил удочки, и стал снимать штаны.

В воде следовало ступать с особой осторожностью. Он придерживался за одни глыбы и перешагивал через другие, пытаясь удержать равновесие; сам того не ведая, он изображал первые шаги по луне Нила Армстронга.

Леска огибала глыбу, зацепившись под водой за выпирающий из неё железный крюк. Рыбак склонялся над препятствием, волны с верхушками покачивающихся водорослей обдавали его взбаламученной жидкостью. Он понял, что леска не просто зацепилась, а обмоталась вокруг крючка несколько раз кряду, после чего принялся разматывать её. Чуть позже оказалось, в какую сторону не раскручивай, она наматывается ещё больше. Пожалуй, следовало подойти к вопросу более изобретательно.

Мужчина стал цеплять леску с обоих концов, то вместе, то поочерёдно, порой слегка натягивая и вновь распуская, перебрасывал концы одной и той же лески друг через друга, и недоумевал, как мог образоваться подобный узел; удочки на берегу, слегка покачиваясь, постепенно съезжали в воду.

Наверное, в самом деле, проще было порвать эту леску, но рыбак всё-таки сумел её распутать и вытащил удочку из воды целой и невредимой.

Да, и это было знаменательное событие…

XXVII

В 128-ой автобус я зашёл сумбурно, неожиданно. Я вполне мог пройти пешком, но раз уж он оказался неподалёку и ему со мной по пути, то почему бы не прокатиться?

Зайдя в средние двери, я встал у окна напротив. Кондуктора в автобусе не оказалось, оплата водителю при выходе через переднюю дверь. Так как мне следовало проехать всего две остановки, я решил подготовиться и достать проездной заранее, тем более что он находился во внутреннем кармане куртки, которую я, по стечению обстоятельств, снял и запихал в сумку несколькими минутами ранее, ведь на улице было, мягко говоря, жарковато.

Я старался достать куртку из сумки как можно аккуратнее, ведь в правом кармане у меня находились монеты банка России. Куртка немного помялась, но, несмотря на это, я достаточно быстро определил, где у неё воротник, и с какой же стороны в таком случае должен находиться правый карман, но тут несколько монет со звоном высыпались на пол. Дабы предотвратить продолжение этого инцидента, в целях безопасности я наклонил куртку влево, а затем с невозмутимым спокойствием резко развернул её: теперь из куртки посыпался целый водопад серебряных монет, который постепенно заполнял просторный салон автобуса. Сзади послышалось сдавленное женское хихиканье. Я переложил проездной в карман рубашки и принялся собирать монеты, не преминув подметить, что кто-то собрался мне помочь и собирает монеты посреди прохода между сиденьями. К счастью, большую часть мелочи я успел сегодня потратить, а потому монеты на полу попадались самые мелкие. Кроме них, из кармана, оказывается, выпал кубик.

Собрав горсть монет со своей территории, я высыпал содержимое обратно в карман куртки, а затем, наконец, посмотрел направо. Девушка, помогавшая мне, протянула руку и отдала мне собранное; я сказал спасибо, и наши взгляды на секунду остановились друг на друге. Она вышла из автобуса. Не успел я положить эти монеты, как тут же рядом оказался юноша, который по пути также что-то откопал:

— Вот, держите.

— Спасибо.

Прямо-таки поразительно, какие у меня неистощимые запасы. А какие все вежливые…

Я застегнул карман куртки на молнию, сложил её, запихал обратно в сумку, и пошёл к выходу. Две остановки миновали совсем незаметно…

XXVIII

На протяжении двух месяцев я ничего не мог сделать. Я просто наблюдал за ней по утрам, когда мы ехали в электричке, и непрестанно думал о ней. Она необыкновенная. Не знаю, что со мной приключилось, ведь мы ездили в одной электричке далеко не первый год, но по-настоящему я открыл её лишь этим летом. Мне хотелось присесть рядом с ней, обнять её, погладить её светлые волосы. По окончании первого месяца я заболел окончательно.

На вид она казалась значительно старше меня. Но разве это имеет какое-либо значение? Пожалуй, это повлияло на меня лишь в том смысле, что только усугубило мои волнения. Я обдумал несколько сценариев возможного развития событий, сотни раз прокручивая их у себя в голове, но так и не остановился ни на одном из вариантов действия. Мне нужен был некий знак, который бы вселил в меня некоторую долю уверенности.

И вот, в конце августа я всё-таки нашёл — не знак, но «лазейку», которая помогла бы к ней подступиться практически без особых усилий.

Каждое утро, если она не опаздывала на работу вследствие позднего прибытия электрички, при входе в вестибюль метрополитена она брала распространяемую там газету «Метро». Мой план был прост: оказаться в метро раньше её, взять газету, затем подождать её и отдать ей газету собственноручно, из рук в руки. Эта идея не требовала серьёзного обмозгования, и я был рад, что вскоре наконец-таки наступит хоть какая-то, но определённость. Наверняка она уже давно обо всём догадывается, и поймёт всё без слов. В самом неблагоприятном случае это можно было обратить в иное, совершенно безобидное русло — как-никак, это всего лишь газета, и вы же понимаете, в этом нет ничего такого...

Наступила среда, середина недели. Когда я зашёл в вестибюль метро и взял газету, только тогда ощутил проваливающуюся почву под ногами.

«Это всего лишь газета...»

Мимо один за другим проходили люди, путаясь друг у друга под ногами, то останавливаясь, то разворачиваясь и уходя. Мне повезло, в вестибюле не было столпотворения, и я мог не опасаться, что упущу и не замечу её. Тем не менее, я жутко боялся этого, ведь это ставило под угрозу весь мой план. Я ждал, и казалось, время остановилось, и она уже не появится никогда.

Сегодня, зайдя в метро, она сразу пошла прямо к турникетам; я подошёл к ней и протянул газету.

Она удивилась, взглянула на меня смущённым взглядом и опустила глаза. Несомненно, она узнала меня. Какая она красивая! Её печальные глаза, черты лица, выражавшие неимоверную грусть. Я не собирался ничего говорить, мой взгляд должен был сказать всё гораздо красноречивее. Пока она смотрела на газету, соображая, что к чему, я любовался её естественной прелестью, той красотой и очарованием, именуемой японцами ваби-саби. Осознавая мимолётность происходящего, я пытался воспринять и концентрировать в себе сиюминутное мгновение, запомнить каждую деталь, прочувствовать тот момент единения, когда газета, столь обычная и непримечательная, стала символом, одновременно соединяющим и разделяющим нас.

«Всего лишь газета, я видел, вы её читаете...»

С того момента, как я предстал перед ней, прошло изрядное количество времени, гораздо больше, нежели я предполагал. Сколько секунд? Не знаю. Создавалось впечатление, словно я нарушил привычный ход вещей, сделал что-то из ряда вон выходящее, и теперь должен поплатиться за это. А если она ни о чём даже не догадывалась, и вовсе не знает о том, что я уже не первый месяц...

«Теперь вы видите?»

Наконец она взяла газету, сказала еле слышное застенчивое «спасибо», которое я уловил только благодаря движениям её губ и промелькнувшим в воздухе гласным звукам, а затем пошла дальше, через турникет к эскалатору. На лице её промелькнула улыбка…

XXIX

В то время, как наш автобус колесил по улицам Васильевского острова, из кабины водителя стала доноситься таинственная мелодия.

Было зимнее утро, за окном потихоньку падал свежий снег, и эта музыка, передававшаяся по радио и частично терявшаяся среди людских разговоров, неведомым образом затягивала в водоворот происходящих событий. В мелодии было что-то знакомое, близкое, но вместе с тем настолько далёкое, что уже невозможно было припомнить, в какой жизни слышал её прежде, и оттого она невольно навевала смутные воспоминания.

Играли струнные. Автобус поворачивал, картинка за окном менялась, и перед взором оказывались заметаемые снегом балконы, одиноко стоящие деревья, магазинные вывески. Переводя взгляд с улицы на пассажиров, я припоминал фрагменты событий, произошедших в этом автобусе на протяжении последних лет: чьи-то шерстяные рукавички, разговор о постиранном халате. Протяжное звучание скрипок то меланхолически опускалось, то возносилось вверх, после чего следующий фрагмент мелодии опускался на пару ступеней вниз, напоминая особенность музыкального стиля Вивальди.

Вступила виолончель, и теперь мелодия исполнялась на октаву ниже. Я огляделся по сторонам, удивляясь тому, что люди не слышат того, что слышу я; обернулся и осмотрел другую половину автобуса, безуспешно пытаясь угадать, если ли среди пассажиров ещё хоть кто-нибудь, кто слышит эту божественную музыку, чудом ворвавшуюся в наш автобус и играющую лишь для того, кто способен услышать её и воспринять. Она говорила о печали, разочаровании, и помимо этого — о надежде, повествуя о жизни горькой, печальной, разбавляя её сладкой грустью, светлой радостью и возвышенными страданиями.

Наш автобус продолжал своё движение по Гаванской улице, и вскоре музыку подхватил весь оркестр. Мелодия, на первый взгляд простая, не дала повода заскучать; она струилась нескончаемым потоком, непрерывно развиваясь и неудержимо двигаясь всё дальше и дальше, как и наш автобус, что неминуемо направлялся к Большому проспекту. Благодаря звенящему forte и звучащим фанфарам мелодия превратилась в гимн бесценной человеческой жизни, быстрой и скоротечной, утверждая высокие идеалы и облагораживая преходящее.

Из автобуса я вышел как раз после окончания музыки, а её название я узнал только спустя полгода. Эта мелодия — «Я буду ждать тебя» французского композитора Мишеля Леграна из фильма «Шербурские зонтики»…

XXX

В начале июля во всех автобусах маршрута 82 были развешены объявления об изменениях в его работе. С 10-го числа автобус будет следовать от проспекта Энергетиков до станции Пискарёвка напрямую, через Екатерининский проспект. Схема движения прилагается. Счастливого пути!

Когда изменения вступили в силу, жители района почему-то оказались к ним не готовы. Скольких людей, ожидавших автобуса на привычных остановках, постигло недоумение и разочарование; после они в срочном порядке стали искать иные способы передвижения. Но хуже всего пришлось тем, кого неприятная новость застигла прямо в автобусе. Для них это было тяжёлым ударом, они воспринимали её как измену, как личное оскорбление, плевок в душу. В панике от того, что «их увозят, как козлят», пассажиры дёргали двери, нажимали на кнопки экстренных остановок, бросались с кулаками на стенку кабины, умоляя водителя остановиться.

— Душегуб проклятый! Куда ты нас везёшь?

— Не лезьте к водителю! – продолжала кондуктор, — Я на каждой остановке предупреждала, как мы едем, все связки надорвала!

— А мы не слышали!..

— Повсюду висят объявления!

— А мы думали, это реклама…

Кондукторы в один миг стали объектом презрения и всеобъёмлющей ярости. Никто не желал понять и принять нововведения.

— Объясните, какой смысл?

— Для удобства пассажиров.

— До Пискарёвки едут два человека, на Бестужевскую и Замшина человек двадцать!

— Недавно открылась Боткинская больница. Предполагается, все едут туда.

— Вы намекаете, нам пора лечиться?!

В комитет по транспорту хлынули потоки жалоб от разных слоёв населения. Проанализировав сотни обращений, руководство согласилось вернуть маршрут в прежнее русло, но, дабы не рубить сплеча, отложили принятие решения до августа, а затем, так и быть, до сентября, пока пыль не уляжется. И пока не кончилось лето, каждый новый рейс открывал очередных пассажиров — и знать не знавших и ведать не ведавших.

Пришёл сентябрь, затем и октябрь. Хорошее у нас откладывается охотнее, чем плохое, однако досадный инцидент ещё долго отдавался по округе переливающимся эхом.

В дождливый вечер я забежал в первый попавшийся автобус. Кондуктора не было. Тишину прорезал громкий женский голос, объявивший название следующей остановки. В центре автобуса, рядом с валидатором, стояла девочка лет восьми в ярко-розовой куртке. Я не мог не подыграть ей и предъявил проездной. Держалась она на удивление серьёзно; на лице не промелькнуло и тени улыбки. Высоко поднятый подбородок, пронзительный взгляд, уверенная осанка выдавали человека властного, непоколебимого.

— Следующая остановка — проспект Энергетиков, 72!..

Она подошла к делу основательно и выработала манеру произнесения фраз в стиле дикторов прошлого века, с той лишь разницей, что говорить ей приходилось значительно громче. Обладая безупречной памятью, она заучила наизусть все остановки, и пассажиры могли не волноваться. Слепые пенсионеры без сомнений величали её кондуктором. Между тем, для неё это не было игрой, а если и так, то она жила своей ролью. Она являла собой идеальный образ блюстителя закона — честного, ответственного, благородного. Даже отсутствие кондукторской униформы не только не умаляло её достоинств, а напротив, превозносило её индивидуальность.

— Следующая остановка – больница имени Боткина!.. – торжественно и величаво преподнесла девочка. — А потом конечная – Пискарёвка, — добавила она, выскочив из автобуса на середине пути.

Так она ушла, даже не подозревая о том, какую совершила ошибку. В последний раз она каталась здесь летом, так и запомнила остановки, но не знала, что с той поры схему изменили снова.

Пассажиры, очнувшись ото сна, уставились друг на друга. А что за маршрут? И куда мы едем? С десятого июля едем прямо. Да нет же, с первого сентября мы едем по-старому! А вдруг опять изменили? Спросим у кондуктора, она ведь ясно сказала… Кстати, где она? Сбежала? Ах, это был не кондуктор… Давайте не будем усложнять жизнь...

— Ничего вы не понимаете! – буркнул какой-то мужчина. — Видите? – и он указал на видеокамеру в потолке. — Это поведенческий эксперимент. Над нами ставят опыты!..

XXXI

В ожидании небезызвестной шестичасовой электрички я уже который день подряд медленно прогуливался по территории Финляндского вокзала, пока не наткнулся на двух девушек-близнецов.

Наблюдать за ними было одно удовольствие.

Начну с того, что посреди центрального зала располагается ныне бездействующая лестница на второй этаж; так вот, при входе на вокзал они огибали эту лестницу с двух сторон — одна слева, другая справа, впоследствии вновь объединяясь уже напротив электронного табло, где они и проводили большую часть времени. Стояли они на некотором расстоянии друг от друга, и расстояние это могло варьироваться от двух шагов до четырёх метров. Обе были худенькие, высокого роста, с русыми волосами, заплетёнными в длинную косу; на них были тёмные брюки и чёрные пальто, у обоих на спине висел рюкзак. Сей предмет до некоторого момента был моей единственной зацепкой, благодаря которой я их мог различать: у одной рюкзак был под цвет всего остального, также чёрный, у другой же, напротив, рюкзак был белым, выделяясь светлым пятном на фоне остального её одеяния.

Наблюдать за ними я мог разве что со спины, или чуть сбоку, немного в профиль, но и этого было более чем достаточно. Некоторое время они просто стояли, подняв голову вверх к табло или слегка её опустив; затем, не сговариваясь, спускали рюкзак с плеч, расстегивали молнии, и доставали оттуда каждая по пирожку. Порой вместо пирожка у кого-то обнаруживалась шоколадка, иной раз – и то, и другое, а иногда они просто утоляли жажду бутылками минеральной воды, которые подчас оказывались уже наполовину пустыми, так что кому-то из них приходилось запрокидывать голову вместе с бутылкой высоко вверх, чтобы вдоволь насладиться последними каплями животворящей влаги.

Трапеза обычно протекала степенно и размеренно, никто никуда не торопился, и пирожок они откусывали сразу и помногу, да и жевали со всей основательностью. Их взгляды то опускались, то вновь поднимались к табло с расписанием, и если они и озирались по сторонам, не переставая жевать, то случалось это крайне редко и без всякого умысла, а так – просто от скуки.

И вот — о новость — когда на табло появляется информация об электричке на Выборг, близняшки, обменявшись многозначительными взглядами, молча понимают друг друга и потихоньку направляются к турникетам. Иногда, замешкавшись, девушка с белым рюкзаком останавливается, снимает его, и в течение минуты не может найти билет, бесконечно застёгивая и расстегивая разные отделения рюкзака; её близняшка вскоре как будто чувствует, что сестра отстаёт, оборачивается, смотрит на неё, в конце концов не выдерживает и идёт обратно к ней, тогда как первая внезапно заканчивает свои манипуляции и продолжает путь к турникетам; сестра-близнец снова идёт вперёд, успокоившись, но, не дойдя до турникетов, вновь оборачивается, и не зря: её близняшка с белым рюкзаком опять остановилась и копошится, только на сей раз пытаясь запихнуть что-то в карман пальто. Кажется, этому не будет конца, но всё имеет свойство когда-нибудь заканчиваться, так что через минуту-две они продолжают путь к поезду.

Однажды я вышел на улицу вслед за ними и заметил их около пятого пути, тогда как электричка на Выборг должна отправляться со второго. Что же они там делают? Ответ прост: кормят голубей. Подумать только, их электричка отправляется через десять минут, им бы поскорее места занять, а они спокойно встали и подкармливают стаю голубей остатками своих пирожков.

Оказалось, это их обычное развлечение. Я следил за ними несколько дней подряд, и всё то, что я видел, глубоко поразило меня своей наивной простотой, непринуждённостью, и воодушевлением. Сперва близняшки по очереди кидали крошки голубям на асфальт. Птицы сбегались, слетались, пытались отобрать для себя кусок побольше. С каждой новой порцией голуби становились всё смелее, и стали обступать девушек со всех сторон, а через минуту они уже кружили над их головами. Близняшки были не против. Голубь садился на вытянутую руку одной из них, и никак не хотел улетать; обе смеялись над этим, и им было до того радостно, что они, казалось, обо всём забывали. Порой одна из близняшек подходила к голубю, сидящему на ограде вблизи зелёной лужайки, и кормила его с рук: тому ужасно нравилось, да и что ему было делать, он принимал эти подачки как должное; да и девушку это изрядно веселило, особенно когда голубь открывал клюв и терпеливо ждал, когда она сама в него что-нибудь положит. Так, по нескольку дней за неделю они устраивали на краю платформы настоящий праздник, взбудораживая доселе скучное течение жизни, и это было необычайное зрелище. Нечасто в нашем мире встретишь настолько живых людей, которые умеют радоваться малейшим вещам; большинство омертвело и уже не способно ни чувствовать, ни воспринимать. Глядя на этих близняшек, таких светлых, добрых и жизнерадостных, понимаешь, что в жизни не всё ещё потеряно, что в мире всё-таки существуют такие люди, люди в высшем смысле этого слова, для которых ничто человеческое не только не чуждо, но и является неотъемлемым качеством их разумного существования; люди, благодаря которым вновь открываешь для себя давно забытые понятия духовности, добродетели и нравственности.

В один из вечеров одна из сестёр закончила кормить голубей раньше другой, и уже пошла по направлению к поезду, тогда как вторая (как вы думаете?) — та, что с белым рюкзаком — ещё продолжала кидать им крошки. Пройдя пару метров, близняшка остановилась, и стала ждать медлительную сестру. Издалека это напоминало беспроигрышную комедию положений, главные роли в которой исполняли выдающиеся комики немого кинематографа. Девушка стала в позу, выставила одну ногу вперёд и пристально смотрела на сестру, которая в пятнадцати метрах от неё со всей серьёзностью и сосредоточением управлялась с голубями. Та доставала из полиэтиленового пакета крошки и разбрасывала их в разных направлениях, причём эти направления она меняла раз в минуту; рюкзак у неё был полуспущен и висел на локте. Возникала пауза, и можно было подумать, что крошки кончились, как вдруг, неведомым образом они сами отыскивались посреди пустого пакета, и она продолжала их рассыпать направо и налево. Иногда она вспоминала про рюкзак, и хорошенько порывшись, ей удавалось найти и другие пакеты с крошками, оставленные и забытые с предыдущего раза. Её сестра готова была уже провалиться сквозь землю от бесконечного ожидания — но вот, наконец, девушка оканчивает кормёжку, и спешит убрать все опустевшие пакеты в белый рюкзак. Так проходит ещё минута. Она застёгивает портфель и начинает путь к электричке, и девушка с чёрным рюкзаком возобновляет движение в надежде, что её догонят. Стоит ли говорить, что её не догнали, более того, обнаружилось, что пустой полиэтиленовый пакет не пристало нести в рюкзаке, на что существует карман пальто.

…С наступлением холодов близняшки надели шапки. Та, что в белом рюкзаке, выбрала себе чёрную шапку, другая — белую с изображенными на ней оленями. Различия в их одежде стали ещё более ощутимыми, но для меня это было уже не так важно — теперь, когда я научился различать их по поведению…

XXXII

Оказывается, и в наше время случается увидеть добрые дела.

Купаясь вблизи маленького пляжа, девочки не уследили за своим зелёным надувным кругом, и он постепенно стал уплывать по течению. Когда они опомнились, было уже поздно: он уплыл так далеко, что его уже не достанешь. Девочки пробежали вдоль берега и остановились у пристани. Круг уже затянуло в фарватер, где он плыл на фоне крепости Орешек.

— Видишь, зелёное пятно? Туда уплыл.

На пляже в этот ясный солнечный вечер было довольно много народу, как и на самом озере – любителей порыбачить. Обычные лодки, резиновые лодки с мотором, катера — вся поверхность озера была усеяна расплывчатыми фигурами. По дорожке, идущей вдоль бухты, прогуливались мамы с детьми, женщины с маленькими собачками. О надувном круге уже все успели забыть, как вдруг на горизонте показалась приближающаяся серая моторная лодка, на которой широким мазком вырисовывалась случайно поставленная салатовая клякса. Через некоторое время я смог различить уже знакомый надувной круг. По пути у лодки пару раз заглох мотор, и её разворачивало в сторону, но, несмотря ни на что, спустя две минуты моряки смогли добраться до бухты.

— Здесь кто-то круг потерял. Положите на берег.

Люди поймали брошенный им круг и положили на бетонные развалины, нагромождённые на берегу. Вскоре за кругом прибежали девочки.

— Спасибо! – крикнули они вслед уплывающей лодке, но их слова не успели коснуться спасителей; звуки растаяли в воздухе, разложившись на гармоники, и их в одно мгновение развеяло по ветру…

XXXIII

При входе в вагон из тамбура электрички невольно можно столкнуться с таким любопытным предметом, как входные двери. Теоретически, они имеют свойство открываться, разъезжаясь в разные стороны, и в большинстве случаев оно, конечно, так и есть, но стоит кой-кому замешкаться, и они, вопреки всему, застрянут в самом неприглядном положении. Например, как сейчас, когда одна из створок не хочет открываться напрочь. При ближайшем рассмотрении этого можно и не заметить, но отойдя на некоторое расстояние и взглянув на двери с чуть более удобной позиции, перед нами предстанет вся курьёзность возникшей ситуации: застрявшая створка слетела со своего нормального положения и накренилась под углом, образуя со второй закрытой створкой пространство в форме острого треугольника. «Как же так? Разве такое возможно?» — спросят некоторые, удивляясь техническому устройству раздвижных дверей. Теоретически, отвечаю я, конечно, нет, но в жизни случается и не такое. И пока одни пассажиры косо поглядывают на эту покосившуюся дверную створку, обходя её стороной, на сцену выходит некто, до сих пор ничего не заметивший, тем самым разрядив атмосферу неопределённости своим эффектным появлением. Резко дёрнув за дверную ручку, он отводит, казалось бы, навек застрявшую створку и уходит, так и не приметив ничего необычного, а створка, отныне раскрытая, красуется перед нами своим очередным наклоном уже в противоположную сторону.

В новых моделях поездов, славящихся своими мягкими сиденьями со встроенным подогревом, раздвижные двери в салоне вагона были настроены и отлажены ещё при производстве. По плану, они должны были раздвигаться плавно и легко, реагировать на каждое человеческое прикосновение, дабы любой пассажир, независимо от пола и возраста, мог запросто их открыть и закрыть без какого-либо ущерба как для себя, так и для самого предмета использования, да и выглядеть новые двери, в отличие от своих предшественников, должны более воздушно, вследствие чего было решено использовать в них стёкла не прямоугольные, а в форме трапеций, визуально облегчая интерьер, уже без того изрядно отяжелённый массивными сиденьями. Плоды подобных устремлений не заставили себя ждать, и отныне каждый пассажир может воочию насладиться множественными проявлениями легендарного инженерного духа. Двери теперь двигаются так нежно и упруго, что от них и уходить не хочется. Распахнув одну из створок до упора, я отпускаю дверную ручку и смотрю, как она постепенно возвращается в исходное положение, и, чуть ускоряясь, закрывается, подталкивая при этом вторую створку; второй створке не хватает скорости до полного своего открытия, и я помогаю ей — она также уходит до упора, а затем, как и первая, стремится вернуться в своё закрытое положение, и подталкивает первую, с первой створкой я проделываю то же самое, что со второй, и так можно играть до бесконечности — створки неминуемо будут подталкивать друг дружку, главное, помогать им в этом, иначе затухающие гармонические колебания...

Но я не об этом, и покуда прогресс окончательно так и не заменил вездесущее старьё, непременно стоит упомянуть и про положительные свойства дверей «заедающих».

На одной из вечерних электричек зачастую выходило так, что я ехал в одном вагоне с девушкой, которую я про себя назвал «чёрненькой» из-за цвета её волос. Иногда она садилась напротив меня, и я был бы не я, если б хоть чуточку не понаблюдал за ней. Она выглядела довольно горделивой, особенно проходя со своей царственной походкой по улице или вагону, но как только она заглядывала в телефон и погружалась в какую-то интересную игру, она преображалась, становилась гораздо милее и проще, а уж если игра не позволяла ей выиграть несколько раз кряду, она с выражением крайней досады на лице трясла телефоном, словно маленький ребёнок, впадающий в истерику, когда ему не удаются самые элементарные вещи.

Однажды, когда я шёл по платформе вокзала к своему излюбленному вагону, я заметил её — она шла передо мной — в этот раз на ней был серенький деловой пиджак, и чёрные очки под цвет волос, отчего я сразу её и не узнал. В вагон мы зашли практически одновременно, сначала она, а следом я.

...У раздвижных дверей она положила руку на дальнюю створку: дёрнула один раз, другой, третий, после чего бросила эту затею и резко умудрилась положить свою левую руку на дверную ручку второй створки, ближайшей ко мне, как раз в тот момент, когда я тянулся к той же самой дверной ручке. Так получилось, что свою левую руку я внезапно для нас обоих опустил на её руку, и наши руки соприкоснулись, и мы раскрыли дверь вместе. Императрице, конечно, не подобает обращать внимание на подобные пустяки: она высвободила руку, и пока я держал створку распахнутой, первая вошла в пока что пустующий салон вагона, а я поплёлся сзади, стараясь по крайней мере сегодня не заглядывать ей в глаза...

XXXIV

Поздний осенний вечер. Безлюдная улица. Кое-где оранжевым светом горят тусклые фонари. На другой стороне улицы сидят две кошки, неподвижно смотря на дорогу, позади них потихоньку прогуливается котёнок.

Что здесь делают эти кошки? Почему они такие серьёзные? Чего они ждут? Над чем скорбят?

Я замедлил шаг. Происходящее воспринималось как нечто нереальное, иллюзорное, окружённое ореолом мистического и таинственного.

Еле слышно я ступил на первую полосу пешеходного перехода. Одна из кошек встала и пошла мне навстречу. «Мяу» — произнесла она и свернула к лежачему полицейскому. Там она повернула голову ко мне и, подняв лапу, указала на лежащий предмет. Я подошёл ближе. Другая кошка обошла меня слева и также встала неподалёку.

В темноте на дороге валялась уже бледная, мёртвая лягушка; она лежала на спине, а её лапы смотрели вверх. Кошка указывала мне на неё, словно надеясь, что я смогу её воскресить; она дотрагивалась до лягушки своей лапой, и окоченевшее серое тельце от когтистых прикосновений лишь слегка подпрыгивало на холодном асфальте.

Я прошёл мимо и обернулся; одна из кошек с упрёком глядела мне вслед. И пока я уходил оттуда, меня проводил по тротуару котёнок, пробежав рядом со мной несколько шагов, мяукнув напоследок и уйдя прочь…

XXXV

Не так давно на Садовой возобновилось трамвайное движение, и я пристрастился во время своих прогулок заканчивать свой излюбленный маршрут проездом на местном трамвайчике номер три. После пяти лет здешнего затишья, когда трамваи не ходили вовсе, их запустили вновь, и притом трамваи не простые, а самые что ни на есть новые и современные. Изготовленные по последнему слову техники, состоящие из трёх секций, разделённых резиновым соединением для прохождения поворотов, они имеют по две кабины с каждой стороны, и потому не нуждаются в разворотном кольце: водитель может запросто перейти по салону трамвая из одной кабины в другую, затем перестроиться по железнодорожной стрелке на другой путь и продолжать движение в обратном направлении. Благодаря своей особенности такой тип трамвая получил название «челночный»; ко всему прочему, двери у такого трамвая расположены по обе стороны движения. Дизайн трамвая выполнен в современном стиле, во многом напоминая зарекомендовавшие себя европейские образцы.

На трамвай я по обыкновению садился на остановке, расположенной между Никольским переулком и Большой Подьяческой улицей. При входе в салон буквально с первых шагов ощущаешь то своеобразие, которое отличает такой трамвай от уже знакомых представителей данного вида транспорта. Атмосфера тепла и уюта, во многом свойственная лишь для домашнего очага, изящные полукруглые формы деталей интерьера, такие как изогнутые полукругом поручни на створках дверей или же контуры полупрозрачных пластиковых стекол, отделяющих зоны возле дверей и слегка затеняющих пространство вслед за ними, — всё это неумолимо оставляет положительное впечатление, как будто ты соприкоснулся с изысканной редкостью. Движется трамвай плавно и бесшумно, словно не едет, а скользит, потому можно целиком и полностью сосредоточиться на видах снаружи и изнутри. Пересекая Большую Подьяческую, в образовавшемся просвете можно увидеть купол Исаакиевского собора, тогда как на следующем пересечении — с Вознесенским проспектом — по сторонам наоборот, лучше не смотреть и держаться за поручни, ведь именно в этом месте трамвайные пути вдруг искривляются, делая крайне неожиданный поворот.

На первый взгляд может показаться, что все эти трамваи полностью идентичны, но лишь побывав в нескольких из них, можно сделать вывод о том, что модели новых трамваев всё же несколько различаются между собой. Так, в одной модели трамвая сиденья самой средней секции расположены по обе стороны прохода, как в поезде метро, в другой же модели они установлены согласно своему привычному расположению.

Во время одной из своих поездок неподалёку от Сенной площади я услышал звонок нашего трамвая. Перед ним то и дело оказывались машины, обгоняя его и не давая проехать. Трамвайный звон звучал громко и благородно, протяжно, но никак не пронзительно. Даже внутри салона исторический трамвайный звон рисовал радужные перспективы, ведь с таким музыкальным звоном не в силах выдержать схватку ни один гудок.

— Поехали, друзья мои! – закричал видавший виды водитель трамвая. И вот уже большинство машин разъехалось, светофор загорелся зелёным, когда одна машина вновь преградила трамваю путь, пытаясь свернуть на другую улицу. И снова раздался неумолчный звон, заполняющий всё вокруг, отдаваясь в стенах домов и разлетаясь далеко по дороге.

— Ноль эмоций! Ноль эмоций! Уже тыщу раз можно было проехать! Бестолочи автомобильные...

Наконец всё стихло, и на пару секунд в салоне трамвая воцарилась шокирующая тишина...

XXXVI

Контролёршу в поезде звали Оксаной. Она была прелестна в своей пунктуальной забывчивости, в ней сочетались строгость и доброта, приятно поражала ровность её характера. Впервые я всерьёз присмотрелся к ней, когда она заявила, что у меня не работает проездная карточка. Да, она размагнитилась, пояснил я. Она смешалась, несколько раз проверила её на считывающем устройстве, затем наказала, чтоб я завтра же разрешил проблему на вокзале, иначе… и прочее, прочее. Карточку мне не поменяли, и до скончания месяца мне пришлось убеждать свою правоту соответствующими документами. Раз через раз она то забывала меня, то вспоминала вновь, и в забытьи продолжала развивать вариации на тему, как у меня всё нехорошо. Когда я избавился от проездного и стал приобретать обычные билеты, между нами возникло более тонкое общение. Я называл конечный пункт, она печатала билет, и отдавала его мне. А билет — не карточка, существо капризное, он мнётся и изгибается, а при передаче из рук в руки норовит улететь. В такие минуты мы ловили его вместе, подставляя ладошки друг под другом. Время шло; порой, завидев меня издали, она как будто улыбалась, и, оказавшись рядом, повторно уточняла, есть ли у меня билет. Я и сам был не прочь проявить инициативу, доставая билет из кармана. Интонации голоса, взгляды, случайные прикосновения. Однажды, когда я отдавал ей горсть мелочи, она подставила свою руку и, пока я медленно пересыпал монеты, прилипшие к пальцам, наслаждался несравненным мгновеньем единения.

А вскоре она исчезла, растаяла…

XXXVII

В конце ноября солнце уходит к закату ранним вечером. С четырёх до пяти оно ещё пробегает по крышам домов, и, проходя по набережной в сторону Благовещенского моста, можно увидеть, как постройки на берегу Васильевского острова постепенно окрашиваются в светло-оранжевые тона. И деревья вдоль набережной, и дома, и Храм Успения Пресвятой Богородицы — каждая постройка утрачивает свои характерные цвета, сливаясь в едином звучании с лучами затихающего светила. Ясное голубое небо отражается на поверхности воды, и река Нева в это время становится особенно светлой; ветер стихает, волны утихомириваются, лишь кое-где пробегают бежевые мазки отражающихся ледоколов. Голубая вода, оранжевая суша.

За полчаса солнце успевает опуститься ещё ниже, и в Адмиралтейском районе, на верхних этажах южных фасадов зданий по Конногвардейскому бульвару то здесь, то там мелькают солнечные зайчики. К троллейбусной остановке подъезжает троллейбус пятого маршрута, и пустой салон автобуса наполняется людьми.

— Карточки далеко не убираем! Для контроля…

Едва успев тронуться, троллейбус сворачивает вправо на Почтамтский переулок, а затем влево на улицу Якубовича, огибая тем самым здание Манежа, вдоль которого стоят в ряд уже сбросившие листву маленькие тонкие деревца.

— Ваша карточка…

— А я уже показывал. Помните? Я здесь ближайший к вам человек, – высказался я, во второй раз предъявляя проездной.

— Помню, мой хороший! – сказала контролёрша, проверив карточку, и пошла дальше.

И снова троллейбус заворачивает направо, на сей раз уже на Исаакиевскую площадь. Собор из окон троллейбуса кажется особенно высоким; проезжая рядом с ним, подмечаешь его ярко освещённую верхнюю часть. Затем троллейбус следует по Малой Морской улице, пересекая под углом начинающийся здесь Вознесенский проспект.

Последняя остановка перед метро; пассажиров не прибавляется. Я подхожу ближе к дверям.

— Кто сейчас вошёл? – интересуется контролёрша, подходя к средним дверям. — Молодой человек…

Я снова достал карточку.

— Вообще-то, я вам уже в третий раз показываю.

— Да?! – удивилась она. — Значит, вы мне понравились! – заключила она. Проверив карточку, она удостоверилась в моей правоте. — Ну, извините. А то знайте, как бывает — иной раз на карточку смотришь, а лицо не запоминаешь…

Остановка располагалась рядом с метро Адмиралтейская. Я вышел из троллейбуса, прошёл несколько шагов, и вошёл в метро, чтобы ещё через полчаса вынырнуть на поверхность — в час, когда уже стемнеет окончательно…

XXXVIII

Свойственная большинству людей привычка делать из мухи слона порой приобретает самые нелепые формы.

Повернувшись к источнику шума, перед глазами я увидел спор недавно вошедшей в автобус женщины и кондуктора. Они стояли посреди прохода; речь шла о сдаче, крупных купюрах и мелочи.

— Двадцать рублей, – настаивала на чём-то женщина.

— Я не понимаю, – возмущалась женщина-кондуктор.

— Двадцать рублей мелочью…

— Видите, не хватает, у меня только крупные.

— А я тут при чём? Сдачу-то вы должны дать!

— Пятьдесят рублей я дала.

— Теперь двадцать.

— Так вы же не берёте!

— Я сказала: мелочью!

— Почему мелочью?

— Так нужно.

— Ничего не понимаю. Берите то, что дают!

— Не нужны мне эти ваши бумажки, я вас попросила…

— Женщина, что вы возмущаетесь?! Я вам отсчитала пятьдесят!

— Двадцать мелочью!

— Женщина, что вы торгуетесь, вы не на рынке! – закричала кондукторша уже на весь автобус.

Женщина с крайним недоумением:

— Я вас попросила. Что вы кричите?

— Я не кричу, – оправдывается кондуктор.

— Нет, вы кричите.

— Это вы кричите.

— Вообще-то, я вам русским языком сказала…

— Вы кричите…

— Я сказала…

— Да где я возьму вам двадцать рублей мелочью?

— Мне всё равно, вы должны отдать…

— Заткнись, тварь! – прогремел басом пожилой мужчина, сидевший слева от них.

— Что?! – удивилась женщина.

— Так нельзя, – неожиданно спокойным и поучительным тоном произнесла кондуктор.

— Она работает, а ты не даёшь! – продекламировал мужчина в сторону женщины-пассажира.

Возникла пауза. В салоне автобуса стало тихо; многие навострили уши и ждали продолжения.

— Так вы мне сдачу верните, – опомнилась женщина.

— Вы же отказались.

— Мелочью.

— Опять: мелочью. Вы меня вообще слышите, что я говорю, нет мелочи, вы посмотрите! Я с шести утра работаю, откуда у меня…

Кондуктор явно была задета за живое. С воодушевлением она стала рассказывать о своей работе, о том, во сколько часов она проснулась, когда в первый раз ступила на просторы автобуса, во сколько они отъехали. Конечно, это вовсе не требовалось, но, коль скоро ей захотелось выговориться, то почему бы не сделать это перед первым встречным, а в особенности, перед этой женщиной, попытаться приставить её к стенке своими железными, совершенно не относящимися к делу псевдоаргументами?

Женщина, читавшая поодаль газету, повернулась к стоящей парочке и принялась их увещевать. Хватит им обоим, довольно шуметь, уже всем надоели.

— Вам ещё целый день работать, – сказала она кондуктору. — Просто дайте ей поскорее сдачу и успокойтесь.

— Да, но… где же я возьму сдачу, у меня же нет мелочи… – ответила ей невнятно кондуктор, вновь повернувшись к собеседнице. — У меня нет мелочи, женщина! Как вы не можете этого понять! Мы отъехали в девять пятьдесят пять…

И снова поднялся шум, кондуктор вместе с нерадивым пассажиром теперь ворчали одновременно. Не слушая друг друга, они твердили каждая своё, а интеллигентная женщина только добавляла масла в огонь, заставляя их немедленно прекратить.

Не знаю, каким образом они разрешили конфликт; я подготовился к выходу. Стоя возле дверей, я слушал мнения оказавшихся позади меня пассажиров. Мужчина шутил, дамы смеялись. Кто-то делал неутешительные выводы о том, что люди стали более агрессивными. Кондуктор и женщина к тому моменту уже разошлись в разные стороны, но к взаимопониманию так и не приблизились.

— Проще зайцем проехать!..

XXXIX

Мужчина стряхнул пепел с сигареты. Огненная искорка упала вниз и перекатилась. На дворе были сумерки, дул резкий, порывистый ветер, но искорка не гасла; слегка зацепившись за неровности на асфальте, она дрожала от холода, чуть подмигивая своим ярким свечением. Вдруг — стремительное дуновение — и искорка, подхваченная вихрем, уносится вверх по улице, подпрыгивает, летит дугой и приземляется. Жёсткая посадка отбила от неё три маленькие звёздочки, они отскочили веером и вскоре погасли, но оставшаяся часть искорки не затухала. Встречным порывом ветра её понесло обратно, где, не выдержав, она раскололась надвое.

В темноте угасающие огоньки светились словно две маленькие жизни, связанные воедино невидимой нитью.

XL

— Ёлочка! – с тихой радостью восторгалась девушка, проходя мимо меня; на спине у неё красовался белый рюкзак. Её сестра-близняшка уже давно пришла на место и всё это время выискивала глазами, где же она затерялась, но теперь они были рядом. Полюбовавшись ёлкой на расстоянии, девушка не смогла устоять, и пошла к ней снова.

Ёлку в центре вокзала поставили только сегодня. Высокая, до четырёх метров в высоту, она выглядела пышно и величаво. Снизу доверху она была обвита светящейся гирляндой, а на ветвях были подвешены украшения в виде крупных шариков.

Девушка провела рукой по искусственным иглам. Ощущая колючие прикосновения дерева, она всё более погружалась в сказочный мир; испуганная реальность под гнётом воображения отступала на второй план. Тяжёлые мешки из светлой ткани, что поддерживали ель у основания, превращались в мешки Деда Мороза. Несомненно, он побывал здесь минутой ранее, неспроста до сих пор чувствуется его незримое присутствие, слышна его тихая и мягкая поступь. Он пришёл и оставил под ёлкой подарки хорошим детям, затем унёсся далеко в горы на своих диковинных санях, запряжённых северными оленями. Впрочем, он ещё вернётся.

Сестра смотрела на неё, как на ненормальную. Вообще-то, подали электричку на Выборг. «Ну как, идём?» — бросила она и ушла.

Светящаяся гирлянда мерцала тёплыми цветами. Девушка стояла, заворожённая огоньками дивными и чудесными. Она приглядывалась к каждой игрушке, созерцая сияние блестящих шариков, подсвеченных лампочками, но и этого ей казалось мало. Подойдя к ели вплотную, она переходила от одного шарика к другому, от серебристого к фиолетовому, и, слегка касаясь их пальцами, в каждом из них пыталась что-то увидеть и разглядеть.

На сферических поверхностях угадывались разнообразные отражения. И, в противодействие шуму вокзала, где-то далеко, на просторах беспредельной фантазии, царила блаженная тишь и спокойствие, проистекающие в преддверии великого праздника…

XLI

Ранней весной, светлым, солнечным вечером автобус 82-го маршрута подъехал к очередной остановке. Остановился, раскрыл двери — всё как обычно. Выходить никто не собирался, да и заходить, собственно, тоже. Вдруг, откуда ни возьмись, со скоростью молнии, чуть ли не спотыкаясь, в автобус влетают девочка с мальчиком. Девочка прикладывает к устройству на поручне какую-то карточку, с нетерпением получает ответ виде зловещего красного креста, и со словами «Бежим!» стремительно выбегает вместе с мальчиком обратно на улицу.

— Что это было? – с недоумением спрашивает кондуктор, и сквозь закрывающиеся двери оглядывается на ребят. Замедлив шаг, те дружно идут к остановке, обсуждая результаты своего предприятия.

Возможно, кто-то потерял или просто оставил неподалёку неработающую карточку, а дети её нашли, и, дабы удовлетворить любопытство, решили проверить её — прямо на месте, зачем далеко ходить?

Убедительно прошу своих читателей не повторять этот трюк ни при каких обстоятельствах; герои сей истории по праву могут считаться профессиональными каскадёрами; как бы вы ни старались, вам не достичь подобной зрелищности, лёгкости и непринуждённости исполнения. Любое воспроизводство ожидает участь жалкого подражательства.

…Ибо самое интересное в жизни происходит спонтанно, по наитию.

XLII

Нас разделяла одна ступенька. Одна вверх, другая вниз. Мой друг стоял на верхней ступеньке, чуть ниже стоял я, а ещё ниже — она, прелестная незнакомка. Все вместе — на спускающемся эскалаторе.

— Ты сейчас где работаешь? – интересуется друг.

— Там же.

— А «там же» — это где?

— Это всё там же.

— А там вообще что?

— Да всё то же самое.

— А, ну понятно.

Не знаю что, но что-то в ней было необычное. Я заметил её ещё в электричке, а теперь она была рядом. Что же меня привлекло? Быть может, взгляд? Или другие неуловимые особенности в поведении? А какие у неё волосы! Стоит только протянуть руку…

— А какая у тебя должность?

— Недавно стал инженером.

— О! Вот бы мне так…

— Разве ты не инженер?

— Нет!..

Так, в течение пары минут мы говорили о простых и понятных вещах, не имеющих ровно никакого значения. Всё тлен. Не прерывая беседы, я поворачивался, вновь смотрел на неё, и думал, пытаясь рассчитать, сколько времени у меня остаётся до схода с эскалатора. Тем не менее, совсем скоро наша система образования была разбита в пух и прах, вполне закономерно и заслуженно.

Слышала ли она то, что мы говорили? Безусловно. Но слушала ли? Впрочем, независимо от того, наш разговор с другом сложился очень кстати, и вряд ли она могла что-либо заподозрить.

Подул лёгкий ветерок, и её тёмные волосы развевались. Она попыталась пригладить их обратно, но причёска уже была растрёпана после снятия шапки. Волосы, собранные сзади в пучок, один за другим оттопыривались кольцами и путались между собой, напоминая разорённое птичье гнездо, и в своей естественности они выглядели ещё очаровательнее.

Подняв руку, я слегка провёл кончиками пальцев сначала по одному выбившемуся волоску, затем по другому, – она не обращала на это внимания. Отдельными, мягкими прикосновениями я погладил комок спутавшихся волос в левой части пучка, проводя рукой в разных направлениях, круговым движением коснулся сгустка волос, образовавшимся над центром причёски, а после небольшой паузы поиграл с переплетением, расположенным правее. Она так и не обернулась.

Возможно, она и вправду приняла это за ветер, а сейчас поправляла локон волос, ударивший по щеке. Однако, не менее вероятно и другое — то, что она всё поняла, но при этом решила не выдавать себя и не оборачиваться. Как-никак, а она знала, что позади неё находился именно я — человек, который незадолго до этого обратил на неё исключительное внимание…

XLIII

Представьте себе самого нелепого персонажа. Так вот, на одной из остановок подобное чудо зашло в вагон утренней электрички и село напротив меня.

Я осмотрел его с головы до ног. Куртка защитного, неопределённого цвета, ещё более странные джинсы, скроенные по неведомому образцу, широкие и оттопыренные там, где это вовсе не требуется; на голове, несмотря на холодную погоду — красная кепка с выделяющимся прямым козырьком. На руках у него были надеты чёрные кожаные дырявые полуперчатки, не прикрывающие пальцы даже наполовину.

Персонаж положил свой рюкзак на колени, поднял голову и посмотрел вдаль. На невыразительном, непримечательном лице глаза были обведены вокруг чёрными линиями, на углах образуя стрелки, и от этого оно производило отталкивающее впечатление. Возможно, он был приверженцем некоего музыкального направления, что он (или она?) и пытался выразить в своём внешнем виде, — со стороны подмечалось более чудачества, нежели здравого смысла. Он снял с шеи громоздкие наушники и одел поверх кепки, а рюкзак решил опустить на пол. Раскрыв его, он достал Кока-Колу.

Лёгким, привычным движением пальцев он откупорил крышку жестяной баночки; послышалось шипение. Старушка, сидевшая по левую сторону, покосилась на него недовольным взглядом. На горизонте тем временем показались кассиры-контролёры.

Продолжая держать в одной руке баночку Колы, другой он полез доставать билет. Будучи припрятанным в заднем кармане джинсов, вытаскивать его было тяжеловато. Слегка привстав над сиденьем, он пытался выудить его оттуда, но его пальцы только застревали в кармане, а билет так и не нащупывался. Произнеся нехорошее слово, он встал, поставил Колу на край скамейки, и возобновил поиски. Левая рука тянулась к карману, а правой он решил помочь, растягивая джинсы в сторону; лицо его было мрачнее тучи. Он стоял, поминутно вздрагивая, а его перекрученные руки копошились где-то сзади. Высвобождая правую руку, резким, неверным движением он опрокинул стоящую на краю баночку; перед тем, как упасть на пол, она закружилась в танце и залила полсиденья.

Тёмная жидкость стекала вниз тонкими ручейками. Укатившуюся баночку персонаж поймал в шаге от себя; теперь она крепко стояла на донышке. Билет он так и не достал, но сейчас перед ним стояла другая задача: вытереть сиденье. К счастью, у себя в рюкзаке он нашёл салфетки. К сожалению, они оказались влажными.

Так как они уже не могли в себя ничего впитать, он принялся стряхивать растёкшуюся газировку в сторону прохода между сиденьями. Мимо проходил мужчина в чистых, отглаженных брюках; поглощённый процессом очистки, персонаж только и успел произнести «Ой!». Отныне чужие брюки были испачканы повисшими на них крупными каплями.

Покончив с делом, он сел. Можно и успокоиться. Персонаж поднял баночку Колы, сделал последний глоток, и поставил её обратно. Затем снова встал.

После всего произошедшего он отыскал билет на удивление легко. От всего его вида, мятого и растрёпанного, веяло древностью…

XLIV

Подобно небольшой капле сильнодействующего химического вещества, способной привнести неожиданный оттенок исходному раствору, монотонный стук колёс поезда, движущегося по тоннелю метро, оказался приукрашенным внезапно возникшим скрипом между вагонами. По своему обыкновению, пассажиры располагались в утреннем транспорте в невосприимчивом, полудремлющем состоянии, а потому никто из присутствующих так и не приметил ничего необычного.

Поначалу до моего слуха доходили лишь мягкие, негромкие диссонирующие звуки разной высоты; они поглощались окружающим шумом и таяли в воздухе. Чуть позже я стал различать интонации: чередующиеся гласные «и», «у», плавно переходящие один в другой с ударением на вторую долю. В гласной «и» угадывалось звучание хриплого кларнета, в гласной «у» — задыхающаяся флейта.

С ускорением поезда поведение вагона и манера его раскачивания принимает задорный характер польки. Закрыв глаза и попытавшись сосредоточиться, помимо духовых мне случилось уловить в этом забавном скрипе голос весенней птички, и её пение было чарующе прекрасно. На больших скоростях слог «и» разбился на множество резких, мгновенных возгласов, которые в хаотичном порядке сгруппировались в сложнейший пунктирный ритм. Такое впечатление, что птичка заикается, но и в этом есть своя прелесть. Её природный талант неоспорим, мы с восторгом благоволим нашей воображаемой птичке, и венчаем её не менее воображаемыми лаврами.

Поезд останавливается. Шум, имевший место при движении, остаётся далеко позади, но вагон ещё продолжает раскачиваться, а потому скрип и не думает исчезать. Более того, в тишине станции гораздо явственнее ощущается звучание кларнета, холодное внизу и напоминающее кряканье во второй октаве; его тембр становится глубже и насыщеннее, отчётливо мелькают приглушённые обертона. На смену allegro приходит moderato con moto, и темп замедляется. Благодаря ровному ритму и узнаваемым интервалам в чистую дуодециму кларнет оборачивается сиреной скорой помощи, которая воет на всю станцию, точно сумасшедшая; ноты её нарочито выразительны и драматичны; это призыв, печальное шествие, предваряющее начало новой музыкальной темы.

Мне посчастливилось проехать в этом поезде три остановки, и каждый раз в этом на первый взгляд однообразном скрипе обнаруживалось нечто новое. Посторонние механические звуки исходили справа; я прошёл ближе к началу третьего вагона. Кто знает, быть может, о себе давало знать основное соединение, а возможно, одно из крайних — для нас это не так важно. Единственное, что имеет значение — это неописуемая радость, когда слышишь сказочно дивные, ласкающие слух созвучия и умиляешься случайно сотворённому чуду. С изменением угла поворота, скорости движения, меняется и амплитуда раскачивания, и, как следствие, звуковая окраска, темп и ритм вновь появляющейся мелодии. Она уникальна, словно узор снежинки. Она приобретает самые различные формы. Она проплывает перед нами сочинением авангардного академического композитора, настраивая наш слух на особое, утончённое восприятие музыки.

Подъезжая к последней станции, поезд тормозит медленнее, и вокруг разливается жалобная песнь запыхавшегося ослика. Он останавливается, открывает двери, и стоит ещё с минуту, а затем скрывается в тоннеле.

Я поднимаюсь по лестнице. Знакомые «и-у» ещё долго отдаются гулким эхом под полукруглыми сводами подземки…

XLV

Кондуктор троллейбуса не обращал на меня никакого внимания. Я стоял с протянутой к нему карточкой, а мужчина лишь поворачивался направо и налево, отыскивая пассажиров, которых он до сих пор не проверил с предыдущей остановки. Глаза его были опущены вниз, и казалось, что он скорее исследует грязные пятна на полу, нежели выполняет свои прямые обязанности. Наконец, когда он в очередной раз закружился вокруг своей оси, краем глаза подметил возле средних дверей некоторое движение, замер и поднял глаза. Секунду стоял он в нерешительности, всерьёз недоумевая, откуда я вообще здесь взялся, после чего всё-таки решился подойти и проверить мой проездной, что уже десятый раз вместе с моей рукой вырисовывал в воздухе непонятные жесты.

Теперь всё в порядке. Я постоял ещё немного в середине троллейбуса, а затем перешёл в переднюю часть, чтобы не мешать заходящим людям.

На поручне сверху были подвешены подвижные пластиковые ручки, за которые можно держаться, не протягивая руки высоко вверх до самого поручня. Формы их были выполнены таким образом, что повторяли контур держащейся за неё среднестатистической руки, образуя углубления для четырёх пальцев; изготовленные из жёлтого пластика, ручки поблёскивали, переливаясь отражениями падающего из окон дневного света.

После остановки у Горного института троллейбус оказался заполненным студентами. Покачиваясь взад-вперёд, не в силах протиснуться сквозь поток машин, троллейбус то и дело трогался и тут же останавливался. Вошедшие пассажиры рассредотачивались по салону, доставая свои проездные билеты и выискивая считывающие устройства на поручнях, но не находили их; тогда их взгляд устремлялся дальше в поисках затерявшегося кондуктора. И тут троллейбус трогается вновь, да так резко, что многие оказываются застигнутыми врасплох. Кто-то ударяется лбом и проклинает водителя, кто-то роняет на пол громоздкую сумку, а кому-то случается завязать более близкое знакомство с материалами поверхности пола. К счастью, мне, держащемуся за повисшую на поручне ручку и крепко стоящему на ногах, удаётся сохранить равновесие, но в то же мгновение на меня падает какая-то девушка. Стоявшая в двух метрах правее и копающаяся в сумочке, она не смогла устоять на ногах и с разбега врезалась в меня. И всё бы ничего, она смягчила своё падение, но, будучи сбитым с ног, теперь уже падаю я. Висящая пластиковая ручка вслед за моей рукой соскальзывает дальше по поручню, сталкивая при этом ещё три подобные ручки; ударяясь друг о друга, они издают звук, напоминающий стук деревянных ложек. По салону многократным эхом разливается выразительное щёлканье, олицетворяя образовавшийся вокруг хаос; в довершение этого сгруппировавшиеся ручки под давлением моей руки с треском врезаются в вертикальную опору; раздаётся мерное, отдалённое постукивание четырёх маятников. Высвободив руку, я продолжаю падать в сторону кабины водителя, словно массивный шкаф, готовый разбить всё на своём пути, но в последний момент успеваю среагировать и цепляюсь снизу за вертикальный поручень.

Я встал обратно и огляделся. Недовольные возгласы утихли, и на смену залетевшей непогоде в салон троллейбуса ступила безмятежная тишь…

XLVI

Столкнувшись при выходе на лестницу с каким-то человеком, я далеко не сразу узнал в нём коммерческого директора. Между нами, это был добрый малый, но, дабы лишний раз не компрометировать себя незнанием субординации, я решил уступить и сделал назад шаг конём. «Проходите!» — сказал он, в свою очередь освобождая путь. Я не поддался; к тому же, не мешало добавить интриги.

Так мы стояли по разные стороны от массивной стены, налево от входа. Дневной свет струился в окно и озарял лестницу, отбрасывая в глубину коридора лишь скупой белёсый прямоугольник. За неимением возможности видеть друг друга, каждый из нас безуспешно пытался прислушаться к дыханию противника, угадать его тайные намерения. Вариантов нет: кто-то должен сдаться и войти первым. Вслед за директором по лестнице поднялась группа людей, но, не смея забегать вперёд, так и осталась прозябать на ступеньках. Вероятно, это была делегация. Наступило затишье, но затишье вынужденное, неопределённое, в котором известные персонажи застыли в нелепой, несвойственной им позе.

В коридоре показался коллега из соседнего отдела: он смекнул, что здесь устроена западня, и осторожно расположился поодаль — наблюдать за происходящим. Справа, откуда он мог видеть стоящего на лестничной клетке директора, он с подозрением поглядывал на нас двоих, отчего ещё более приходил в замешательство. Когда он, наконец, понял, что перед ним самое обыкновенное, безобидное недоразумение, то усмехнулся, вытер нос рукавом и бодро шагнул в дверь, где чуть не сбил с ног оказавшегося там начальника филиала.

«Никто не против? Тогда я – войду!» — громогласно заявил он. Будучи человеком сугубо практичным, он оставался глухим к поэзии жизни. Секундой ранее он смело взбежал по ступенькам и обошёл столпотворение. Коллеге пришлось отступить.

Представление дало трещину; пятиминутка глупости приближалась к концу.

Выдержав паузу («никто входить не собирается?»), на лестницу пробрался коллега. За ним через дверь поочерёдно вошёл я, в другом направлении — директор и прочие комедианты. А вскоре мы разбрелись по кабинетам.

Теперь можно и поработать.

XLVII

Однажды, проходя мимо здания Мариинского театра, я заметил, как почти вровень со мной шла девушка. Она шла немного быстрее, и постепенно обгоняла меня, и возле больших экскурсионных автобусов, припаркованных на краю автомобильной стоянки и отделяющих нас от проезжей части, она оказалась уже впереди меня. Я шёл вслед за ней, и нас разделяла всего пара шагов. Для меня это казалось чрезвычайно удивительным, ведь до этого я ни разу не замечал, чтобы кто-то шёл тем же маршрутом, по крайней мере, в это же время, а потому мне казалось, что мы идём как будто бы вместе. Мы прошли по улице Глинки, завернули на проспекте Римского-Корсакова налево, и, обогнув Никольский собор, дошли до Садовой улицы, где и разошлись. Я свернул на Садовую, она же пошла дальше по Никольскому переулку.

Да, вроде бы, ничего особенного, и я бы уже успел забыть об этом, если бы эта история не возымела продолжения.

Я стоял перед горящим красным цветом светофором у набережной Адмиралтейского канала. Узенькая набережная, куда почти не заворачивает ни одна машина. Повернувшись, я увидел справа знакомую девушку — она посмотрела по сторонам, и перешла дорогу на красный, я же решил подождать зелёного. Когда я пошёл дальше по набережной Крюкова канала, я наблюдал за ней издалека, а догнал её на светофоре перед улицей Декабристов. И вновь остаток пути мы прошли, будучи совсем рядом.

Я долго размышлял об этом. И вправду, мы шли одними и теми же улицами, и это совпадение было даже большим, чем я думал. Километраж переваливал за километр.

На следующий день, поглядывая на часы заранее, ещё на Благовещенском мосту, я старался тщательно всё просчитать. Наши пути сходились на площади Труда, где она, судя по всему, заворачивала с узенькой набережной, и здесь мне следовало быть особенно внимательным. Я невзначай поворачивался и рассматривал окружающие здания, уток на Крюковом канале, сооружения на острове Новая Голландия. Она всё не показывалась. Я пытался идти медленнее, чтобы мы встретились как можно раньше и прошли вместе как можно большее расстояние, но в то же время я не мог идти как черепаха, иначе бы, догнав меня, она бы насторожилась моей внезапно быстрой походке, а ведь всё должно было происходить как бы ненароком, само собой.

Через Мойку был переброшен Краснофлотский пешеходный мост. Дойдя до середины моста, я останавливался, озирался по сторонам, смотрел на уходящую на запад и искривляющуюся Мойку, на склонившиеся ветви большого дерева на берегу Новой Голландии. Рассматривая окружающую панораму, я оборачивался, и с наивысшей точки посреди моста смотрел вдаль по набережной Крюкова канала. Промелькнула красная куртка, и мне показалась, что это она. Я не был в этом уверен, и жалел, что не прихватил с собой бинокль, но потихоньку стал идти дальше. Это была она, я не ошибся. И мы снова шли неподалёку друг от друга.

Прошла неделя. Я стал на удивление пунктуальным. Чувствуя, что опаздываю на Благовещенский мост, я проехал на троллейбусе до восьмой-девятой линии Васильевского острова, и уже оттуда пошёл по направлению к набережной. Издалека я видел, как впереди быстрым шагом шла какая-то девочка в белой куртке, и, постепенно догоняя её, у меня возникло смутное ощущение, что здесь что-то не так. Походка у неё точь-в-точь похожа на походку той девушки, и я уже было поразился подобному сходству, но всего на секунду — пока меня не осенило новой мгновенной мыслью и я не взглянул на неё снова. Это — она! Она — и на Васильевском острове! Наши маршруты совпадали ещё больше, пересечение охватывало целый мост через Неву, набережные, и часть Васильевского острова. Это не могло меня не порадовать. А радостью необходимо делиться. Чтобы она знала, что я уже рядом, я обогнал её, а затем пошёл чуть медленнее, ощущая её близкие шаги за своей спиной. Как же это забавно!

Однако, наряду с радостью, я стал испытывать чувство тревоги. Нам предстояло так идти около получаса, а зная, что мы, будучи незнакомыми, идём так уже не в первый раз, мне становилось не по себе. На Крюковом канале плавучий экскаватор вылавливал со дна какую-то чёрную гадость; под этим предлогом я остановился и стал наблюдать за протекавшим процессом. Она прошла мимо меня, и теперь уже я пошёл вслед за ней. Я думал о пешеходном мосте, но так ничего и не додумал. Миновав его, мы пошли вдоль дома, где жил некий композитор Направник. На втором этаже рабочие ремонтировали балкон, часть территории возле дома огородили. Ближайший к нему автомобиль она обошла с одной стороны, я с другой, и так получилось, что я теперь опять иду впереди неё.

Улица Декабристов. Заканчивает гореть зелёный свет, я останавливаюсь, а она решает перебежать дорогу. Если я не побегу вслед за ней, она уйдёт далеко вперёд, а я отстану. Уже загорается красный, но мне не остаётся ничего другого, как нарушить правила движения и потихоньку перебежать, одновременно стараясь ступать как можно мягче, дабы не выдать себя стуком ботинок. Так получается, что возле Мариинского театра она несколько замедляет свой ход, возможно, нарочно, и я опять оказываюсь первым.

Через неделю мы вновь пересеклись на Васильевском острове, прошли Благовещенский мост, постояли на светофоре с остальными пешеходами и собакой на привязи одного из них, а также успели незаметно понаблюдать друг за другом и обоюдно заметить это. На площади Труда я осмелился пройти пару метров рядом с ней, шаг в шаг, а затем опять отделился и вырвался вперёд.

Краснофлотский мост. Я бы ни за что не решился на это, если бы не чувство неопределённости, неопределённости, которую уже давно необходимо устранить. Наверняка я ей уже надоел, всё время путаюсь под ногами. На середине моста я обернулся, подождал, когда она окажется рядом, и неожиданно резко для самого себя произнёс:

— Знаете, что? Давайте дружить!

Она засмеялась.

— Я так подумал, раз наши маршруты частично совпадают…

Спускались с моста мы уже вместе.

— Как вас зовут?

— Меня зовут Костя, – сказал я так, будто она меня об этом не спрашивала, а я решил сказать ей об этом сам.

— Аня, – тихо произнесла она.

В этот момент мы проходили под уже отремонтированным балконом. Я находился в замешательстве и совершенно не знал, что сказать. Она перехватила инициативу и стала задавать наводящие вопросы. Выяснилось, что она тоже работает в научно-исследовательском институте, только геологическом — это на Среднем проспекте, 74.

— И как там?

— Хорошо, – ответила она.

— А у нас не очень.

Она углубилась в тему работы, и как мне не хотелось сменить тему на более интересную, я не мог найти повода, а прерывать её было бы бестактно. Тем не менее, вскоре промелькнул луч света. Мы заговорили о том, куда направляемся. Я сказал, что иду к станции метро «Садовая», она же шла к «Технологическому институту». И вообще, она любит ходить пешком и прокладывать разные маршруты. Затем вспомнили образование. Она рассказала, что училась на геолога в Государственном Институте. Я рассказал, где учился я. Мы свернули на Никольскую площадь, нам оставалось идти вместе совсем чуть-чуть. И тут она спросила, чем я занимаюсь в свободное время. Я ответил. Она сказала, что любит ходить в театр, на что я не преминул заметить, что давно не был в театре. Зато в эту субботу пойду на концерт Милы Шкиртиль, здесь недалеко, на улице Декабристов, она исполняет романсы. Я начал было рассказывать о ней, но перекрёстке нам пришлось распрощаться.

Закончились новогодние праздники. С тех пор, как мы виделись в последний раз, минуло ровно две недели. Я решил подождать её у Благовещенского моста — там мы точно не могли разминуться. В этот раз она выглядела особенно женственной. Погода была довольно тёплой, на дворе уже не первый день стояла оттепель, и одета она была по-осеннему: лёгкая курточка, тёмная юбка, колготки, а вместо зимних сапог туфли, причём не на таком уж и маленьком каблуке. Мы шли по мосту, когда она заявила, что собирается разводиться.

«Так скоро? Может, стоило немного… повременить?»

Я спросил, почему. Возникла долгая и мучительная пауза. Она ответила, но шум автомобилей и порыв ветра с Невы её заглушил. Переспрашивать было бы некрасиво. Так я и остался в неведении.

После моста она заговорила о театре, я в свою очередь рассказал, как прошёл концерт. Проходя мимо Военно-Морского музея, что расположен вдоль Крюкова канала, напротив острова Новая Голландия, мы перешли на тему музеев, затем коснулись сегодняшней погоды. Сыро, серо и туманно.

— А я вам не рассказывала, как была в командировке в Грузии?

В командировке? В Грузии? Как будто мы настолько хорошо знакомы, что она могла мне уже тысячу раз поведать об этом.

— Нет, не рассказывали.

— Так вот, я была там три дня, и все три дня светило яркое солнце. Представляете? А приехала сюда, здесь как всегда — обычная петербургская погода.

— Большинству такая погода не нравится. А по мне, в этом есть своя красота.

Мы шли, и разговаривали, как старые приятели, которые давным-давно не виделись. Моё волнение, имевшее место быть в первую нашу встречу, теперь пропало, и мне рядом с ней было легко и уютно. Мы могли бы просто идти и молчать, всё равно – отныне мы гуляли вместе, и ни один прохожий не заподозрил бы, что ещё совсем недавно мы были незнакомыми людьми. Человеку постороннему наш разговор мог показаться странным: мы постоянно меняли тему разговора, да так быстро, что он не успевал стать тематическим; мы говорили о самых разных вещах, одна новость цеплялась за другую, другая за третью, и по прошествии всего нескольких минут уже нельзя было понять и восстановить, с чего мы, собственно говоря, начали. Она любит ходить по музеям и театрам, но только с ребёнком — её мужу это неинтересно. В театре ей больше всего приходится по вкусу оперетта. Не опера, а оперетта, когда музыка чередуется с обычными диалогами. На проспекте Римского-Корсакова, перед Никольским собором, мы вдруг завернули направо. Она шла в детский сад.

— Вы бывали в Никольском соборе? – спросил я.

— Да. Обычный собор.

— А я не был. Однажды я хотел зайти посмотреть, но… Зато я был в Смольном соборе.

— А я там не была.

Мы вышли к набережной Крюкова канала, который по-прежнему тянулся неподалёку. Я рассказал, как бывало ездил в «третьем» трамвае. В этом есть своё очарование, не всегда же пешком ходить. Сейчас эти трамваи новые, и это довольно необычно.

— Новые? – удивилась она. — Вот такие?

На горизонте справа налево проезжал трамвай.

— Да, такие.

— А мне больше нравятся старинные трамваи.

— Да, старинные ещё лучше. Иногда их пускают на юбилей, их можно увидеть в музее трамвая.

— Это как раз напротив нашего института, – добавляет она.

— Да. Но я там не был, – сказал я уже в который раз.

И тут она воскликнула, весьма справедливо:

— Костя, ну что же вы нигде не были!

— Нет, почему же, где-то я всё-таки был…

Садовая улица оказалась уже позади. Она заинтересовалась, что располагается в доме по ту сторону Крюкова канала: наверное, детский сад или школа. Заглядывая в окна, мы рассматривали помещения и делали соответствующие выводы.

Перед Фонтанкой я поинтересовался:

— Это канал Грибоедова?

— Да. Нет. Это Фонтанка. Вам на Садовую?

— Нет, теперь уже пойду к Технологическому институту.

— Вам показать дорогу?

— Нет, спасибо, я сам разберусь.

И я рассказал, как однажды заблудился в районе Садовой, как в течение получаса шёл по направлению к метро, а в итоге закружился и вернулся туда, где уже был. На Театральной площади я прошёл мимо памятника Глинки, а потом, пройдя несколько улиц, перейдя несколько каналов (оказалось, что это был только один, искривляющийся канал Грибоедова), вернулся на Театральную площадь и подошёл к тому же памятнику Глинки, но только сзади. Тогда я подумал, что это разные памятники, и поражался сходству, пока не увидел перед собой Мариинский театр и не понял своей ошибки.

Она смеялась. Мы шли по набережной Фонтанки.

— Вы, наверное, подумали, что я человек открытый, раз смог так просто в тот раз заговорить с вами.

— Нет, я ничего такого не думала.

— На самом деле я человек замкнутый. И очень долго думал, прежде чем что-то сделать.

Немного спустя она ответила.

— Надо быть решительнее. Чем больше думаешь, тем больше начинаешь сомневаться и в итоге…

— Да, в конце концов обычно отступаешься.

— Поэтому, если очень хочешь что-то сделать, особо раздумывать не надо. А уже потом можно проанализировать.

Мы свернули на Измайловский проспект.

— Давайте я вам покажу, где у нас детский сад.

Так, я проводил её ещё немного, и вскоре мы распрощались.

С тех пор я её больше никогда не встречал…

XLVIII

Каждое тело можно представить как составленное из других. Вот один квадратик, положим на другой квадратик, положим на третий — это уже пароход. Ну, я не рисую там нос и так далее, правда? Хочешь, давай нарисуем четвёртый квадратик — и будет мачта. Я просто так, чтобы ты понимал, что вещь интересная, перспективная… За этим… всё можно нарисовать из квадратиков! Всё! Весь мир — сплошные квадратики… Квадратик — это ведь что? Это линия… которая имеет длину и ширину — всегда! Весь вопрос: какую? Вот для тебя эта линия, а для таракана это — площадь… колоссальная… Вернее, не будем таракана, давай микроба… Площадь, которую нужно потрудиться, чтобы пройти… он за день её только пройдёт. Исходя из этих позиций, каждый квадратик, хотя он такого же размера, как и любой другой… может обладать собственными свойствами, ну вот как… у человека… рука отличается от ноги… вроде бы из одного теста сделаны, а рука потолще, нога потоньше, ну и так далее. Как видишь, наша область охватывает практически всё.

Вот мы в точке находимся; даже высота, на какой мы меряем температуру… на поверхности мерить или на высоте? Предположим, на тысяче метров в жару минус десять градусов. Абсолютный нуль, так и быть, относителен. Вот пролетел самолёт, брызнул горячим газом, и на кусочке образовалось 100 градусов. И мы хотим определить, куды полетел самолёт по этому следу. Вот нуль, а вот сто. Так к чему пришивать? Ну, мы на земле его порешали, ветер дует или не дует, и если нет, то смотрим вверх. Формально, — я подчёркиваю, — это неизвестно, нам помогут в лаборатории. Так мы и будем искать реальный самолёт… иначе будем… кое-что похуже. После завершения измерений мы переводим секунды в метры, — это легко, я думаю, ты это умеешь. Это мы сделаем для себя… а потом уберём… нужно же себя контролировать, потому что Бог его знает, что мы считаем…

Итак, мы привели к системе относительных изменений параметров. После того, как убедились, что система работает нормально, можем это выбросить. У меня такое ощущение, что нужно ещё раз подумать. Хотя это безразлично, это всё ерунда. Система отсчёта дискретная, погрешности неизбежны. Когда проведём формализацию, всё встанет на свои места. А сейчас, если честно, я немного не врубаюсь. Во всяком новом деле… у каждого человека… голова заскакивает, понимаешь? Потом начинаешь разбираться, в чём дело, кто прав, кто виноват…

Ну а так, в общем и целом, тебе всё понятно, правда? Работа интересная, необычная. Не лежит она в общепринятых… э… постулатах… И как только мы с ней закончим… считай, будущее… в наших руках!..

XLIX

Троллейбус десятого маршрута в кои-то веки смог разогнаться, и теперь на всех парах мчался по Большому проспекту. Чтобы перестроиться в один из центральных рядов, водитель заранее включил сигнал поворотника, и начал готовиться к манёвру. Зеркало заднего вида яснее некуда передавало положение дел: легковые автомобили плелись далеко позади, и такое затишье было только на руку. Но в глубине души водитель опасался, как бы это затишье не оказалось обманчивым. Не успев осознать промелькнувшую мысль, он вдруг увидел в зеркале знакомое отражение. Сзади по левому ряду нёсся 151-ый автобус.

Недавние события мигом пронеслись в его памяти: на одной из предыдущих остановок тот внезапно подрезал его перед самым носом. Он был чертовски зол и рассержен, но не подавал виду. Всякое бывает. Только бы перестроиться.

Будучи уверенным, что водитель автобуса уже сто раз понял о его намерении повернуть, он и не подумал предпринять мер предосторожности. Не снижая скорости, он направил троллейбус влево, но вовремя спохватился: автобус и не думал замедлять ход. Он разгонялся всё сильнее, чтобы успеть обогнать его. Увидев, что тот сейчас врежется ему в бок, водитель троллейбуса ушёл от столкновения и взял вправо, но тут же вдавил педаль тормоза. Впереди в крайнем ряду стоял грузовик, и перестраиваться было уже некуда. Автобус молниеносно пролетел мимо, а водитель лишь чудом сумел остановить троллейбус прямо перед припаркованной машиной.

Водитель выругался, плавно перестроился, и вновь стал набирать скорость. Он был вне себя от злости. Подумать только, из-за одного сумасшедшего он уже второй раз за десять минут чуть не попал в преисподнюю, не говоря уже о пассажирах! Он не признавал такого поведения на дороге, и считал его недопустимым.

Он разогнался до невиданной ранее скорости, поравнялся с автобусом, и, проскочив перекрёсток, резким поворотом руля преградил ему путь, остановившись углом к тротуару. Дрожащими пальцами он ударил по кнопкам, раскрылись двери. Несмотря на то, что остановка находилась в нескольких метрах отсюда, пассажиры стали выходить прямо на проезжую часть. Водитель шёл к попавшему в тупик автобусу; перед ним то и дело оказывались выходившие люди. Возникла толчея. Не видя перед собой ничего, кроме блестевшей кабины злосчастного автобуса, он с трудом пытался пройти вперёд. Любопытный кондуктор проводил его взглядом.

За рулём сидел пожилой мужчина, и пока возмущённый водитель троллейбуса кричал ему во весь голос, что он ставит под угрозу человеческую жизнь, тот лишь насмешливо окидывал взором раскинувшееся подле него зрелище. Возможно, он и в самом деле ничего не понимал. Не в силах достучаться до него, мужчина разбил ему зеркало заднего вида.

— Что он здесь, один на дороге?! Король!

Послышались недовольные возгласы. А сам-то он как ездит, не лучше его! Завязалась дискуссия. Случайный свидетель, не знакомый с предысторией, с самодовольным видом крутил телефоном и утверждал, что виноват троллейбус — доказательства сняты на видеокамеру. Осколки зеркала будут отправлены на экспертизу.

Не в силах сопротивляться, водитель троллейбуса опустил руки. Он перестал что-либо понимать. Пусть всё рушится — ему плевать, он сделал всё, что мог.

Он сел обратно в троллейбус и потихоньку повёл его дальше, не преминув остановиться вблизи остановки. Казалось, манера вождения стала у него ещё более плавной и мягкой…

L

В какую бы очередь я не встал, она всегда оказывалась самой долгой. Например, в метро, где мой жребий неусыпно проваливался в тартарары. Даже если я нарочно выбирал короткую очередь в кассу, передо мной моментально разрастались всяческие препятствия, будь то длительный процесс оформления у впереди стоящего гражданина, или внезапное закрытие кассы без объяснения причин.

Сегодня просторный вестибюль станции Ладожская наводнили сразу три необъятные очереди. Я остановил свой выбор на третьей, в глубине зала; она казалась наиболее милой и аккуратной. Наблюдая за людьми, я отвлёкся и забыл обо всём на свете, пока не осознал, что в соседних очередях сменилось несколько поколений. Я продвигался вперёд медленнее черепахи, но не желал сдаваться и становиться перебежчиком. Хорошо, мне предстояло всего лишь продлить проездной.

За окном управляла молодая девушка. Только взглянув на неё, у меня возникло предчувствие необыкновенных осложнений. Она взяла деньги, карточку, затем сложила руки перед собой и, скрестив пальцы, лукаво взглянула на меня.

— Куда положить деньги?

Я оторопел. О чём она спросила? Да нет, не может быть. Не знает, куда положить деньги. А какие варианты? На стол пускай кладёт, да. Или в карман себе, я не знаю. А, впрочем, пусть лучше в кассовый аппарат засунет. Как всё запущено! А вдруг…

— На карточку, – догадался я.

— На ка-а-арточку, – кивнула она, будто радуясь правильному ответу. — Деньги на карточку. Ну конечно, на карточку. Я понимаа-а-аю…

Заигрывает со мной, что ли?

— Какой у Вас тариф?

— Чего?!

— Тариф.

— Та… тариф?

— Да. Какой?

Терпение моё иссякло.

— Обычный! – прорычал я и уставился на неё ненавистным взглядом. Кассирша выдержала паузу, вздохнула и посмотрела на меня, как на ребёнка.

— Ну, смотрите. Всего существует двадцать восемь тарифов…

В глазах у меня помутилось. Где я, Господи? Неужто меня так забросало по дружественным галактикам, что на Земле миновали столетья? Сейчас она начнёт зачитывать все тарифы, полный перечень, с описаниями. В один миг я представил себе толпу, что собиралась за моей спиной, и мне стало жаль этих несчастных и обездоленных, я ничем не мог им помочь.

А она продолжает:

— Постарайтесь вспомнить, как Вы покупали проездной раньше.

Ностальгия. Прошли те времена, когда кассиры понимали людей с полуслова.

— Может быть, Вы просто отдавали деньги, и Вам переводили их на карточку? – сообразила кассирша, и я, отирая счастливую слезу, отнял руку от лица.

— Ну конечно!

— Смотрите, у нас действительно существует такой тариф под названием «электронный кошелёк»…

— Да!

— …Деньги списываются за каждую поездку по специальному, льготному тарифу.

— Да, да, да!

— Интересует? Будете брать?

— Давайте уже…

— Ваши две тысячи. Я начисляю всю сумму, без сдачи, правильно?

Она со мной рассчиталась, и я поспешил от неё отделаться.

— Спасибо! – добавила она на прощание и улыбнулась. — Приходите к нам снова…

LI

Вечер не предвещал ничего необычного. Сперва пришёл исполнитель романсов, затем руководитель, а вскоре на репетицию подтянулись и остальные участники. За окном в вечернем тумане что-то моросило, и чувствовалось, как издалека неспешно надвигаются сумерки, но помещение литературно-музыкального салона по-прежнему нельзя было назвать мрачным. Хорошо освещённая угловая комната с уютным оттенком стен, недавно развешенные по обе стороны репродукции картин Айвазовского, и, наконец, кем-то включенное искусственное освещение вновь оживляли слегка поблёкшую атмосферу.

Первым делом мне подарили музыкальный словарь издательства «Советская энциклопедия» девяностого года выпуска, после чего, не тратя даром речей, перешли к дискуссии на тему одного из романсов Чайковского. Довольно сложно объяснить человеку, сделавшему тебе подарок, что разучить за две недели романс не представляется возможным. Во-первых, мы не профессионалы, во-вторых, кое-кто не умеет слушать, а в-третьих, неизвестно, в какой тональности мы будем плавать, не говоря уже о том, что необходимо время, чтобы осмыслить произведение. Увы, творческие люди подчас бывают ужасно упрямы и глухи к доводам рассудка, а посему проблема так и повисла где-то в воздухе. И пока над фортепиано разливались интеллектуально-лирические помыслы, из-за уголка стали доноситься чуть слышные звуки гитары.

Это был незаметно прокравшийся гитарист. Расположившись в противоположном углу, он потихоньку наигрывал русские народные мелодии. Едва касаясь струн, он извлекал из-под пальцев диковинную мелодию, и звучала она нежною кантиленой.

Чуть позже, отрабатывая программу намечающегося концерта, мы сидели вкруг небольшого столика. Постучав в дверь, к нам пришла женщина, завлечённая рекламой выставки Айвазовского, и пока мы репетировали, медленно, вдумчиво созерцала картины, временами доставая блокнот и записывая их названия. Не зная, чем заполнить образовавшуюся паузу, артисты порешили, что подошла моя очередь.

Я сел за пианино и заиграл. Это было моё переложение для фортепиано итальянской песни «Parlami d'amore Mariù». Не помню, где и когда я впервые услышал эту песню, но, побывав однажды на новогоднем концерте Милы Шкиртиль и услышав эту песню среди остальных, я узнал её с первого такта. Живое, выразительное исполнение, гармония прекрасного рояля и чарующего меццо-сопрано. В оригинале песни поэт говорит о любви к Марии, восторгается её красотой, и мелодия песни говорит об этом ничуть не меньше, чем её слова. После того концерта я отыскал ноты и приступил к разучиванию.

Когда я взял заключительный аккорд, я понял, что исполнил произведение выразительнее, чем когда бы то ни было. Последовали аплодисменты; заодно меня поздравили с днём рождения. И тут выяснилось, что женщина, пришедшая на выставку, всё это время показывала её с помощью планшета по видеозвонку своим друзьям из Италии. Они были удивлены, услышав исполнение знакомой им песни; они знали слова и, пока я играл, дружно подпевали, находясь в своей далёкой стране. Нетрудно догадаться, насколько приятно им было осознавать, что их родную итальянскую песню исполняют где-то в России, да ещё в каком-то посёлке. А что бы почувствовали вы, если бы услышали «Подмосковные вечера» где-то посреди Индии?

Такому повороту событий я был удивлён не меньше итальянцев. Похоже, чудеса всё-таки случаются…

LII

Каждый район исторического Петербурга живёт своей, особой жизнью. Чтобы понять это, достаточно неспешно прогуляться по разным частям города, познакомиться с улицами и проспектами, полюбоваться садами и парками, побродить по тротуарам, бульварам, или узеньким улочкам.

В последний февральский день мне довелось провести пятничный вечер за прогулкой по Адмиралтейскому району. Я изменил своей привычке, и пошёл новым маршрутом, свернув после Благовещенского моста направо.

Английская набережная немноголюдна. День выдался ясным и солнечным, а воздух был по-весеннему свеж и прекрасен. На воде мелькали яркие отражения, противоположный берег Невы на Васильевском острове залит светом. Перед территорией Адмиралтейских верфей прямо на берегу стоит маленькая часовня. Территория огорожена, красуется плакат с весьма оптимистичным содержанием: «Здесь, на Ново-Адмиралтейском острове, где рождаются корабли, — будут построены музеи судостроения, мореплавания, речного, рыболовецкого и полярного флотов, подводной археологии, морские научные, культурные и образовательные центры. К набережным придут суда-ветераны. Возродится храм-памятник морякам «Спас-на-Водах».

После моста через Мойку начинается улица Писарева. Солнце, уходящее к закату, освещает улицу сквозь небольшой садик, что расположен по правую сторону, и весь пейзаж становится на редкость удивительным. Подобное освещение можно увидеть лишь поутру, или вечером: солнце светит не сверху, а сбоку, а его лучи ложатся практически параллельно земной поверхности, и возникающие контрасты света и тени воистину прекрасны. На деревьях висят небольшие капельки, по садику гуляют мамы с детьми и колясками, и в такие мгновения как никогда яснее чувствуешь наступление весны, даже если до неё ещё не так близко.

В конце улицы, перед улицей Декабристов, стоит красное кирпичное здание, напоминающее располагающееся неподалёку эстонскую церковь Яани Кирик. В центре фасада, под самой крышей большими белыми буквами выделяется название «Декорационный магазинъ и залъ», а также дата «1900». Раньше здесь располагались декорационные склады Мариинского театра, а после пожара 2003-го года, когда от сооружения осталась только часть фасада, его реконструировали, и открыли новый концертный зал Мариинского театра.

Я проходил по маленьким улочкам исторического Петербурга. Каждая улица, каждый дом здесь полон своеобразия. Заглядывая в чужие окна, я, подобно герою Достоевского, предавался фантазиям о том, какие люди там живут, какая у них судьба.

По окончании прогулки я вновь сел на трамвай третьего маршрута, только уже на площади Тургенева, окольцованной его путями. Я захожу в трамвай одним из первых его пассажиров, и покуда таковых пока не много, весь салон трамвая оказывается чуть ли не в полном моём распоряжении. Можно сесть туда, а можно сюда, встать справа или слева, возле дверей или чуть поодаль, в передней части трамвая, в серединке, между соединениями секций, или пройти в заднюю часть и рассматривать движущийся вагон в перспективе. К слову сказать, отсюда его повороты смотрятся особенно впечатляюще…

LIII

Электричка, как ни странно, опаздывала. Такое случалось и раньше, но часы показывали уже полвосьмого, а её так и не было. Люди на платформе вглядывались в утренние сумерки, прислушивались к тишине леса. Железнодорожный переезд – и то молчал, а ведь он должен был закрыться за несколько минут до прибытия поезда.

Люди стали потихоньку расходиться. Догадываясь, что это не просто опоздание, а отмена рейса, я спустился с платформы и пошёл к автобусной остановке, которая негласно располагалась возле ближайшего перекрёстка.

Там, посреди темноты, стояла девушка в синей куртке. Я припомнил, что где-то видел её — очевидно, на платформе.

Мы стояли, окружённые оттепелью, на дороге лёд и чёрные лужи. Мимо проносились машины; яркой свет фар едва лишь давал угадать их изменчивый силуэт. Когда нам казалось, что едет автобус, мы подходили ближе к дороге, но вскоре понимали, что тревога была ложной. Иногда один из нас поглядывал в сторону железнодорожной станции, где по-прежнему не наблюдалось никакого движения. Мы стояли порознь, и всё-таки вместе — объединённые желанием сесть в автобус. Ожидание тянулось бесконечной чередой мыслей.

Вдруг раздался резкий звук, неожиданно вернув каждого из нас в непредсказуемую реальность. Сигнал закрывающегося шлагбаума на железнодорожном переезде.

Соображая, что к чему, я медленно перешёл дорогу и пошёл к станции. Казалось, девушка тоже идёт вслед за мной. Светофор подмигивал красным светом, через минуту-другую должна появиться и электричка. Но неожиданности на этом не закончились. Оказалось, поезд уже подъезжает к станции и останавливается.

Пришлось бежать. Под ногами мелькали сгустки мокрого, грязного снега.

Благодаря людям, заходящим в первый вагон, поезд ещё стоял. Входя в вагон последним, меня что-то остановило. Придерживаясь за поручень, я ступил одной ногой в поезд, и, оставаясь другой ногой стоять на платформе, оглянулся.

Неясное чувство, смутная надежда увидеть кого-то ещё.

Платформа была пуста, ведущая к ней дорога тонула во мраке. Мгновенье — и она в синей куртке нерешительно взбегает по ступенькам платформы. На последней ступеньке она запнулась, удивлённая; пока бежала, она успела смириться со своим опозданием, думала увидеть отходящий поезд, но ошиблась. Электричка стоит, двери раскрыты, и все ждут лишь её одну.

Её звонкое «спасибо», раздавшееся перед нашим торжественным восхождением в поезд, крепко засело у меня в памяти, согревая немеркнущим теплом далёкого сердца…

LIV

В один из первых дней августа, покончив со своими делами, я бродил по городу в надежде найти укрытие от этой ужасно нестерпимой жары. Напрасно я прокладывал маршрут на несколько улиц вперёд, обходя дома с теневой стороны; напрасно ходил по Английской набережной, пытаясь уловить хоть малейшее дуновение ветра, и набережной Адмиралтейской, где, казалось, можно было спрятаться под кронами деревьев. Пройдя по Невскому проспекту, вконец измученный, я оказался на площади у Казанского собора.

На полукруглой дорожке, вдоль ограды сада, располагалось небольшое кафе с тремя-четырьмя пустующими столиками и навесом над нами. Недолго думая, я приземлился на стульчик у крайнего столика, мимолётом рассчитав траекторию солнца и количество часов, которые оказываются в моём распоряжении. Всё выходило как нельзя лучше.

Мимо лениво проходили туристы и жители города. Кто-то фотографировался на фоне собора, кто-то — рядом с памятником Барклаю-де-Толли. Постепенно людей у кафе становилось всё больше, и за соседними столиками уже не осталось ни одного свободного места. Люди, собираясь группами, понемногу разговаривали и, казалось, ждали чего-то. Мимо проходила женщина со своей дочерью; поправив пустующий стул у моего столика, она усадила на него девочку, осмотрелась вокруг, дала ей на ушко несколько наставлений, и ушла, повесив ей на шею большой зеркальный фотоаппарат.

Девочка выглядела на редкость разумно. Чистые, ясные глаза спокойно наблюдали мир незамутнённым взглядом ребёнка. Прямые волосы соломенного цвета по-взрослому спадали на плечи. Эта девочка производила впечатление интеллигентной молодой дамы, воспитанной в лучших традициях прошлого; выражение лица её было крайне серьёзным, как будто она обдумывала вопросы управления королевством. Неожиданный контраст реального возраста с впечатлением, ею производимым, создавал образ юной принцессы. Медленно поедала она своё эскимо, но ни у кого это не получилось бы столь забавно, как у неё, дивной обладательницы громадного фотоаппарата.

Вскоре выяснилось, что люди, окружавшие нас — туристы. Женщина громогласным командующим голосом доводила до них сведения о порядке посещения музеев. Было предложено несколько вариантов. Оказалось, сейчас им выгоднее пойти в Эрмитаж. Но для начала она расскажет правила. Фотосъёмка запрещена. Если кто-то планирует фотографировать, для начала придётся выкупить разрешение. Разрешение стоит двести рублей. Вариантов всего два: или фотографировать, или нет, чтобы потом не оказалось, что кто-то фотографирует тайком «из под колонн». Поэтому она просит заранее всех желающих фотографировать обратиться к ней, и она договорится…

Продолжая есть мороженое, девочка по-прежнему окидывала предметы взглядом, далеким от происходящего. Туристы, предварительно посчитанные руководительницей, встали из-за столиков и постепенно удалились. Стало тише, светлее, спокойнее.

Вернулась мать девочки. Передвинув один из стульев, она села рядом с ней.

И как только она села, девочка порывисто повернулась к ней и заговорила.

— Мама, а ты знаешь, в Эрмитаже, чтобы фотографировать, нужно выкупить разрешение…

LV

Четверо студентов выскочили из троллейбуса на залитую солнцем набережную. Остановка была внеплановой, и по их просьбе водитель осмелился остановиться именно здесь. Весёлые и счастливые, они были несказанно рады, что заблаговременно покинули этот паршивый троллейбус, что хотел увезти их в неведомом направлении; они смеялись, и, перебегая в сторону мостовой, на радостях истоптали половину газона.

Случай довольно интересный, особенно учитывая тот факт, что они вполне могли бы сойти в двухстах метрах позже на официальной остановке. В довершение этого, табличка на кабине троллейбуса гласила о том, что он следует «в парк». Пассажиров в нём было не меньше обычного.

Не успев выйти на гранитную мостовую, молодёжь обернулась. Троллейбус только что тронулся и набирал скорость, когда они вдруг заметили прикреплённую у его бокового окна картонку, раскрывавшую пикантные подробности данного маршрута. Пожалуй, им следовало прочесть её раньше. Оказалось, что троллейбус всё-таки шёл туда, куда нужно.

Они побежали вслед. При свете полуденного солнца на набережной мелькали пляшущие тени…

LVI

Наблюдая из окна электрички за проносящимся лесом, порой можно увидеть то, чего обычно не замечаешь. К примеру, весной, когда деревья не успели как следует распуститься, а небо с наступлением вечера приобретает любопытные цветовые эффекты. Тихая гладь лесных водоёмов отражает вечнозелёные сосны и ели, светлые берёзы и голубое небо; природа таинственно молчит. Но вот спустя какое-то время ты открываешь перед собой нечто новое, неведомое. С движением поезда деревья, отражённые зеркальной поверхностью здешних вод, остаются позади – какие-то быстрее, другие медленнее. В зависимости от удалённости кустарников от наблюдателя скорость их движения существенно различается, а посему, вновь обратив свой взор на болото, ты можешь увидеть воистину превосходное зрелище. Деревья, расположенные за водой, оказываются в поле зрения на секунды дольше самого зеркала, а кусты, выросшие близ железной дороги, стремительно пролетают мимо, и маленькие светло-зелёные листочки с сероватыми почками подобно осаждающему рою назойливых насекомых затеняют дальний план частою крапинкой. Ты видишь лес, очередной пруд, чьи берега оборачиваются оправой представленной в нём картины, и видишь мелкие пятнышки; мелькающие точки сливаются воедино, отсылая тебя в далёкое прошлое, когда под кистью Жоржа Сёра возникало новое веяние постимпрессионистической живописи. Ты наслаждаешься пейзажем; вокруг — бесчисленные пруды и нескончаемые болота; ты безмерно счастлив только потому, что раньше рассмотреть такое чудо тебе никак не удавалось…

Электричка даёт поворот, и в просвете показывается солнце; оно беспощадно бросает на окно хлёсткие лучи, выказывая собственную метаморфозу: как-никак, а мы забыли про стекло — ах, какое оно пыльное, грязное, и в разводах! Пора бы его помыть…

LVII

Окинув взглядом пассажиров, столпившихся в середине автобуса, кондуктор не без удивления произнёс:

— Не понимаю, откуда столько народу?

Мужчине было далеко за пятьдесят, и он производил впечатление человека рассеянного, невнимательного. На следующей остановке часть людей вышла, и он наконец смог двинуться дальше. Напрасно полагался я на то, что меня не заметили; кондуктор вмиг разрушил все мои представления, остановившись рядом. Я протянул деньги. Он пересчитал мелочь за доли секунды.

— Счастливого путешествия!

Фраза была произнесена с такой учтивостью, что меня мгновенно перенёсло туда, где она звучала в более приличествующей обстановке; я ощутил себя важной персоной, прохаживающейся на борту круизного лайнера, или пассажиром самолёта, где обворожительная стюардесса угощает меня стаканчиком тропического нектара. Очнувшись, я пересчитал цифры на выданном мне билете, и не поверил своим глазам. Я вновь сложил две части номера: билет оказался счастливым. Какое совпадение! Путешествие и впрямь на редкость удачное.

Кондуктор тем временем удивлялся всё больше.

— Откуда вы все? С новогодней ёлки, что ли? – задавал он вопросы, на которые никто не мог дать ответа.

Между тем, спустя какое-то время, я понял, что необычные вопросы, которыми он разряжал унылую атмосферу автобуса, были не единственным его чудачеством. Стоя у окна, до моего слуха стали доноситься отдельные слова, объявление остановок. Сперва я не вникал в смысл услышанного, думая о чём-то своём — остановки, как остановки, и так всё понятно – но вскоре неожиданно большое количество произносимых кондуктором существительных заставило меня насторожиться. Помимо названия улицы, или номера дома, подле которого мы останавливались, мужчина сообщал ключевые ориентиры, располагавшиеся поблизости. Ортопедический центр, поликлиника № 18 — на радость пассажиров, кондуктор хорошо знал свой маршрут, и можно было не беспокоиться о том, что ты случайно пропустишь, где именно тебе следует выходить. Но кондуктор превзошёл все ожидания. Войдя во вкус, он уже не мог остановиться; он приводил подробности, которые мог не знать сам житель этого района. С лёгкостью фокусника, вытаскивающего зайца из шляпы, он выбрасывал из глубины дворов самые разнообразные учреждения; автомойки и бизнес-центры разрастались в целые города.

— Детский сад № 23… отделение полиции № 66… школа № 521 с фи-зи-ко-ма-те-ма-ти-ческим уклоном…

Тут я расхохотался. Пока водитель спокойно гнал автобус между остановками, кондуктор продолжал говорить, умолкая лишь, чтобы подчеркнуть сказанное. На первый взгляд могло показаться, что кондуктор фантазировал, но я знал, что это не вымысел.

Скоро я вышел из автобуса, где на свежем воздухе подвёл итоги краткой поездки. У кондуктора хорошая память на числа и названия; стало быть, его неспособность к адаптации в обществе была с лихвой компенсирована развитием участков мозга, отвечающих за быстрое запоминание определённой информации. Числа, даты, всевозможные названия — а в конце он приводил даже названия деревьев и кустарников, растущих в парке напротив — всё это давалось ему с такой лёгкостью, что он без труда мог привести множество сведений, вплоть до состава почвы в интересующем вас регионе.

Вдруг я вспомнил по билет, и фрагменты мозаики сложились воедино. Когда он его отрывал, то на ходу просчитал цифры, и, отдавая его мне, уже понимал, что сумма слагаемых в его правой и левой части равны. Значит ли это, что пожелание счастливого путешествия возникло отнюдь неспроста?..

LVIII

Умение заигрывать с девушками посредством одних лишь взглядов, манер и поведения я открыл у себя ещё в детстве. Непередаваемое ощущение того, что ты вовлёк кого-то в свою игру, что тебя заметили, поняли и сумели оценить высочайшее искусство утончённого общения, воистину вдохновляет. Далеко не каждый сможет моментально уловить мельчайшие градации человеческого поведения, прочувствовать скрытые от большинства глаз полутона и выстроить в соответствии с этим дальнейшую стратегию. Здесь важен не столько ум, сколько хороший вкус, чувство такта и артистизм исполнителя.

Одним из следствий изучения такого подхода является приобретение молниеносной реакции на возникающие обстоятельства. Сам того не замечая, однажды я поймал себя на том, что при встрече с одной особой каждый раз отвечал на её приветствия по-разному. В зависимости от её настроения, от наших коллег, появлявшихся из ниоткуда посреди коридора, интонации её голоса претерпевали изменения; тут же, отчасти бессознательно, я подмечал это, и, безошибочно определяя её настрой, отвечал ей. Мы вели эту игру больше года, и это было нашей тайной: никто и предположить не мог, что перед ним происходит нечто необыкновенное. Проходя мимо, встречаясь на лестнице или где-то в дверях, мы здоровались, неизменно одаривая друг друга зарядом хорошего настроения. С первых дней знакомства мы говорили «Здравствуйте!», затем, словно по уговору, наш лексикон пополнился забавным «Здрасьте!», а после мы и вовсе решили сбросить с себя тяжкое бремя застарелых устоев, отвечая шуточной формой «Здрасьте!» на официальную «Здравствуйте!». Казалось, целый мир не ведал такого разнообразия чувств, вкладываемых нами в безобидное пожелание здравия. Едва заслышав знакомый стук каблуков, я останавливался и, перегнувшись через перила лестницы, посылал ей привет на этаж ниже. Когда у неё что-то не ладилось, она отвечала невозмутимым, деловитым тоном, и дабы не обидеть её, я отвечал ей столь же сдержанно, давая понять, что я по-прежнему с ней — и в печали, и в радости. Один раз случилось, что мы встретились вечером, уходя с работы.

«И что же?» – уныло спро́сите вы.

И я отвечу.

В тот день её задорное «Здравствуйте» слилось с моим чистосердечным «До свидания!»…

LIX

По пути на работу я решил зайти в ближайший магазин и купить тортик, ведь сегодня у меня день рождения. На углу Малого проспекта и Гаванской улицы располагалась «Пятёрочка»; как ни странно, моего любимого торта там не оказалось. Довольствоваться первой попавшейся безвкусицей мне не хотелось, и я пошёл дальше по Гаванской улице. Редкие магазины, разбросанные по обе стороны, выглядели невзрачно; стоило в них заглянуть, и сразу становилось ясно — разнообразием здесь и не пахнет. Наконец, на пересечении Среднего проспекта я зашёл в «Полушку». Это был последний магазин вверх по улице, и я надеялся, что уж здесь-то должно быть то, что я ищу. Чтобы зря не таскать вещи, я оставил их в камере хранения. Пройдя вдоль и поперёк все закоулки, я только с четвёртого раза увидел витрину с тортами, затесавшуюся между молочными продуктами. О счастье! Да вот же он, мой тортик! Один-единственный, но мне больше и не надо. Я взял торт и направился к кассе.

— Извините, но мы не можем вам продать этот торт.

— Не можете?! – тут у меня из рук выпал ключ от камеры хранения.

— Вы можете выбрать любой другой, – успокаивала кассирша.

— Другой я не хочу, – сказал я, пытаясь понять, куда упал ключ. — Я хочу этот.

— Видите ли, этот торт должна увидеть комиссия, которая придёт с минуту на минуту. Он непременно должен там присутствовать.

— Ах, комиссия. Но почему им важно показать именно этот торт? Там ведь полно других…

— Я и говорю: возьмите другой.

— Ладно, я подожду.

День рождения. Я опаздываю, магазинов в округе больше нет, а здесь отказываются продавать единственно приглянувшийся мне торт. Комиссия, надо полагать, прибудет для аттестации магазина, и одним из пунктов получения высшего балла является наличие этого торта. Так я размышлял, пока не вспомнил про упавший ключ от камеры хранения. Куда же он запропастился?

Пол уложен белою плиткой, заметить ключ — дело нехитрое. Беда в том, что я его нигде не видел. Осматривая поверхность пола под разными углами и расстояниями, я лицезрел лишь мельчайшие песчинки, что успели сюда занести ранние посетители. Ключа нигде не было. Может, он завалился под кассу? Кассирша обслуживала других покупателей; улучив момент, я подошёл к ней.

— Комиссия ещё не пришла.

— Я понимаю, у меня другая проблема. Ключ от камеры хранения куда-то упал. У вас под ногами не видно?

— Нет.

История принимала драматический оборот. Я вмиг позабыл о торте, первоочередная задача сейчас состояла в поиске ключа, без которого я не получу свои вещи обратно. Зазор между полом и кассовым столиком составляет меньше сантиметра; заглянуть туда не представляется возможным. Допустим, ключ там, но так просто его не вытащишь. Я обратился к одному из сотрудников магазина и, рассказав о своей неприятности, попросил длинную тонкую палку с целью поковыряться под кассой. Он пожал плечами и обещал подумать. От нечего делать я стал взвешивать «за» и «против». Кассовое оборудование прикручено к полу сложной системой креплений. На демонтаж установки уйдёт ещё полдня, не считая вызова специалистов. Пожалуй, им выгоднее меня пристрелить.

Я отошёл в сторону и смотрел на других покупателей. Они ставили корзинки, кассир пробивала товар, люди платили и уходили. Казалось, у них всё складывается проще. Взгрустнулось.

Спустя пятнадцать минут появился один из работников: он что-то нашёл и предлагает этим воспользоваться. Я обрадовался: шампур для шашлыка — то, что надо — и на глазах у покупателей полез шарить под кассой. Послышался дикий скрежет, кассир в страхе отпрянула к стенке, прибежал охранник, но ключ я вытащил довольно скоро. Какое облегчение!

А закончилось всё тем, что комиссия так и не пришла, кассир сжалилась надо мной и продала торт.

Позже, когда мне довелось обедать, я вспоминал утреннюю историю и испытывал несказанное наслаждение, вкушая плоды своего долготерпения…

LX

День выдался на редкость дождливым. Едва я вышел из автобуса, на меня обрушились чудовищные потоки воды; в воздухе ощущалась та редкая морозная свежесть, что бывает при появлении первого снега. Тропинку, ведущую от остановки, затопило, стало скользко и грязно. Перебравшись через трамвайные пути, я пошёл вдоль проспекта по направлению к железнодорожной станции. Не прошло и минуты, как на одежде не осталось сухого места, а в ботинках противно захлюпала вода. Такая непогода даже мне была не по нраву, а дождь всё усиливался. Высокие берёзы у аллеи распускали листья по ветру, косой дождь не знал пощады. Дорога уходила влево и вела под мостом; проезжавший мимо автобус на полной скорости накрыл меня лавиной воды.

И вновь путь под дождём.

В вагон поезда я зашёл промокшим до нитки. Мне приглянулось свободное место в центре вагона, у окна. Я сел, и на меня опять посыпались капли дождя. В окне огромные щели, неспроста это место никто не занял. Я рассмеялся, и тут же закашлялся. Вытирать нос мокрым и пожелтевшим платком из кармана было тем более весело.

На пороге появилась знакомая контролёрша, и выяснилось следующее: непромокаемая куртка дала слабину, билет в верхнем кармане намок и приклеился к пластиковой карте, печатные символы на бумаге поблёкли и размазались. У других пассажиров билеты как новенькие, прямо загляденье, контролёрша после проверки ставила на них печать, но деваться некуда. Я протянул свой билет, как есть, примагниченный на карточке. Она долго на него смотрела, поднятая рука с печатью зависла в воздухе, напоминая позу известного кота в японской культуре. Итак? Как же быть? Контролёрша попыталась отодрать билет от карточки.

…И её интерес стал последней каплей.

— Господи, ну что вы с ним сделали!..

LXI

Многие спрашивают: как мне удаётся получать такие фотографии местности? Неужто я часами провожу на одном месте, сидя в засаде посреди тростников в ожидании чуда?

Нет, зачастую самые лучшие снимки выходят тогда, когда ничего не ждёшь или ждать попросту некогда.

Вечером, в конце мая, я шёл вдоль озера по направлению к истоку Невы. Погода вконец испортилась, небо затянуло тучами, и, не ожидая ничего хорошего, я уже собирался поворачивать назад, но что-то меня остановило. Уговорив себя пройти ещё немного, я был вознаграждён. Уходящее к закату солнце выглянуло из-за туч, они окрасились в розовые цвета, а затем и вовсе разорвались на кусочки и поплыли вбок розовато-белыми барашками.

Не прошло и двух недель, как волей случая я снова вышел из дома и направился к озеру. На сей раз я прямо-таки чувствовал: ожидается нечто невообразимое. В воздухе ощущалась свежесть весны, проносился лёгкий, прохладный ветерок. Когда я пришёл, пейзаж был уже готов. Белые, пышные, безмятежные облака оказывались застигнутыми врасплох мрачной, растянувшейся тучей. Темнело. Яркие, светлые краски уходили влево, и, казалось, проваливались под гнётом надвигающейся с юга опасности. Я стоял перед открывшимся простором воды и неба, и дивился столь резкой смене настроений. Пейзаж поблёк, тучи и облака посерели, от крепости Орешек виднелся лишь силуэт. Отдельные здания на другом берегу, вырванные проблесками солнца, внезапно выделялись из общей одноцветной гаммы и тут же тускнели. Хлынул дождь, свежий и ласковый. Чтобы не испортить фотоаппаратуру, я снял кепку и делал снимки из-под неё. Позади меня из-за туч выглянуло солнце, освещая капли. И вот — радуга. Прямо посреди озера, немного поодаль рыбачьей лодки, ровным полукругом появилось многоцветье. Какой неописуемый восторг — эти десять минут блаженства, когда ты в единении с природой, на голову сыплется ливневый дождь, а перед глазами — радуга. Я бегал взад-вперёд по берегу, делая множество снимков пейзажа с разных ракурсов. Счастье недолговечно, но я был счастлив оказаться здесь и сейчас. И никого рядом, кроме далёкого рыбака, продолжающего удить рыбу под дугой полукруга. Судя по всему, он даже не знает, где оказался: он сидит, развернувшись к солнцу, и невозмутимо держит удочку. Потеряв индивидуальность, он стал частью пейзажа.

Вскоре дождь стал ослабевать, секции радуги исчезали одна за другой. Справа от полукруга остался лишь изогнутый столбик, верхушка рассеялась, и только слева чуть меркнула внушительная фигура. Ещё минута — от радуги не осталось и следа.

Облака вырвались из-под занавеса. Мелкая рябь разгладилась. В озере — небо.

Штиль.

LXII

Знаю, вы не поверите, но скажу честно: она сама начала со мной кокетничать. В тот день я едва успел на электричку, забежав в первый попавшийся вагон, и в поисках свободного места ненароком поймал на себе её взгляд — хитрый, оценивающий. Она тотчас перевела его в сторону, я занял сиденье в нескольких метрах позади неё и увидел её лишь, когда она собиралась выходить. Всё с той же лёгкой и непринуждённой улыбкой она прошествовала мимо, и снова, будто бы невзначай, посмотрела на меня.

Я запомнил номер того вагона, и отныне мы виделись каждый вечер. Легкомысленная она, конечно. Испорченная. Но до чего милая! Стройная, среднего роста, серо-голубые глаза, прямые, соломенные волосы. Однако, несмотря на всю её свежесть, все прелести её девичьей фигуры под светлым платьицем, в ней без труда угадывалась женщина бальзаковского возраста, умеющая держать себя и пытающаяся производить впечатление благородной дамы. Есть люди, которые улыбчивы сами по себе, без причины — просто потому, что они такие; и, вне всякого сомнения, она была в их числе. И всё-таки её взгляд, пристально следивший за мной, не то явно, не то украдкой, чересчур выбивался среди прочих.

Проходя по вагону, я старался выбирать место с небрежностью и безразличием, но при этом так, чтобы она находилась в поле зрения. Я подмечал, как она поглядывает на меня, и не мог не ответить ей взаимностью. Шаг за шагом я оказывал ей мимолётные знаки внимания, и она как будто их принимала, — с присущей ей озорной надменностью и нарочитым равнодушием. Когда она оказывалась слишком далеко, мне приходилось приподниматься, чтобы взглянуть на неё, а если её заслоняли собой другие, выискивал её отражение в окне. Однажды мы случайно встретились утром на автобусной остановке, и, прохаживаясь в ожидании автобуса, переглядывались друг с другом сквозь просветы рекламных стендов.

По прошествии недели я уже знал, что она носит обручальное кольцо, но не подавал виду. Разве не она выказала мне благосклонность? Тогда к чему церемониться… Скоро она поняла, что я перехватил инициативу, и была поражена моей прыткостью. Мы перешли черту.

Вечер. Я захожу в вагон, замечаю её, она — меня, и, медленно закрывая за собой раздвижную дверь, словно герой-любовник из какого-то фильма, неторопливо иду к ней и присаживаюсь рядом…

LXIII

Двери при входе сегодня оказались открытыми. По обыкновению я собирался подождать на улице, но, мимоходом заглянув вглубь на поднимающуюся лестницу, под светом электрической лампочки увидел чей-то силуэт, черневший у боковой стены. Я вошёл. На верхней ступеньке стояла пожилая женщина.

— Вы последняя?

— Крайняя. Надо говорить «крайняя», – ответила она поучающее.

Крайняя. Об этом мне задумываться не приходилось. Может, так и правильней, как знать. Дабы исключить вероятное недопонимание, из-за которого мне и впрямь грозила участь стать крайним, я решил уточнить.

— Я за вами.

Она кивнула. Быть вторым в очереди отделения почты — уже неплохо.

— Вы на машине? – прервала молчание женщина, глядя на меня исподлобья с верхушки лестницы.

— Нет, – сказал я. За остеклённой дверью позировало роскошное авто.

— Ладно, меня не проведёшь. Узнаю этот хитрый взгляд. Ну, признайтесь же!

— Нет…

— А то подбросили бы…

— Я пешком.

— А может всё-таки…

— Нет.

В тусклом свете лампочек вновь воцарилось молчание. Интерьер лестницы, как и в большинстве парадных, выглядел скудно, невзрачно. Из сероватых стен вырывались водопроводные трубы, и, пробежав по стенке, скрывались в развороченном потолке. Балюстрады из светлого дерева, безвкусно прикрученные к стенам двумя креплениями. Открылась дверь, с улицы запорхнула молодая женщина.

— Кто последний?

Она остановилась перед первой ступенькой и взглянула наверх.

— Третьей будете! – торжественно заявила пожилая женщина.

— Это хорошо! – ответила новенькая. По её поведению безошибочно угадывался человек жизнерадостный.

— Похоже, вы на машине!

Слегка запнувшись, она ответила отрицательно. Пожилая женщина разъяснила: она опаздывает на работу, и без того договорилась прийти на час позже, но успеть уже не получится. Вот если бы кто подвёз её до автобусной остановки…

— Ой, я вас понимаю, правда. Увы, я не на машине. Конечно, я бы подвезла, но у меня прав нет. Да! А вообще, я могла забрать машину, пока муж спит. Но ведь я и водить-то не умею. Поехали бы со мной, попали в аварию, это непременно!

Замкнутое пространство лестницы озарилось невиданным блеском бодрости; с приходом молодой женщины в спёртом воздухе металось шальное, умопомрачительное настроение.

Пришёл ещё кто-то. Третья в очереди тотчас признала свою знакомую.

— Как поживаешь?

— Ой – бросили ей, пытаясь отдышаться. — Такая погода… ужасная. Отвратительная. Я иду, и всё останавливаюсь, слёзы вытираю. Представляешь? Гляди, платок весь мокрый.

— Ну, раз вы слёзы вытирали, – подключилась к разговору женщина сверху, — значит, вы не на машине.

— Ой, нет, нет. Ну что вы!

Показались сотрудники почты. Двери в помещение слева дружественно распахнули свои объятия. Завязалась дискуссия: заходить или нет? Может, лучше подождать здесь? Раз двери открыты, зайдём. Нет, ещё десять минут, они будут ругаться. А мы тихонько. Но лучше не рисковать! Пожилая женщина решилась пойти на разведку. Нет, подождите ещё, ну хоть пять минут!

В пылу безудержного веселья присутствующие не сразу заметили таинственного незнакомца, застывшего при входе. Он не занимал очередь, не говорил. Его взгляд, ни на чём не останавливаясь, убегал куда-то вдаль, через стены.

— Глядите-ка, – воскликнула молодая женщина, — А ведь он – на велосипеде!

Намёк оказался чересчур явным. Пожилая женщина замерла с раскрытым ртом.

Возвращалась она пешком.

LXIV

С переходом билетов в пригородных поездах на новый формат бумаги я наконец перестал делать из них самолётики. Инстинктивно, конечно, я ещё пытался сотворить что-то летающее, но своими реформами РЖД ясно дали понять: детство закончилось. Удлинённые билеты выглядели столь вульгарно, столь чудовищно, что ставили в тупик любого, кто впервые с ними столкнулся: вылезая из кассового аппарата, они скручивались в спираль и преподносились кассирами с таким отталкивающим безразличием, словно это рулон туалетной бумаги.

Что делать? Как хранить такое чудо? Некоторые пассажиры стали закреплять билет на одежде, вещах или тележке — лишь бы их не беспокоили. У меня же с собой имелась визитница для двух карточек - утончённая, кожаная, сине-зелёная с тёмно-красной отделкой внутри. Когда я научился складывать билет втрое, он уже идеально в ней умещался.

Итак, решение найдено. Но куда девать устаревшие билеты на следующий день?

Отныне с покупкой нового билета я помещал предыдущий, сложенный втрое, в одну из его складок, а каждый вновь приобретённый — с вкладыванием в него предыдущих, по принципу матрёшки. А во время проверок изящно преподносил контролёрам раскрытую визитницу, словно миниатюрную книжечку, в недрах которой покоилось сокровище. Наиболее опытные контролёры ставили отметку на билете, не доставая его, просто прижав билет печатью к одной из сторон визитницы. С остальными хуже: им предстояло помучаться.

…И вот очередной контролёр перенимает у меня визитницу, рассматривает билет, и, не в силах понять, что ему подсунули, тянет его к себе за верхний край, как вдруг подмечает ещё один билет, спрятавшийся в первом. Ей становится любопытно, она вытаскивает второй билет; поправляя очки, внимательно изучает оба, не замечая при этом, как из второго вылетает третий. Выполнив сальто, он приземляется на ботинок рядом сидящей женщины. Та наклоняется и, боясь дотронуться, долго разглядывает, что упало; теперь она ёрзает на сиденье и не знает, как быть; в отличие от контролёра, который замер в размышлении, она встревожилась не на шутку. Важная бумажка или мусор? Поднять или нет? Она решается. Билет у неё в руках и, вся в сомнениях, она поглядывает на меня. Я делаю вид, что смотрю в окно, ваша проза жизни меня не касается. «Это ваше!» — вскоре говорит она мне и протягивает билет. И хотя он уже не действителен, мне не хочется её огорчать, она так старалась. «Большое спасибо!» — отвечаю я с выражением глубочайшей признательности. Тем временем контролёр, очнувшись от забытья, возвращает разворошенную визитницу.

Путешествие продолжается…

LXV

Из утренних субботних новостей на первом канале.

Мужчина выпал из окна четвёртого этажа и чудом остался жив. Однако, по пути в больницу скорая помощь попала в аварию: в неё на полной скорости врезался встречный автомобиль. От удара скорая перевернулась на бок; пациент, лежавший на носилках, вылетел на дорогу через окно. Его состояние уточняется.

Напоследок зрителям показали выразительный эпизод подъёма машины скорой помощи с помощью тросов; машина с лязгом обрушилась левыми колёсами на асфальт, хрипнула, покачнулась, и замерла в виде хромоногой развалины.

Нечасто в новостях услышишь столь жизненные истории. Чёрная комедия, ирония судьбы. Но это ли не прекрасно? Не ощущаем ли мы отныне, взирая со стороны, всю полноту жизни? Не открывает ли нам мгновенье нечто необъятное, вечное?

Сомерсет Моэм пишет:

«Мне представляется, что на мир, в котором мы живем, можно смотреть без отвращения только потому, что есть красота, которую человек время от времени создает из хаоса. Картины, музыка, книги, которые он пишет, жизнь, которую ему удается прожить. И больше всего красоты заключено в прекрасно прожитой жизни. Это - самое высокое произведение искусства.»

Я понял Моэма как никогда раньше. Конечно, всё, чем мы располагаем — всего лишь фрагмент жизни главного героя, но фрагмент до безумия показательный. И его узор восхитителен.

Такие сюжеты вдохновляют. Независимо от того, как и чем они заканчиваются.

Из новостной ленты телепередачи «Доброе утро», первый канал.

79-летний мужчина провёл в лесу три дня, после того как заблудился, собирая цветы в подарок жене. Мужчина вызволен спасателями из болота.

К сожалению, в данном случае узор не столь очевиден, поскольку пустил свои корни глубже содержания, в саму форму. Перед нами – один из лучших образцов маленького рассказа, шедевр миниатюры. Автор смог внести в произведение интригу, сделать его по-настоящему увлекательным, захватывающим. Поначалу возникает впечатление, словно всё просто и понятно. Описание факта: пожилой мужчина находился в лесу на протяжении трёх дней; объяснение тому, как это произошло — он заблудился, с кем не бывает; а затем почему — и вот вам, пожалуйста, забавная прелюдия — искал цветы в подарок жене. Неплохой анекдот, думает читатель после первого предложения, и расслабляется. Действительно, рассказ по сути уже завершён, чего ещё ждать? И вдруг – дополнение; обманчиво простое и будто бы незначительное, оно оказывает несказанную силу воздействия; ход повествования нарушается, обезоруживая внезапным развитием действия.

«Мужчина вызволен спасателями из болота.».

Развязка, безобидно витавшая в воздухе, ударяет раскатом грома. Фраза, достойная пера Флобера. Я декламирую её про себя и упиваюсь стилем. Я так и вижу, как главный герой измучился за эти дни, как потерянный бродил по лесу, питался ягодами, пил воду из ручья. А на исходе третьего дня совсем ослаб и…

…вызволен спасателями из болота.

Воображение довершит начатое. Чудится мне, что и автор, симпатизируя своему герою, неосознанно пошёл по его стопам. Бережно отбирая нужные слова, он, подобно флористу, творит собственную, литературную композицию. Букет его пёстрый и незатейливый, строгий и лёгкий. Драма сменяется комедией, репортаж — романом, роман — откровением.

Ты любишь? Да. И истинная любовь не умирает. (Стивен Кинг)

На том и закончим.

LXVI

Неугомонная продавщица уже который вечер расхаживает по вагонам поезда, предлагая свои безделушки. Работает она, ничего не скажешь, крайне деликатно, с присущими ей добродушной наглостью и любезным бесстыдством. А пассажиры? Ярые противники вступают в прения, иные затыкают уши, особо нервные убегают в другие вагоны или прячутся под сиденьем. Однако, у нелегальной торговли имеются и сторонники, а именно лица, поддерживающие предложение своим закономерно спонтанным спросом. Такие люди легко поддаются внушению и подчас сами не знают, отчего совершили покупку.

— А вы уже приобрели такую мочалку? – спрашивает продавщица женщину, как бы проходя мимо. — Не может быть, неужели я вам её не показывала? Так вот же, смотрите: мочалка, да не простая, а массажная. Достаточно большая, ей удобно пользоваться. С ней вы расслабляетесь и отдыхаете. Один раз помоетесь — на десять лет помолодеете!

— Ха-ха-ха! – послышался звонкий смех за спиной продавщицы. Кто посмел нарушить привычный ход событий? Но нет же, этот высокий заливистый женский смех звучал вполне искренне. Продавщица обернулась. Оказалось, неподалёку сидела пожилая женщина. Несмотря на её седые, белые волосы, лицо её было свежим и прекрасным; нетрудно представить, когда-то она слыла красавицей. Да и сейчас, вглядываясь в черты её лица, едва тронутые морщинами, понимаешь, насколько мало она изменилась с прежних времён. В руках у неё была книга, но от чтения она отвлеклась.

— Так сразу — помоюсь — и помолодею!

— Зря смеётесь, – настаивала продавщица. — Я сама испробовала…

— Ха-ха-ха!

— Говорю вам, помолодеете!

— Душо́й, – решили поддержать продавщицу догадливые пассажиры.

— Конечно, душо́й! – поддакивали другие.

А она продолжала смеяться. Нет, она в такое не верит.

Самые слабохарактерные уже поддались искушению и купили три штуки по цене двух. Продавщица заявила, что мочалки заканчиваются. Предложение действует только сегодня!

В вагоне стало тише. Седовласая женщина вновь занялась чтением книги, но с лица её не сходила улыбка.

Так помолодела ещё одна женщина.

LXVII

День за днём тебя окружают люди, от которых хочется убежать, далеко-далеко. Чтобы никогда больше их не видеть и не слышать. Печально, но, проживи они хоть двести, тысячу лет, они всё равно не приблизятся к пониманию жизни. Они не способны возвыситься, воспарить, дабы узреть хотя бы мельчайший фрагмент безграничной картины. С возрастом такие люди приобретают более взрослые, статусные игрушки и кичатся своим образованием, семьей или материальными благами, напуская на себя чудовищное самомнение и разглагольствуя о том, чего достигли. «Чудес не существует» – то и дело слышу вокруг. «В судьбу я не верю!», «Любовь – химическая реакция». «… Да и Бога нет!» – продолжают они. Грубое, животное восприятие. Мелочность, обыденность, бессмысленность, пустота.

Я с детства задавался самыми разными вопросами – теми, о которых многие люди не подумают за целую жизнь человеческую. Сколько себя помню, мне всегда хотелось осмыслить происходящее, уловить тайные взаимосвязи, скрытые закономерности. И, надо сказать, я в этом преуспел. Настолько, что со временем вообще перестал что-либо понимать. Впрочем, довольно, не будем о грустном.

Мне вспоминается один волшебный автобус. По меркам других, современных моделей, этот высокопольный Лиаз уже устарел, но лишь зайдя внутрь, пассажир мог оценить его уютную атмосферу, некую умиротворённость. Примечателен он был тем, что музыка, звучавшая в кабине водителя, по одному из каналов передавалась в салон, в то время как по второму изредка передавалось объявление остановок. Мне довелось прокатиться в нём всего три дня, ранним утром, и все три дня я жадно вслушивался в слова посылаемых свыше песен. В первый день играла уже известная мне песня Юрия Антонова «От печали до радости».

Стать хотелось когда-то похожим на эхо,

Мчаться сквозь листопада беззвучную медь.

От печали до радости ехать и ехать,

От печали до радости лететь и лететь.

Второй день открыл давно забытую песню «Синий туман». Да, говорил я себе, ведь я и раньше её слышал, а разложил по словам и попытался понять только сейчас.

Синий туман похож на обман,

Похож на обман синий туман, синий туман

Однако третье утро обернулось для меня тем откровением, тем сюрпризом, который едва намечался двумя первыми произведениями. Казалось, будто всё происходящее — часть замысла, часть трилогии, что все три песни должны быть неразрывно связаны между собой какой-то высшей идеей.

Этот город — самый лучший город на Земле,

Он как будто нарисован мелом на стене.

Нарисованы бульвары, реки и мосты,

Разноцветные веснушки, белые банты…

Этот город, просыпаясь, смотрит в облака,

Где-то там совсем недавно пряталась луна,

А теперь взрывают птицы крыльями восход

И куда-то уплывает белый пароход

Слушать эту песню из похрипывающего динамика, в полупустом автобусе, когда за окном занимается ясный, солнечный день — вот оно, настоящее счастье. Ты проникаешься словами, и проносящиеся образы перемежаются с реальными видами из окна. Солнечные зайчики, тротуары, свежий асфальт. Музыка развивается, ритм отбивается всё отчётливее, с каждым шагом подводя нас к припеву.

Я не знаю, где еще на этом свете есть такая же весна.

Я, пожалуй, отпущу попутный ветер и останусь навсегда

Женщина, сидевшая с сыном передо мной, и та сумела проникнуться и приобщиться к искусству. Я увидел, что и она слушает песню.

Голубые тротуары, синие цветы

Ярко-желтые трамваи, розовые сны.

Он как будто нарисован мелом на стене —

Этот город — самый лучший город на Земле…

На этой ноте я вышел из автобуса и больше никогда его не встречал. Кто знает, быть может, он до сих пор колесит где-нибудь по улицам города, вдохновенно рассказывая о нашей бренной жизни — для тех, кто способен услышать…

LXVIII

Погода вчера стояла такая же ясная, как и сегодня. Автобус выехал на шоссе, набрал скорость, и скоро в салон со свистом ворвались потоки ветра. Кто-то закрыл форточку, стало теплее и уютнее. Полуденное солнце теперь светило сбоку, и чёрная тонированная перегородка за спиной водителя приобрела отражающую способность.

На стекле пронзительно вырисовывался ряд сидений слева. Если, повернувшись, я мог видеть только чьи-то затылки и разноцветные волосы, то в отражении проявились человеческие лица, отрисованные боковым светом на тёмной поверхности. Тональность получившейся картины напоминала полотна Рембрандта, только персонажи гораздо светлее и радостнее. Ослеплённый солнечными бликами, я был не в силах оценить композицию во всей полноте, но ни на секунду не усомнился, что она идеальна.

И вдруг я увидел её. Удивительно, при мне в автобус не заходило ни одной хоть сколько-нибудь примечательной особы. Как она здесь очутилась? Ах, это зеркала! Коварные, они преображают всё вокруг, и нет ни одной чёрточки, которая бы не изменила своему предназначению. То, что раньше оставалось сокрытым, в зазеркалье выступало на передний план, переворачивая представление о зримом и иллюзорном. Вот и её постигла участь перерождения, отчего она как будто стала добрее и прекраснее.

Дав глазам немного отдыха, я вновь погрузился в магический омут — и поразился его бездонной глубине. Передо мной возник образ девушки совершенно иной, чем прежде, и в испепеляющих отблесках я не сразу уловил новую геометрию пространства. На картине из стекла не одна девушка, а две, одна краше другой, и вторую я разглядел только вследствие смещения зрительного фокуса. Похоже, но не так просто. Расположение предметов на меньших расстояниях свидетельствовало о нарушениях перспективы. В реальности одна девушка находилась позади другой, но в зазеркалье, стоило чуть отвести взор, как они причудливо наслаивались друг на друга и казались одной, раздвоившейся в своей сути. Я обрадовался своей находке и уже возродил в памяти картину с официанткой Фоли-Бержер, когда нечаянно подметил ещё более интересную деталь. В отражении на фрагменте салона затесался угол окна, берущий начало со второго ряда, и в этом окне — ещё одно отражение, воссоздающее копию второй девушки. Но если копия девушки ближнего уровня (тёмное стекло) временами пересекалась с копией другой девушки, то её повторная копия (боковое окно) воспроизводилась чуть поодаль.

Какая сладостная фантасмагория! Эффект зеркала подчинил пассажиров своему замыслу, и мы сделались его пленниками. А покуда сидящие справа могли наблюдать за сидящими слева, то разве не работал закон и в обратную сторону?

По окончании поездки я увидел знакомых девушек наяву. Научно-эстетический интерес повис в воздухе.

«До чего хороши! И как они раньше это скрывали?..»

LXIX

Спустя пять лет я снова каждое утро отправляюсь от Пискарёвки на местных автобусах. Я уже не тот, да и автобусы не те, но я по-прежнему рад прокатиться по улицам, навевающим воспоминания. Когда-то я учился в колледже на Кондратьевском проспекте, и добирался на 107-ом или 33-ем автобусе. Сейчас мой путь несколько изменился, я сажусь на 106-ой, 102ой или 123-ий. На пересечении Пискарёвского проспекта и Бестужевской улицы живёт моя преподаватель по литературе, перед её домом — парк Академика Сахарова, по диагонали – Пионерский парк. Ранним утром здесь царит настоящая сказка. Автобус сначала движется по улице Мечникова, по правую руку – школа, по левую, чуть поодаль – дом детского творчества, далее – перекрёсток, затем — улица Замшина, которую бы следовало назвать бульваром, ещё поворот — и мы видим парк уже с другой стороны. Солнце невысоко, и боковое освещение открывает нам чудеса света и тени.

Модели автобусов, работающих на маршрутах, с течением времени стали разнообразнее. Раньше самым популярным считался Лиаз 5256, сейчас появились новые интересные машины, со своими достоинствами и недостатками. Так, автобус 123-го маршрута — Лиаз 6213 — представлен двухсекционным составом; эта особенность позволяет эффективно перевозить пассажиров даже в час-пик, а на дороге такой автобус ездит не хуже остальных. Известен случай, когда водитель свернул не на ту улицу, и пока машины стояли на светофоре, он изящно развернулся единым манёвром, на полном ходу, не врезаясь в поребрики и не сдавая назад. Стоит ли говорить, что такие автобусы допускаются для участия в конкурсах водительского мастерства, где с лёгкостью преодолевают все препятствия? Кроме того, автобус хорошо пружинит; не едет по городу, а плывёт.

Длинные автобусы Волжанин — громоздкие и тяжеловесные. В тёмное время суток из-за тусклого освещения в салоне почти ничего нельзя разглядеть. Летом желающие открыть окна будут неприятно удивлены — форточки расположены на такой недосягаемой высоте, словно автобус предназначен для перевозки великанов. К тому же, внутри он ужасный уродец.

На смену Волжанину миру явились автобусы европейской серии VOLGABUS. Заметно продвинувшись в технологиях, они прямо поражают своим непривычным видом; несмотря на новизну, водители отзываются о нём как о хламе, собранном из вторсырья.

Лиаз 5292 крайне обаятелен, выглядит как конфетка: яркие фары, название марки толстыми серебристыми буквами, прямо загляденье, да и в салоне светло и уютно. И всё бы хорошо, но из-за недоработок педали тормоза автобус лишён плавности хода, при разгоне и торможении ведёт себя резко.

Ещё одна модель автобуса, которой лет восемь назад прочили большое будущее, не получила широкого распространения – марка Scania. Прежней восторг и преклонение перед технологиями ушли, и осталась доля разочарования. Во-первых, Scania предназначены для работы на дороге с ровной, идеальной поверхностью, лишённой всяческих неожиданностей; даже попавший под его колёса «лежачий полицейский» сотрясает весь автобус. Во-вторых, окна, которые зачастую закупорены вследствие якобы работающего кондиционера.

Посему я скорее предпочту старый добрый Лиаз 5256 – непременно первого поколения, с круглыми фарами. Моё любимое местечко – напротив средних дверей, встать за передними сиденьями и держаться за поручень. Широкие светлые окна открывают панорамный вид, слева и справа – городской пейзаж с парковым ансамблем; в лицо бьёт ветерок из распахнутого оконца, и мы несёмся в неведомые дали. Ты чувствуешь себя хозяином, повелителем мира, всё происходящее воспринимается как романтически-идеальное. Поворот на Бестужевскую улицу, весна, распустилась черёмуха. Мужчина выгуливает пятёрку пуделей. Заложив руки за спину, он идёт широким шагом, а подле него эти забавные собачонки. Это ли не прекрасно? Или, вот ещё: автобус пересекает Пискарёвский проспект, и мы видим словно кадры из фильма, снятого движущейся камерой: из другого автобуса, что пересекает наш маршрут, на остановке выбегает пара школьников младших классов, они бегут через дорогу на зелёный свет, торопясь успеть на наш автобус — и, конечно, успевают, водитель приметил их и сбавил ход. К слову сказать: как они там очутились? Вероятно, они не успели на автобус на первой остановке и остались ждать следующего, в какой-то момент мимо проезжал другой, они сели, и пока наш автобус объезжал по улице Замшина, проехали напрямую и обогнали нас. Так герои истории получили второй шанс не опоздать в школу.

А вот ещё. К остановке подбегает молодой человек, и, наблюдая отходящий автобус, делает досадный жест и опирается на колени отдышаться. Водитель замечает его в зеркале заднего вида, и, хотя это непросто, по доброте душевной останавливается и открывает задние двери. Юноша замечает, он немало удивлён, ему бы обрадоваться и зайти, но он задумчиво смотрит на автобус, и машет рукой водителю: мол, езжай дальше, а я передумал и не никуда не поеду. Вот чудак! Автобус смеётся, и славный водитель продолжает ход.

Но не только пассажиры красят автобус. На протяжении месяца в автобусе 106-го маршрута мне попадался один и тот же кондуктор, полный пожилой мужчина с редкими седыми волосами. Пожалуй, я нисколько не преувеличу, если заявлю, что он был звездой каждой поездки. Его речь и поведение выдавало в нём деревенского жителя, хотя вряд ли это можно утверждать со всей определённостью. Он с лёгкостью заводил разговор с пассажирами, а так как почти всегда в автобусе были свободные сиденья, он с большим рвением стремился усадить каждого. В автобус зашли две женщины, в руке у одной цветы. «А что это у вас за цветок такой? Гиацинт?». — «Нет» — отвечают ему, — «Лилейник». — «Ах, это лилейник?! Надо же! А я и не знал такого…» – продолжает он, развивая тему. Конечно, женщины, видя такую заинтересованность, не могут устоять и приводят подробности. Примерно так кондуктор и находил себе собеседников. Да и вообще, женщин он не обделял вниманием. Он шёл за женщиной через весь автобус, не забывая по пути дать кому-нибудь наставление типа «Присаживайтесь!». В связи с этим однажды случился презабавный анекдот: полупустой автобус, заходит старушка, еле стоит, скорчившись, роется в карманах, а кондуктор, слегка приподнявшись над сиденьем, громогласно кричит ей в спину: «Сядьте, бабуля!!!» – чем смешит нескольких постоянных пассажиров. Ещё мне запомнился фрагмент его разговора с коллегой, женщиной-кондуктором, которая оказалась здесь проездом. «Ты помнишь Ларису?» - спрашивает она. «Конечно! Только я её уже месяц не видел». «Она уволилась». После этих слов мужчина притих, задумался. «Что, денег должна?» — интересуется коллега. Молчание, мужчина потирает подбородок. «Влюбился?». Мужчина отвечает, разводя руками. «Да, я слышала, она в постели такое вытворяет…».

Вот какие у нас автобусы. Жаль, не все способны оценить такое очарование. Никогда не знаешь наперёд, какой автобус придёт первым, что за пассажиры в нём окажутся. Это своеобразная лотерея, в которой тебе выпадает шанс пересечься с разными людьми в одном месте в отдельный промежуток времени.

А какие маршруты! Впрочем, это уже совсем другая история…

LXX

В конце урока по основам алгоритмизации преподаватель дал задание: по итогам усвоенного материала составить блок-схему выполнения задачи с вложенными циклами. Тут дело нехитрое, и сложности, которые могли возникнуть у студентов, зачастую свидетельствовали не об ошибках в логике, а о неумении наглядно проиллюстрировать свою мысль. Со звонком мы сдали свои работы учителю, и на его столе образовалась груда разноформатных листков с художествами. Последней оказалась Елизавета — миниатюрная девушка с азиатской внешностью. Она настолько запуталась, что потратила на решение часть перемены.

На следующий день, войдя перед уроком в пустующий класс, мы приметили на учительском столе уже проверенные работы и стали разбирать их. Четвёрки, пятёрки, опять четвёрки. Кто-то получил тройку — тому не повезло. И вот остался один лист. Прогуливаясь по кабинету, я заинтересовался и подошёл ближе.

Скромный, невзрачный лист в клеточку, вырваный из тетради, рисунок, выполненный простым карандашом, и таким же карандашом проставленная под ним оценка — единица. Кто же автор? Сверху маленькими кривыми буквами стояла подпись. Конечно, Лиза.

С точки зрения логики это был провал, причём провал, какого не видали со времён Аристотеля. Первые три блока схемы стандартны: начало, задание переменной, но после, когда программа входила в цикл, происходило нечто ужасное. Так и вижу, как программу от заложенного алгоритма вдруг начинало пошатывать, как возникали конвульсии и вскоре, так и не осуществив своё предназначение, она разлеталась на куски. Стрелки от условных блоков уходили вниз и вправо, наслаивались друг на друга, а затем вовсе пересекались; часть стрелок описывала круг и возобновляла цикл в следующей итерации, часть спускалась ниже и зачем-то создавала дублирующие циклы, успевая рассчитать по формуле значение какого-то массива и, сметая всё на своём пути, передать эти данные в первичные элементы. Рисунок напоминал карандашный набросок к произведению абстракционизма, реализацию несуществующих фигур, иллюзию на плоскости. Посмей бы кто вернуться в прошлое и выставить этот рисунок на выставке импрессионистов, Риссельберге в ярости раскрошил бы в щепки остатки своей трости, а Малевич спустя полвека провозгласил бы его бесспорным шедевром и апостериори дал философское обоснование.

Вот и я, находясь под впечатлением, втихомолку стащил шедевр с учительского стола и быстро засунул к себе в рюкзак. Предстояло собраться с мыслями и решить, как поступить дальше.

Сомнений не было, нужно обязательно сохранить сие произведение искусства для наших потомков, для всего человечества. Хорошо, если поблизости есть сканер, но его не было. Отзывчивые сверстники сообщили, что в конце коридора видели ксерокс. Ксерокс! Но в таком случае чёрно-белая копия неизбежно потеряет свою остроту… Делать нечего, и времени до урока остаётся совсем немного. Схватив рисунок, я выбежал в коридор, нашёл ксерокс, и принялся шарить по карманам в поисках десятирублёвой монеты, иначе копии мне не видать. Вместо монеты нашлась бумажка, и чтобы её разменять, пришлось ещё изрядно подсуетиться. Вот и звонок. Я хватаю свеженапечатанную копию, чуть не забыв оригинал, и бегу обратно в кабинет. Ни преподаватель, ни бедная Лиза ещё не вернулись, и мне бы обрадоваться своей удачной кампании, но нет. Ксерокопия невразумительна, и я неудовлетворён. Искусство ради искусства! Я оставляю оригинал себе, и кладу на стол преподавателя ксерокопию.

Урок прошёл вполне обычно. Лишь по окончании нам напомнили о том, чтобы мы удосужились наконец забрать свои работы.

Пока народ расходился, Лиза долго рассматривала своё творение. Сначала недоумевала, брезгливо морщилась, а спустя несколько секунд случилась новая метаморфоза. Когда я проходил мимо, она по-свойски обратилась ко мне, и, указывая на прощавшегося с нами преподавателя, шёпотом спросила:

— Я не поняла… Зачем он сделал ксерокс?

Она расцвела; её глаза сияли. Пусть будет кол, но преподаватель смог оценить её работу, более того, оставил себе на память оригинал. Лучшего комплимента она не знала. Я улыбнулся, пожал плечами и ушёл, оставив её одну — наедине со своим счастьем…

LXXI

Я не знаю, зачем.

Для чего мы пришли в этот мир? Куда направляемся?

Одни и те же вопросы на протяжении жизни, и всё без ответа. А ведь когда-то казалось, что я понимаю. Но нет, жизнь гораздо сложнее наших представлений о ней. Мы никогда ничего не поймём, остаётся лишь жить и надеяться, что живёшь правильно, что всё происходит так, как должно быть. Театр абсурда. Чей-то бредовый сон. Ладно, пусть так, надо просто…

Почуяв неладное, я встрепенулся. Старый автобус всё так же медленно везёт своих пассажиров, убаюкивая мерным раскачиванием под тусклым, мерцающим светом ламп. Но что же случилось? Кажется, меня только что пнули ногой. Негодяи!.. И кто это был? Секундочку, надо протереть глаза, а то я уже почти заснул. А может, сделать вид, что не заметил? Ну уж нет, так оставлять нельзя, нужно заявить о себе. Отцепив руку, примёрзшую к поручню, я отталкиваюсь от него и, стараясь обратить на себя внимание, поворачиваюсь к сидящему неподалёку пассажиру.

— Извините, – говорит она, запрокинув ногу на ногу, и улыбается; в руках у неё старая, потрёпанная книга.

…«Извините, — она сказала» — повторял я про себя, отвернувшись. В тот миг, когда мы взглянули друг на друга — когда лицо её озарила улыбка, а глаза смеялись — она произнесла своё «Извините!», и весь мир перевернулся, освободившись ото сна…

Вот как бывает…

Она читала столь увлечённо, что на самом захватывающем моменте не усидела, и, перекладывая ногу на ногу, невзначай задела меня — человека, который был далёк от реальности ничуть не менее, чем она сама.

Интересно, сколько ей лет. Возможно, пятнадцать… А что за книга у неё на коленях?.. Маловато я разглядел, нужно исправлять положение. Секундочку…

Автобус поворачивает. Вокруг унылые, скучные лица, и лишь рядом со мной, на страницах чьей-то книги, бушуют нешуточные страсти. Верно говорят, с головой она погрузилась в литературу, только шапка видна. Но постойте, у неё в руке мелькнуло нечто оранжевое. Не отрываясь от чтения, она подносит угощение ко рту, откусывает, и с хрустом жуёт. Вот те на! Морковка! Сначала ударяет меня ногой, после извиняется, мол, как смешно получилось, затем возвращается к чтению — ан нет, не ведал я, что у нас ещё и морковка в деле! Великолепно. Должно быть, именно так закусывают хорошую книгу. Не конфетами, и не чипсами, нет. Морковь — всему голова; польза морковки неоспорима…

Удивительная девушка. Как раз такой я её и представлял: простая, естественная, скромная, умная, чуткая. Где ещё такую найдёшь? Я вновь возрождаю в памяти произнесённое «Извините» и поражаюсь, сколь много порой случается заключено в одном слове: не потому ли, что кто-то из нас сам наделяет его особыми смыслами?

Единственная, неповторимая. Я так рад, что мы встретились. Сегодня я счастлив…

LXXII

Где-то вдалеке утренняя электричка мчится по туманному, весеннему лесу, а в это время платформа на станции 21 км потихоньку начинает заполняться людьми. Первыми по обыкновению приходят те, кому редко удаётся выбраться за город: такие люди не знают точного расписания, а потому всегда приходят слишком рано. Затем подтягиваются те, что оказались здесь проездом; чьи-то родственники или знакомые, слетевшиеся погостить; путешественники, желающие отдохнуть, а нынче возвращающиеся обратно. Чуть позже, выдержав паузу, начинают появляться люди, потерявшие ход времени: вообразив, что опаздывают, они прибегают минут на десять раньше положенного. И лишь затем, в течение следующих пяти минут, собирается большая часть пассажиров.

Я пришёл среди первых. Поднимаясь по кривым, полуразрушенным ступеням, первое, что замечаешь на платформе — это её изогнутость. Железнодорожные пути проложены дугообразной линией, которая начинается задолго до переезда и продолжается после станции «Петрокрепость», потому варианты более ровной станции изначально были невозможны. Я прохожу мимо скамейки, мимо таблички с расписанием, и, пройдя полпути, останавливаюсь под двуствольной осиной.

Сколько лет прошло с тех пор, как я стал ездить на электричках, сколько поколений сменилось! До сих пор помню знакомые лица, с кем доводилось ежедневно видеться по утрам и под этой осиной, и поодаль от неё. Где теперь эти люди? И лишь осина остаётся неподвижной; наполовину сухая, она распускается позже прочих деревьев, и, тем не менее, продолжает жить.

Заморосил дождик, я достаю свой зонт. Не потому, что боюсь промокнуть, нет. Раскрыв зонт, я прислушиваюсь, как надо мной барабанят мельчайшие капельки; я то и дело закрываю глаза, мне хочется раствориться в текущем моменте, прочувствовать мгновение настоящего. Сдвинувшись с места, я лёгкой поступью направляюсь вглубь, туда, где платформа ещё безлюдна. Слева за оградой зеленеет верба; нынче она распушилась, и в её кустах запевают птички. Справа от путей, окаймлённый слабыми, редкими кустами и травами, раскинулся старый, нетронутый пруд, подёрнутый рябью. Я иду вперёд, а мой зонтик, слегка придерживаемый за кончик рукоятки, произвольно раскачивается во все стороны. Весенний ветер. Благодать. Меня встречают развалины сгоревшего дома с руинами каменной печи; помнится, а ведь не так давно этот дом знавал счастливые времена. Дождь стихает, и впереди, далеко за деревьями, проявляется узнаваемый силуэт башни крепости Орешек. А я и не знал, что её можно увидеть отсюда…

Так я дошёл до изгороди у конца платформы; в последний раз всмотрелся в раскинувшийся пейзаж, небрежный и естественный, затем сложил зонт и обернулся.

Жизнь во всей своей полноте безмолвно раскрыла двери.

LXXIII

У деловой женщины нет времени на всякие глупости. По крайней мере, глупости незапланированные. Её распорядок составлен на неделю вперёд; она точно знает, когда и где ей нужно находиться, какие дела её ждут.

Так и моя попутчица в электричке. По утрам она садилась на полпути к городу, и вместе с подругой они занимали место напротив меня. Разговоры шли о работе, о житейских проблемах, и по любому вопросу она могла дать грамотные наставления. Здоровое питание? Она подсчитает килокалории. Ремонт квартиры? Она знает опытных мастеров. Ей было уже за сорок, на руке красовались строгие часы с металлическим браслетом, а одевалась она сообразно своим представлениям об элегантности.

Сегодня её подруга решила продемонстрировать фотографии со своего телефона; и вот они с интересом что-то разглядывают, пролистывают дальше и улыбаются. Подходит кассир-контролёр. Деловая женщина, не отвлекаясь от телефона, по обыкновению отдаёт на проверку свой проездной, остальные показывают билеты.

За десять секунд пролетает целая вечность, проездной наконец считывается, и контролёр, забыв, кто передал ему карточку, вручает её мне и уходит. А две подружки по-прежнему изучают фотографии в телефоне.

Оставшуюся часть поездки чужой проездной пролежал у меня на коленке, прикрытый ладонью. Его владелица за полчаса о нём так и не вспомнила.

И вот я неторопливо встаю, и, перед тем как пойти к выходу, как бы между прочим протягиваю деловой женщине забытый проездной.

— Это же моя карточка… Как же… Я не поняла…

Я улыбнулся, а она, не в силах подобрать слов, вопросительно уставилась на подругу, но та лишь пожала плечами. И я ушёл, оставив её в недоумении.

Что с ней приключилось? Проездной всё это время находился у меня? Неужели она могла настолько отвлечься, что выпала из реальности? Произошло невозможное, невероятное. Кажется, она потеряла бдительность…

LXXIV

Только я открою окно, ко мне в комнату залетают насекомые.

Началось это ранней весной, когда по ночам каким-то чудом ко мне проникала заблудшая муха. Я пытался её выгнать, указывал на дверь, всячески убивал. На следующую ночь она прилетала снова. Даже при закрытых окнах муха умудрялась проникать в комнату. Но ничего, ко всему привыкаешь. А спустя месяц я всё чаще стал подмечать, что на подойнике лежат те же мухи, но дохлые. Что-то изменилось. И правда, едва перелетев через окно, мухи замертво сыпались на подоконник. Похоже, они эволюционировали.

Полегчало. А в мае-месяце началось по-новой.

Порой прилетали осы. С ними получалось проще всего: я раскрывал окно пошире, и они легко находили выход. Затем приходили пауки; одни переползали через подоконник, другие, спускаясь на паутине сверху, раскачивались на ней и прыгали в комнату: я их ловил и выкидывал за борт.

К полудню гостей прибавлялось. Южный ветер сметал всякую нечисть, мелкие жуки оседали на занавесках.

Редких муравьёв, проникающих через щели, можно даже не упоминать. Запишем просто ради статистики.

Случалось наблюдать и неизвестные виды. Насекомое с маленьким тельцем, длинными тонкими ножками и двумя узкими прозрачными крылышками. Я подбрасывал его вверх, оно улетало, но вскоре возвращалось и продолжало ползать по внутренней стороне окна.

Но хуже всех оказались мошки: при свете дня их почти не видно, а как только стемнеет, они вылезают из укрытий и слетаются к моему столу, освещённому лампой.

Итак, сколько насекомых меня навестило? За один день — несметное полчище.

Ну всё, пора отдохнуть.

Я подхожу к окну взглянуть на сирень и краем глаза замечаю, как внизу, на водоотливе, приземлился шмель и что-то вынюхивает; кажется, он нашёл лазейку…

LXXV

За годы, что я изъездил на городских автобусах, мне довелось повидать самых разных кондукторов.

Было время, попадались кондуктора, поездка с которыми одно удовольствие. Он встречает пассажира словами: «Добро пожаловать!», а после оплаты проезда отвечает «Благодарю Вас!». Видно, человек на своём месте. К сожалению, нынче таких почти не осталось. А те, что остались — от них не знаешь, чего ожидать.

Недавно захожу, а мне мужчина-кондуктор с порога:

— Ты зачем сюда? Дурак, что ли?

— Но это сто шестой…

— Одни дураки кругом.

Иногда в автобус даже заходить боязно. Однажды поздним вечером кондуктор рассказывал пассажирам криминальные истории из своей жизни.

— И вот по весне ко мне на дачу пожаловали, с автоматами наперевес. «— Зачем впустили? Значит, есть, что скрывать». « — Ну, как же не пустить, если вы ко мне пожаловали!». «— Тогда поедете с нами». Приезжаем в отделение, они меня на допрос. Сидит, значит, передо мной какой-то сержант, весь трясётся. Спрашиваю, холодно, что ли? Молчит. (А они думали, что я киллер!) Так и сидим. «— Убивали?» – спрашивает. «— Кого я убивал? Мышей убивал, мух, тараканов…». «— Подождите, мы составим протокол»…

Как-то раз женщина-кондуктор заинтересовалась, отчего у второклассниц покрашены волосы. Неужели им в школе такое разрешают? Разрешают, весело отвечают они и выбегают из автобуса. Женщина продолжает ворчать.

— Вас это так задевает? – интересуются пассажиры.

— Конечно, я ведь стилист.

— Стилист работает кондуктором?

— Ну, кондуктор — это хобби…

Случалось видеть кондуктора, которая отказывается от оплаты. Сидя с блаженной улыбкой херувима, она жестом руки пресекает любые попытки вручить ей деньги.

— Не нужно. Это лишнее.

А вообще, самый лучший кондуктор — это спящий кондуктор. Он не тратит силы попусту. Не толкается. Не ворчит. Словом, никому не мешает. А коли захрапит, с такими недостатками можно и примириться…

LXXVI

Я иду по улице, и вдруг вопрос:

— Вам не нужен котёнок?

Две девочки сидят на скамейке с белым котёнком на плече.

Нужен ли мне котёнок?

Было бы здорово иметь маленького, пушистого друга. Ты будешь его кормить, а он всегда будет рядом. Приходишь домой, он тебя встречает. Захочешь кого-то обнять — а он уже здесь, только протяни руку.

Котёнок. Конечно, вдвоём должно быть веселее. Но будет ли так в самом деле? Понравится ли ему жить со мной? Будет ли он понимать меня, а я — его? Смогу ли я стать для него кем-нибудь? А если стану, то кем… Смогу ли составить его счастье?

Мечты, чаяния, грёзы…

Если человек разбит и опустошён, что его здесь словно бы и не существует; если он давным-давно живёт только надеждой; если он настолько очерствел, что его самого надо тормошить и приводить в чувство — так чем же он может порадовать кого-то рядом с собой?

Всё бессмысленно, всё бесполезно.

Меня спросили, нужен ли мне котёнок.

Я бы с радостью. Только не в этой жизни.

LXXVII

Недавно на улицах появилось новшество, этакий подарок горожанам: на пешеходных светофорах старые кнопки вызова зелёного света заменили новыми, сенсорными. Предполагалось, такие кнопки будут удобнее механических. Но, как обычно, что-то пошло не так, и довольно скоро выяснилось, что большинство кнопок неисправны. Если старую кнопку можно было нажать и успокоиться, то новая лишь принесла людям новые проблемы. Сколько мучений предстоит тому, кто хочет перейти дорогу! Сначала пешеход просто нажимает на кнопку, как раньше — она не реагирует. Затем нажимает сильнее, ещё сильнее, пока не вкладывает всю свою силу, чтобы вдавить палец в кнопку, но не получает никакого ответа. Появляются другие пешеходы, проделывают то же самое, нажимают большими пальцами обеих рук, но ничего не меняется. В итоге все перебегают на красный. Благословенные инновации!

Пересекая Пионерский парк, я ещё издали заметил женщину, измученную светофором. Спустя пару минут моей неспешной прогулки она так и не смогла совладать с кнопкой. И вот я обхожу её, становлюсь перед ней, и, заглянув ей в глаза, нажимаю на кнопку: светофор оживает и начинается обратный отсчёт.

— Как вы это сделали? – с восхищением спрашивает она.

Мы переходим через дорогу и растворяемся в городских джунглях.

LXXVIII

К станции «Мельничный ручей» электричка подъехала плавно и незаметно. Двери открылись, поезд застыл у платформы. Погружённый в свои мысли, я и сам далеко не сразу заметил нашу длительную стоянку. А вскоре я стал различать чьи-то слова: девушка, сидящая прямо позади меня, с кем-то говорила по телефону. Оказывается, мы остались с ней одни в вагоне, сидя спинами друг к другу.

Я прислушался. Девушка рассказывала своей маме, что у неё всё хорошо, что она в пути и уже совсем скоро будет дома.

— А сейчас мы стоим посреди леса, – прибавила она.

Посреди леса? Я ещё раз осмотрелся: увы, от леса здесь давным-давно ничего не осталось.

— Да, мама, я же говорю: мы в лесу. Что? Да ничего, одни деревья…

Такая молодая, а уже живёт прошлым. И правда, когда-то давно здесь были одни деревья. А ещё когда-то гуляли мамонты. Но с тех пор образовались поселения, выросло не одно поколение, здесь проложены дороги, построены промышленные сооружения и крупнейшая железнодорожная станция…

— Нет, мама, я не знаю, мы ещё не подъехали к станции.

Так странно, мы с ней вроде в одни и те же окна смотрим, но она умудряется видеть всё по-своему.

— Объявили, что следующая остановка — «Мельничный ручей». Так что не беспокойся, я её не пропущу. Сейчас мы просто в лесу застряли.

Хороши в саду цветочки.

Ждёт свою остановку и не замечает, что уже приехала. А ведь ей давно пора выйти. Может, потрясти её за плечи? Хотя нет, лучше не вмешиваться, предоставим жизни идти своим чередом.

— Мама, я ничего не перепутала.

Да ты растяпа.

— Что? Ага. До станции, наверное, совсем недалеко.

Куда уж ближе.

— Хочешь, чтобы я вышла?! Да как же я выйду? Если нет остановки, меня не выпустят.

Ты уже там, где тебе следует быть. Просто выходи. Все ждут только тебя.

— Мама, мне через окно вылезать? Я заперта в электричке, я ничего не могу сделать.

Так она просидела ещё некоторое время, выясняя отношения с мамой и окружающей действительностью. Поразительно, как люди умеют создавать себе преграды на пустом месте. А ведь она неглупая, и, будь она чуточку повнимательней, то всего этого можно было бы избежать. Но ещё не поздно…

— Ой, кажется, я приехала! – спохватилась она, вскочив с места. — Я вижу станцию!

Сколько радости в чудном открытии! Будто она была в забытьи — а теперь очнулась.

— Я бегу домой!

Не каждому удаётся преодолеть самого себя, но у неё получилось; она схватила свои вещи, пробежала по вагону и всё-таки успела выскочить из электрички.

Что-ж, порадуемся за неё.

И поедем дальше.

LXXIX

Вырваться из череды серых будней, почувствовать себя живым человеком, открыться всем ветрам и ураганам, бродить под дождём, по опустевшим аллеям парка весной, когда сходит снег, ступать по затопленным тропам, черпать ботинками воду, поскальзываться на слое льда под водой, слушать треск льда, улыбаться переливам воды на глыбе и под ней, проваливаться ногами в ледяные расщелины, угодить носком в песок и глину...

LXXX

В подъезд своего дома я зашёл явно некстати. Конечно, я знал, что соседка с первого этажа в это время выводит на прогулку своих щенков, но, к счастью, на лестнице мы до сих пор не встречались. А сегодня, едва я открыл дверь и шагнул в темноту, двое щенков на длинных поводках с визгом сбежали вниз по лестнице и ринулись на меня, пока хозяйка, полная и властная женщина, закрывала дверь квартиры. Поводки у собак ленточные, разноцветные, на рулетке; они легко и быстро разматываются, так что четвероногие сполна могут ощутить свободу и независимость. Как сейчас, когда они обступили меня, и я не знаю, куда деваться. Поводки через лестницу тянутся справа и слева, мне их не перепрыгнуть, а щенки резвятся и, склонив мордочки набок, то и дело заглядывают мне в глаза. Собака справа оказалась особенно шустрой: она обежала вокруг меня, оплела поводком и кинулась обратно к хозяйке, виляя хвостиком. Теперь я вообще не могу двинуться с места. «Эй!» — крикнула на неё хозяйка, продолжая закрывать свою квартиру одной рукой, а другой пытаясь унять питомцев. Заметив, что я попал в плен, она принялась судорожно дёргать за поводки. «Кружатся! Кружатся!» — в бешенстве орала она, ещё крепче затягивая мои ноги в узел. Видать, не соображает, что делает. «Но какая сильная женщина!» — думал я, пока отекали ноги. «Ещё немного, и меня обнаружат на ступеньках со следами удушья».

Однако, ситуация разрешилась. Пока собака застыла на месте, женщина ослабила поводок и несколько раз перекинула его мне через голову; они всё-таки распутали меня, и вполне благополучно. Я вырвался на свободу и радостно убежал вверх по залитой солнцем лестнице…

LXXXI

Под музыку играющего в вагоне саксофониста в электричку заходит мужчина. Музыка лёгкая, джазовая, под неё бы танцевать и веселиться, но мужчина озлоблен, на лице у него шрам, и он бормочет что-то невнятное. Обнаружив в тамбуре велосипед, перегородивший проход, он и вовсе приходит в бешенство. Ему невдомёк, что сейчас звучит мелодия из фильма «Серенада солнечной долины» — между прочим, именуемая «In the mood» («В настроении»); но а велосипеду уж точно здесь не место. Мужчина в ярости поднимает его за руль и с размаха вбивает в пол, и так несколько раз, будто гвозди им забивает. Странно, столько шума раздаётся, а велосипеду хоть бы что. Но не устроить ли нам паузу, не послушать ли нам дивную музыку, источаемую с другого конца вагона? Подождите, злодей настроен решительно. Когда из вагона прибегает хозяин транспортного средства, в тамбуре под ногами уже валяется оторванный тормозной трос и обивка сиденья. Мужчины обмениваются презрительными взглядами. Один из них сумасшедший, и каждый догадывается, кто. Крепко выругавшись, они расходятся.

Время разбрасывать, и время собирать камни. Время чинить велосипеды. Время пробраться сквозь вагонные дебри, усесться и обратить взор к музыке. Всё-таки услышать произведения Гленна Миллера в местной электричке — большая удача. Но спустя две минуты лицо со шрамом встаёт и направляется обратно в тамбур. Оказывается, он мог и вовсе не проходить в вагон, т.к. ему выходить на следующей остановке.

И снова велосипед, пропади он пропадом. А его владелец решил устроить здесь ремонтную мастерскую. Мужчина отталкивает велосипедиста в сторону и проходит к выходу, но справедливо получает в ответ мощный пинок сзади и впечатывается в закрытую дверь.

Поезд подъезжает к станции, открываются двери, и люди на платформе становятся свидетелями драки. Кажется, эти двое решили через порог придушить друг друга, не иначе. Хотя выходит у них не особо. Поглядите, как они сцепились, только щипаются и одежду рвут. И вообще, дерутся, как девчонки. Однако, несчастному пора уходить, так что он поспешно даёт велосипедисту оплеуху и уходит. Капюшон, сорванный с его куртки, летит вслед за ним.

Машинист, наблюдая за происходящим в зеркало заднего вида, в громкоговоритель:

— Вы закончили? Мы можем ехать?

Нет, погодите, последнее слово ещё не сказано. Безумец вернулся и собирается утянуть велосипедиста за собой. Он хватает его за одежду и тащит на себя; сзади велосипедиста удерживают сопереживающие. Наконец, держась за поручень, велосипедист ногой отталкивает противника, тот падает в лужу за ограничительной полосой. Машинист:

— Вы закончили?

И закрывает двери.

С последней нотой саксофониста мы отправляемся в добрый путь.

LXXXII

Что такое прекрасное?

Камиль Коро пишет, что это «истина, омытая впечатлением, которое произвела на нас природа».

Быть может, это троллейбус, который неподалёку от гавани раскрывает свои двери у очередной остановки, в момент, когда опустившийся туман под расплывающимся светом оранжевого фонаря покрывает её прозрачные стенки мельчайшими капельками.

Лестница за час до заката, когда привычные ступеньки вдруг начинают отливать белым золотом, а перила отбрасывают на них ровные полоски тени.

Это мгновение, когда у нас перед глазами кто-то рассекает на самокате свежую лужу, и блестящие брызги вновь разлетаются в стороны, рассыпаясь на гранитные плиты.

Это собака, которая целыми днями напролёт путается у всех под ногами при входе в вокзал, а теперь, заинтересовавшись вдруг незнакомой девушкой, идёт за ней по пятам и скрывается в вестибюле метрополитена.

Когда ты выходишь из парадного входа дома культуры, где только что исполнял «Весенние грёзы» Аренского, и видишь, как на улице вновь идёт снегопад, а весна всё никак не начнётся.

Когда ты вечером прогуливаешься по пустынным аллеям маленького городка и вдруг, как по волшебству, загораются фонари…

LXXXIII

Когда катаешься на одних и тех же электричках добрую половину жизни, уже перестаёшь замечать окружающие тебя пейзажи. Всё изъезжено вдоль и поперёк. Тем интереснее наблюдать за пассажирами, которым всё в новинку.

Позади меня садится женщина с дочкой, и скоро темнота за окном сменяется огнями приближающейся узловой станции.

— Мама, а зачем здесь фонарики?!

Всего один вопрос, но какое непомерное удивление, какая восторженность!

— Чтобы светлее было, – просто и понятно отвечает мама. Но девочка не в силах сдержать восхищение.

— Обалдеть!

И правда, изящные фонари с круглыми плафонами на подъезде к станции установили совсем недавно. Ранее на этом месте красовались лишь старые сараи, заваленные горами мусора, но территорию благоустроили. Отныне здесь большая площадь, установлены деревянные скамейки-качели с навесами от дождя.

— Мы так прикольно едем! Никогда не видела ничего подобного! – с неподдельным интересом заявляет девочка среди полудремлющего вагона. — Значит, мы в электричке? Мда… Обалдеть!

С каждой минутой поезд продвигался всё ближе к городу, и вскоре рассветное небо заиграло новыми красками.

— Облака плывут за нами! – подмечает она. — Я вижу звёзды!..

И вдруг тихо, с лёгким разочарованием:

— А где луна?

Не могу вспомнить, когда я в последний раз смотрел на звёзды. Быть может, это было совсем недавно. Я смотрю на звёзды — и не вижу их, смотрю на луну — и думаю о чём угодно, но не о луне. Не разучился ли я быть здесь и сейчас? Не утратил ли способность к восприятию настоящего? Иной раз рядом с детьми чувствуешь себя стариком.

Наш путь пересекает река Охта; и железная дорога, и попутная кольцевая идут через мост. Рыбаки на берегу закинули в реку удочки, мимо проплывают утки.

— Это мост! Я первый раз в жизни такое вижу!

Далее следует захолустная деревенька, затем мелькают заброшенные складские территории. Вдоль пути тянется канава, утопающая в нечистотах. Через старый, грязный мостик, который вкривь и вкось сколотили из пары досок, канаву осторожно переходит старик с велосипедом.

— Мама, а почему все ходят по мостику, а мы нет?

— Потому, что у нас нет такого мостика.

— Верно… – тоскливо протянула девочка. — Но мы можем приехать сюда и походить по мостику!

Скоро мне пришлось выйти на станции, а они поехали дальше, к вокзалу — навстречу новому и изысканному…

LXXXIV

Есть теория, согласно которой времени просто не существует. Нет ни прошлого, ни настоящего, ни будущего — это всего лишь иллюзия. Всё существует одновременно здесь и сейчас, всё уже случилось, оно просто есть. Время сравнивают с книгой, в которой уже описаны все события нашей жизни, но человек в своём восприятии способен узреть лишь одну страницу — настоящее, и прошлое — то, что он уже прочёл. Кто-то сравнивает время с фильмом, в котором все кадры уже сняты, но мы видим лишь то, что нам показывают в текущий момент. Это теория этернализма.

Всё проходит. Всё рождается и умирает. Но разве жизнь заканчивается на этом? Природа, засыпающая с приходом зимы — знает ли она, что на следующий год пробудится вновь?

Всё было, есть и будет. И мы уже пребываем в вечности.

Прекрасная теория.

LXXXV

Когда торопишься куда-то, более всего раздражают люди, что путаются под ногами и не дают пройти.

Вот, к примеру, идёшь по тротуару. Прямо идёшь, никого не трогаешь. Справа идёт человек, ты идёшь слева, хочешь его обогнать, а он, как нарочно, решает пойти левее, и ещё левее, и вообще, самое время примкнуть к левому краю дорожки. Понимая, что так я его не обойду, я решаю обойти его справа, но… человек передумал и решил пойти по правой стороне тротуара. Я снова иду на обгон слева, но он опять клонится влево. Вот засада! И ведь до этого он шёл строго прямо, а теперь виляет зигзагами, меня подрезает. Врёшь, не пройдёшь! Я делаю резкий выпад вправо, чтобы раз и навсегда его обогнать, но, к несчастью, долей секунды ранее он наконец-то меня заметил и решил пропустить слева, из-за чего мгновенно оказался передо мной. И вот мы дружно спотыкаемся друг об друга и чуть ли не падаем в придорожную пыль. Что и следовало ожидать.

Или другой пример. Поднимаешься по лестнице — справа, как и положено. Перед тобой, в правой части лестницы, еле-еле волочит ноги вверх старушка с тростью. При этом она ставит трость не вертикально рядом с собой, а резко замахивается ей по диагонали влево, и далее опирается на неё при подъёме на следующую ступеньку. Похоже, её не смущает наклон трости под 45 градусов к поверхности ступеньки, как не смущает и то, как рядом с ней будут подниматься другие люди. Да чего уж там, кроме неё здесь никого не существует! И вот, когда я решаю обогнать её слева, я перевожу взгляд выше, и вижу, что далее слева поднимается другая старушка. И тоже с тростью, только в правой руке! И тоже совершает тростью молниеносные выпады по диагонали, но уже вправо. Таким образом, они решили организовать на ступенях смертельные препятствия. Кто решится обогнать их по центру, рискуя быть убитым взмахами трости? Допустим, одну старушку ещё удастся миновать, но вторая тебя добьёт наверняка. И потому всё большая толпа мирно тащится вслед за ними. А тем несчастным, что стоят наверху и хотят спуститься, остаётся только ждать и надеяться.

Третий пример. Выход из автобуса. Так уж повелось, что порядочные воспитанные люди расступаются перед выходящими, чтобы они могли выйти. Однако, в последнее время всё чаще люди наоборот толпой обступают открывающиеся двери автобуса и так торопятся зайти, что чуть не заталкивают тебя обратно.

У нашей известной советской певицы Аиды Ведищевой есть удивительно чистая, лучезарная песня, которая так и называется — «Дорожная». В ней такие слова:

Пусть высоко и недоступно небо здешнее

И очень труден длинный путь к горам заснеженным,

Но сквозь все трудности и недоступности

Ты будешь к ним идти заветною тропой.

Верно, сквозь трудности и недоступности… И я пойду заветною тропой.

И далее в припеве:

Вот и нам часто всем

счастье кажется рядом совсем…

Впрочем, разговор о счастье — это уже совсем, совсем другая история…

LXXXVI

В одной из прошлых миниатюр мы обсуждали прекрасное.

А что такое комическое?

Когда дёргаешь за металлическую ручку стеклянной двери, чтобы её открыть, а она отрывается и остаётся у тебя в руке, сердцевина замка нехотя вываливается в твою сторону, а с противоположной стороны дверная ручка с грохотом падает на пол. Когда знаешь, что этот замок ремонтировали уже сотни раз, но всё бесполезно.

Когда идёшь по аллее с электрички, а люди перед тобой, не сговариваясь, один за другим замедляют ход и выбрасывают что-то в одиноко стоящую урну: бумажки из кармана, пластиковые упаковки из рюкзака и т. д., и т. п. Ладно бы кто-то один выбросил, ладно второй, но третий… Похоже на обряд очищения… Раз уж на то пошло… я вспоминаю о визитнице, достаю стопку старых билетов и, скомкав их в шарик, не останавливаясь, нарочито театрально, изящным движением руки забрасываю шарик в урну. Я такой же, как все; я исполнил свой долг.

Когда поскальзываешься на льду и, чтобы не упасть, подпрыгиваешь вверх, приземляешься на обе ноги, но они моментально разъезжаются в стороны и ты всё-таки падаешь.

Когда в офисе хочешь переключить кондиционер в спокойный режим, чтобы он сбавил обороты и дул поменьше, чудом находишь на пульте какую-то кнопочку, а спустя двадцать минут получаешь выговор за то, что в разгар лета включил кондиционер на обогрев. «А где написано, что обогрев?» — вопрошаю я. «Возле кнопочки написано Heat!» — отвечают мне. «Я не владею английским!».

Когда в автобусе толпа и ты проталкиваешься к выходу, то и дело спрашивая у людей: «А вы выходите?» И вдруг сталкиваешься нос к носу с кондуктором, который в ответ сверлит тебя презрительным взглядом. «Только после Вас!»…

LXXXVII

Как-то раз услышал разговор мимо проходящих людей. Один говорил другому: «парадоксально, но когда пытаешься забыть о себе, о своих проблемах, ты в конце концов себя обретаешь».

Для них это ещё было открытием, но для себя я понял это ещё в те времена, когда углубился в искусство японской поэзии. Так, ты не можешь сложить хайку, когда ты зациклен на самом себе и своих проблемах; сначала нужно отбросить своё «исключительное» я как можно дальше, окунуться в «здесь и сейчас», в созерцание происходящего. Конечно, это проще сказать, чем сделать. И всё же, когда ты ощутишь единение себя и природы, тогда и только тогда можно с уверенностью сказать, что ты обрёл себя.

Наиболее полно тема внутреннего пробуждения (просветления) представлена в восточных учениях и религиях. Конечно, все мы, так или иначе, об этом слышали, пусть и не пытались докопаться до сути. Однако, существует ещё одно понятие, которое способно разрушить наши представления. Это понятие недвойственности. Проще всего его можно попытаться описать через отрицание двойственности; в двойственности есть «я», и есть то, что мы воспринимаем. Двойственность — это наше привычное восприятие мира. Недвойственность говорит о том, что нет обособленного «я», как и нет внешних объектов и отдельной реальности, воспринимаемой нами — всё единое целое. И в этом осознавании, в отсутствии разделения «я» и «другие», в отсутствии противопоставлений себя миру и кроется ключ к себе, к другим, и к миру в целом.

Весь опыт переживаний происходит «сейчас». Сейчас — это всё, что у нас есть. Это не время, в котором мы присутствуем. Сейчас — это мы сами, наше состояние «присутствия».

Ещё одна интересная теория. Как бы это постичь…

LXXXVIII

Вернувшись на рабочее место, я увидел такую картину: один мой коллега с трудом пытается удержать в вертикальном положении тумбочку от моего стола, колёсики от которой разъезжаются во все стороны, а второй пытается помочь, вставляя обратно вылетевшие из неё ящики с рассыпавшимся по полу содержимым.

— Что происходит?

Это действительно выглядело странно. В своё время для удобства я отсоединил тумбочку от стола и поставил у стены, рядом с мусорным ведром, и с тех пор она всегда там стояла. Как и пятью минутами ранее. А теперь она почему-то оказалась в проходе между столами, без ящиков, да ещё и в полной неспособности устоять на колёсиках.

— Понимаешь, Костяныч, тут такое дело… — начал с медленного и вдумчивого вступления мой коллега, не в силах удержать тумбочку. И он рассказал, как захотел выбросить мусор, как сложил бумажку самолётиком и запустил в мусорное ведро. А тумбочка почуяла малейшее движение воздуха рядом, скрипнула, покосилась, откинула одно из колёс и рухнула, выплюнув из себя все три ящика.

Второй коллега только философски улыбался и разводил руками. Тумбочка всё ещё сопротивлялась, а ящики вновь соскальзывали вниз.

— О, у тебя так много чая… — продолжал первый. — Может, чайку́, а?..

LXXXIX

Сегодня, оглядываясь назад, я обращаю свой взор к разным воспоминаниям. Часть из них уже стёрлась из памяти; остальные, как будто незначительные, напротив, оживают вновь.

В электричке.

— Скажите, а сколько поездок я могу совершить по абонементу?

— Сколько угодно. Хоть вообще из электрички не вылезайте…

Или о коровах.

— Мне бабушка рассказывала: идёт корова по полю, видит полынь. Съест её — а потом у неё молоко горькое.

— Нормальная корова полынь жрать не будет.

Или разговор маленькой девочки по телефону. Говорит она громко, слышно на весь вагон.

— Ты вчера ушла к зубному, и я весь день не могла до тебя дозвониться! Что с тобой было? Я так за тебя переживала!..

Спустившись по ступенькам лестницы железнодорожного перехода, вижу двух женщин, застывших напротив торгового уголка и в полнейшем безмолвии созерцающих обыкновенные цветы и саженцы.

— На что любуетесь?! – спрашивают садоводы.

— На природу, – отвечают они.

На красоту не грех полюбоваться.

Однажды на ярмарке изделий ручной работы я так увлёкся представленными вещицами, что отзывчивая рукодельница решила мне помочь.

— Вы можете смотреть и трогать всё, что хотите.

Я с удовольствием отозвался на предложение и пробежался пальцами по её плечу.

— Нет, что вы! Меня трогать нельзя.

И снова в электричке, очередной разговор пассажира по телефону.

— Я в электричке. Что? Дождь? Не знаю, в вагоне дождя нет.

На станции метро. Ко мне внезапно обращаются с вопросом:

— Скажите, какого жизненного ресурса вам не хватает для достижения своих целей?

— Мм…

Я забегаю в прибывший поезд и скрываюсь в лабиринтах подземки…

XC

Однажды во время фотопрогулки по Васильевскому острову я остановился посреди узкого тротуара. Прямо передо мной, рядом с магазином, валялся стенд с рекламой товаров, а чуть поодаль курила сама продавщица. Ей не было дела до того, что стенд валяется. Я замедлил шаг и пытался прикинуть, какой сюжет здесь можно сфотографировать, на что в ответ получил тонну негатива. Женщина начала с того, как ей все надоели со своими фотоаппаратами и телефонами, долго рассказывала, как её всё бесит, и вскоре подвела итог: жизнь отвратительна, мир ужасен, так жить нельзя. На вид ей было не больше тридцати лет; она была в довольно хорошей форме, но выглядела крайне мрачно и несколько неряшливо. То, что происходило с ней, было не просто плохим настроением или весенней апатией, всё было гораздо глубже. Она потеряла смысл, окружающая реальность казалась ей беспросветной. Она была уверена, что причина всех её бед — именно реальность, а не её собственное восприятие.

Вы только задумайтесь: мы живём в потрясающем мире, который позволяет каждому из нас составить свою картину мира. Картина складывается постепенно, слой за слоем, основываясь на врождённых качествах и приобретаемом жизненном опыте. Один человек может видеть смысл своей жизни в работе, в повышении конкурентоспособности, в движении по карьерной лестнице. Разговоры, которые он заводит с друзьями, родственниками, только о работе и сопутствующих сферах; он уверен в правоте своего мировоззрения, чурается диаметрально противоположных взглядов, и пытается убедить всех, что он живёт правильно — ведь только так и нужно жить в этом мире, как же иначе? Другой, напротив, может видеть смысл жизни, убивая свободное время среди примитивных удовольствий и развлечений; ему нужно как можно скорее забыться, ничего другого он и знать не хочет. Есть множество других картин мира, самых разнообразных, от простых до причудливых — их столько же, сколько людей на планете. Но какая бы ни была картина мира, человек живёт именно в ней, а не в реальности. Вспоминая П. Волкова: каждый из нас заперт в комнате из зеркал, и при этом упорно продолжается думать, что это и есть реальность. Мы не можем убежать от самих себя. И, несмотря на всё это, несмотря на колоссальную разницу взглядов, восприятий, несоответствие мировоззрений, мы каким-то непостижимым образом умудряемся сосуществовать в этом безумном-безумном мире, находя утешение среди тех, чья картина пересекается с нашей собственной.

Но жизнь не стоит на месте, и у человека в жизни что-то случается — то, чего бы он не хотел и к чему не был готов; или же неприятности наваливаются постепенно, как снежный ком. Наступает чёрная полоса. До этого реальность была иной, а теперь реальность покрыта мраком и отчаянием. Но ведь она не изменилась, реальность нейтральна и не имеет оценок. Пошатнулась лишь наша картина мира. В этом и заключается коварство периода «тёмных ночей души»: из-за того, что человек всё воспринимает более остро и глубоко, ему зачастую сложно осознать, что он видит не реальность, а всего лишь картину мира сквозь призму своего текущего состояния. Сложно поверить, что перед ним всего лишь чёрная полоса, сколько бы она ни длилась — и что она пройдёт так же, как проходит и всё остальное. Главное — суметь пережить этот период; и не просто пережить, а вернуться оттуда к жизни. Вернуться обновлённым, более глубоким, сочувствующим и сопереживающим, ведь именно для этого тёмные ночи и существуют. Однако, вырваться получается не у всех. Многие выходят оттуда помешавшимися, злыми или сломленными. Отчего бы?

Почему одни люди в течение жизни, что бы ни случилось, каждый раз всплывают и поднимаются вверх, покоряя всё новые и новые вершины, а другие сдаются даже от меньшего натиска? Почему некоторые упрямо продолжают видеть в луже лишь грязь, когда буквально на её поверхности отражаются звёзды? Странно, ведь, говорят, каждый несёт свой собственный крест, и что непосильного креста не бывает.

Возможно, мы забыли о самом главном. Мы всегда можем сделать осознанный выбор — как реагировать на события. И пусть весь мир катится в пропасть, надо научиться принимать реальность. Не отворачиваться, а принимать. То, что случилось — единственно возможный вариант. И если мы ни на что не способны повлиять, то по крайней мере можем научиться жить в сложившихся обстоятельствах. Как говорится, делай, что можешь, с тем, что имеешь, там, где ты есть. Но для понимания этой истины могут уйти годы. Годы борьбы, ожидания прихода лучших времён. Ничего не изменится. Единственное, что ты можешь — начать с самого себя. И сделать свой осознанный выбор. Понять, что жизнь — это то, что происходит с тобой прямо сейчас. А сейчас — единственное время из всех возможных, и сейчас происходит тот самый единственный возможный вариант. Интересно, что всё это уже написано во множестве книг, написано сотни раз, но люди упорно от них отворачиваются. Многим книгам просто суждено пылиться на полках.

Кого бы ещё вспомнить? «Иллюзии» Ричарда Баха:

«Почему некоторые люди несчастны? Они несчастны потому, что избрали быть несчастными».

И ещё.

«Каждая мечта тебе даётся вместе с силами, необходимыми для её осуществления. Однако тебе, возможно, придётся для этого потрудиться»…

XCI

Рабочий день в автобусной компании был обречён с самого утра, когда один из сотрудников, сам того не ведая, привёз под капотом своей машины маленького котёнка. Обнаружилось это случайно, когда он заглушил двигатель и вышел из машины.

Он открыл капот и долго осматривал механизмы. Мяуканье доносилось изнутри, но откуда конкретно, было неясно.

Горстка неравнодушных окружила автомобиль. Знающие люди советовали, где искать и что для этого разобрать. Любопытствующие залезали под машину и пытались обнаружить котёнка снизу. Девушки из разных отделов, объединившись в группу поддержки, стояли позади со стаканчиками кофе в руках и ждали чуда.

— Он испуганный, его нужно покормить…

— Да, но для начала его нужно достать!

Смирившись с неудачей после бесплодных попыток поиска на подмогу вызвали автомеханика из ремонтной автобусной мастерской. Он осмотрел машину, затем аккуратно принялся её разбирать. Медленно, но верно механик разбирался в технических подробностях автомобиля, то отсоединяя детали, то прикручивая обратно. Постепенно детали перекочевали на асфальт.

Час за часом количество зрителей на стоянке прибывало. Многие подходили и спрашивали, что случилось, а затем оставались и сами заворожённо следили за ходом действия. Кто-то уходил, но вскоре возвращался и вновь примыкал к толпе. Другие, заскучав, потихоньку собирались в группы по интересам и продолжали общение на отвлечённые темы.

— Подождите, я не понял, а почему он другую машину полез разбирать?! Там тоже котёнок?

— Вы всё пропустили. Котёнок высвободился и побежал, но его не смогли поймать, и он от страха залез в другую машину.

— И вы всей толпой не смогли поймать котёнка?

На втором и третьем этажах здания многие наблюдали за происходящим из окон. Каждый болел за бедное животное, хотя большинство его даже не видели. Разговоры в течение дня только и были, что о котёнке. В каждом офисе, в каждом отделе то и дело кто-то выглядывал из окон: как оно там? Продвигается ли дело? Есть ли проблеск надежды? А тех, кто не хотел поддаваться всеобщему безумию, пытались втянуть в дискуссии насильно.

— Посмотри, сколько ты всего упускаешь! Сколько зрителей на стоянке, когда ты такое видел?! Это событие! Какие масштабы!

— Конечно, я понимаю… — скептически отзывался некто. — Всё, что угодно, лишь бы не работать…

Во второй половине дня болельщики переместились в здание — к своим должностным обязанностям. О котёнке мало-помалу забыли. Но он не сдавался; покидая одну норку, сразу искал следующую. Механики окружили третью, а впоследствии и четвертую машину.

— Не смешно, конечно, - продолжали обсуждение люди в беседке. — Скоро вечер, и автобусы без ремонта. А ведь можно организовать всё грамотно: ввести режим ЧС, эвакуировать всех с парковки. Но это абсурд будет продолжаться, пока этот заморыш не опробует все машины, пока мы не разберём на запчасти всё, что здесь есть!

Смеркалось. Сотрудники покидали территорию и уезжали домой. Те, кому сегодня повезло меньше, перешли в беседку, где предавались ароматам табака, созерцая багряные краски уходящего дня.

И вот показались радостные рабочие: они-таки поймали котёнка! Он здоров, его жизни ничто не угрожает, у него отменный аппетит…

— Когда мы сможем уехать домой? — прервали механиков опечаленные владельцы авто.

Кажется, механикам предстояло провести вечерний досуг за сборкой разобранных автомобилей.

XCII

За три минуты до выхода я услышал, как в тамбур вагона, где я расположился в одиночестве прямо у дверей, вошёл ещё кто-то.

— Апчхи!

Из дверей вагона я наблюдал проносящиеся мимо берёзы, разветвления железнодорожных путей. А насчёт того, кто появился за моей спиной, можно было только догадываться.

— Апчхи!

Судя по голосу, чихает девушка. Я чувствовал, что она стоит буквально в шаге от меня, сзади и сбоку.

— Апчхи!

Вот и всё. Третий раз обычно последний.

— Апчхи!

Ну ладно. Так и быть, четвёртый. Редко кто…

— Апчхи!

Я хотел подумать, редко кто чихает так много раз подряд. Но сейчас начало лета, и у неё, вероятно, аллергия. Надо понять и простить.

— Апчхи!

Кроме того, она специально вышла в тамбур, чтобы не чихать в вагоне среди множества пассажиров. Я потерплю. И вообще, мало кто способен чихать до бесконечности.

— Апчхи!

<…>

— Апчхи!

<…>

— Апчхи!

Всё-таки интересно, кто это.

Я обернулся и увидел девушку лет четырнадцати. Одета по-летнему просто: джинсовые шорты, чёрная футболка. И, надо отдать ей должное: она научилась чихать так, как будто для неё это обычное явление. Впрочем… Что естественно, то не безобразно. Я отвернулся.

— Апчхи!

Даже упрекнуть не в чем. Выглядит вполне здоровой. Для неё это так же естественно, как моргание…

— Апчхи!

Но как долго тянется время! Три минуты — целая вечность. Я продолжаю убеждать себя, что всё в порядке, но, если поразмыслить… за этот промежуток времени я вдохнул столько чужих микробов, что наверняка превысил предельно допустимую суточную норму. Если мой организм не справится, я могу не дожить до открытия дверей. Позднее эта девочка вспомнит обо мне и, быть может, даже напишет эпитафию, полную неподдельной искренности; многие сочтут её уместной и разместят у надгробия: «Хотела бы я сказать, что мне жаль, но… Апчхи!».

…Электричка подъезжает к платформе, до выхода остаётся совсем немного. Я оборачиваюсь к ней и неожиданно прерываю её очередную попытку чихнуть:

— Будьте здоровы!

Она удивилась, наконец взглянула на меня, и чихать ей сразу расхотелось.

— Спасибо!

И тут мы выходим на свежий воздух…

XCIII

Где прячется солнечный зайчик? Доподлинно неизвестно. Поговаривают, что он одновременно и здесь, и там, что он везде — и нигде, что он как будто есть — и его нет. Впрочем, есть и хорошая новость: нам вовсе не нужно его искать. Придёт время, и он сам нас найдёт.

Быть может, в электричке. Однажды я заметил мелькающего солнечного зайчика на потолке, и долго не мог понять, кто из пассажиров его сотворил. Оказалось, кто-то просто пользовался смартфоном, когда солнце создавало блик на экране.

Или поутру, проезжая в автобусе, когда солнце отражается от колёсных дисков и рисует зайчика на дорожном полотне. Зайчик в форме овала, и, следуя вровень с автобусом, он не только пляшет, но и кружится, танцует, обрисовывает на асфальте всё новые и новые контуры. Разделительные линии и неровности дороги нисколько ему не мешают; более того, они как бы становятся частью абстрактной картины. А как только по соседству пристроится другая машина, зайчик в тени асфальта от радости заискрится яркими всполохами.

Но самый любопытный зайчик — тот, что стучится ко мне домой пополудни. Лучи солнца падают на заднее стекло чьей-то машины во дворе, а оно отбрасывает их по диагонали вверх — прямо в окно моей комнаты. Из-за кривизны автомобильного стекла лучи расходятся веером, а затем, просачиваясь сквозь окно и гардину, заполняют потолок светом. А значит, пора прилечь на диван и полюбоваться причудливыми узорами…

XCIV

По пути с железнодорожной станции Пискарёвка до ближайшей автобусной остановки располагается единственная на всю округу «Пятёрочка». Люди, рано утром прибывшие на электричке, забегают туда прикупить себе покушать; торжественно войдя через единственный центральный вход с автоматическими раздвижными дверями, они совершают кружок по магазину, проходят через кассу, и в итоге выходят там же, где и вошли. Для одних утренний поход в магазин стал привычкой, для других — поводом отдать дань традициям.

И вот сегодня я подхожу к магазину, пока развижные двери закрываются за человеком, вошедшим передо мной. Механизм у дверей починили буквально вчера, до этого людям с неделю приходилось пользоваться запасным входом. А теперь можно войти торжественно, по-человечески. И я приближаюсь к дверям, а они продолжают закрываться. Интересно, с чего бы это. Видимо, их недостаточно хорошо починили, и они не откроются, пока не закроются.

Лучше бы установили обычные двери. Эти только и делают, что скрипят и шипят. А людям всё-таки на работу. За мной уже три человека, и всем не терпится войти в магазин. Ладно, ещё секунда, и всё непременно наладится. Но, двери молчаливо закрылись и… всё.

Я терпеливо жду, но двери остаются непоколебимы. Кажется, я им не нравлюсь.

И вот я машу руками, кружусь у дверей, а за мной толпа. Обстановка накаляется с каждой секундой. А ведь внутри другая толпа, которая скоро захочет выйти из магазина, и тогда я окажусь в эпицентре коллапса.

Самое время поспешно ретироваться. Я здесь не при чём, разбирайтесь без меня. Просочившись сквозь толпу, я посеменил прочь.

Магазин отказался меня принимать? Ну и ладно. Не очень-то и хотелось!

XCV

Дети хотят играть всегда и везде. Даже в местах, не особо для этого предназначенных. Например, в общественном транспорте.

Однажды я заскочил в троллейбус, чтобы проехать одну остановку. Женщина с сыном, сидевшие за стенкой у центральных дверей, готовились к выходу. Мальчик с любопытством изучал автобус. — «Это что за кнопка?» - спрашивает он у мамы. — «Не трогай, это можно только на остановке нажимать». — «А это?» - продолжает он, собираясь нажать красную кнопку на поручне. — «Нельзя, это для экстренных случаев». — «А там что?» — указывает он на красный молоток. — «Это тебе не понадобится!».

За три минуты мальчик исследовал весь автобус, поигрался с валидатором, а после загляделся в своё отражение на стеклянной перегородке. Пассажиры улыбались: и всё-то ему интересно! И вдруг, прямо перед выходом, он заметил за перегородкой ещё что-то, и пошёл обратно к сиденьям. Кажется, он обнаружил новую, доселе никому неизвестную, безымянную кнопку — такую, о которой не вспомнят сами инженеры-конструкторы троллейбуса, разбуди их среди ночи. — «Мама, а это…». — «Нет!» - вскрикнула мама и повела мальчика за руку к дверям. А вот и остановка, пора выходить…

Спускаемся в метро.

На одной из станций в поезд зашла семья: мальчик, девочка, и папа с мамой. Все сиденья, кроме одного, были заняты; девочку усадили, родители встали рядом, а мальчик расположился чуть дальше, в пустующем пространстве у дверей по центру вагона. Поезд тронулся. Пытаясь удержать равновесие, мальчик сначала переминался с ноги на ногу, но, случайно ли, у него это выходило в такт со стуком колёс. Мальчик почувствовал ритм, а дальше движения напрашивались сами собой. Он понял, что зарождается танец, и, улыбаясь сестре, для разнообразия стал добавлять ритмичные движения руками. С увлечением наблюдая за братом, изображающим подобие танца на служебном люке в полу, девочка всё больше воодушевлялась. — «Я не хочу сидеть» — заявила она. Теперь они танцевали вдвоём. Но что это за танец, знает ли его кто-нибудь? Это импровизация, берущая начало в подземке и звуках поезда, но основанная на других, привычных им танцах. Со стороны зрелище напоминало танцевальную игру, где участники соревнуются, ступая ногами на цветные квадратики, меняющие цвет — только у наших героев полем для игры служил задрипанный люк в полу, немного выпирающий вверх. Это была игра в новых условиях, с новыми правилами; игра, в которой само участие делает их победителями.

Они танцевали, кривлялись, посматривали на родителей, и в эти мгновения они были по-настоящему счастливы. Дети, умеющие извлекать радость и вдохновение из простых вещей и явлений.

А поезд, сам не осознавая своей музыкальности, мчался по тёмному тоннелю дальше и дальше — навстречу огням новой станции…

XCVI

Вечерняя электричка. Медленно опускаюсь в дремоту, как вдруг мимо стремительно пролетает мотылёк. Правда или почудилось? Он пронёсся в проходе между сиденьями, как привидение. Как кассир-контролёр, не находящий покоя.

Быть может, все контролёры когда-нибудь превращаются в мотыльков, бесшумно порхая крылышками?

Сновидения.

XCVII

Сколько езжу на общественном транспорте, всё не перестаю удивляться, с какой элегантностью и изяществом женщины умудряются держать в руках обыкновенный смартфон.

Например, во время разговора по телефону женщина с длинными, костлявыми пальцами держит смартфон за края, аристократично поддерживая сзади прогибающимся в обратную сторону оттопыренным указательным пальцем. Создаётся впечатление, будто устройство практически невесомо и нехотя парит в воздухе, а его владелица относится к нему как к полезной, но всё-таки безделушке. Это вариант для сильных, деловых и уверенных в себе женщин.

А вот другая сцена. Девушка читает новости, смотрит картинки. Держит смартфон перед собой, обхватив снизу двумя руками, пальцы одной руки симметрично сложены на другой. Для неё телефон — вся её жизнь, чудо дивное. Она держит в руках не просто коробочку с электроникой, в её руках — магический артефакт, живой камень. Он тёплый и светится; умеет слушать и говорить на самых разных языках; хранит и показывает воспоминания. Если бы в мире была религия, где поклоняются смартфону как божеству — девушка была бы одной из первых её последователей.

Ещё пример: особа, которая пользуется телефоном, держа его строго вертикально. Взгляд: сосредоточенный, почти неподвижный. Нажатия на экран — редкими, молниеносными выпадами; движение при этом осуществляется подъёмом и опусканием кисти. Со стороны напоминает работу дятла, занятого долбёжкой дерева.

Когда женщина хочет скрыть содержание своего разговора — она держит телефон у уха одной рукой, говорит в него почти шёпотом, дополнительно прикрывая другой рукой рот и первую руку с телефоном. Может, она делится с кем-то секретами? Или рассказывает что-то постыдное? А может, строит заговор?

Но больше всего мне понравилась картина, которую довелось наблюдать в метро. Девушка сидела, слегка наклонившись, и, поддерживая смартфон одной рукой снизу, другой рукой ритмично делала жесты свайпа влево. Помести её в театр теней, и зритель за движениями на полупрозрачной ткани с лёгкостью угадал бы: она гладит хомячка у себя на коленях. И этого хомячка она будет лелеять, всюду таскать с собой, поверять ему сокровенное.

Я наблюдаю, описываю, коллекционирую… сам не знаю зачем. Интересно, подмечают ли персонажи поэзию в своих жестах…

XCVIII

Весной и летом я часто гуляю по берегу озера.

Однажды вечером, уходя с берега, замечаю группу подростков возле одной из лодок. Девушка смотрит на меня, я на неё, и по моему пристальному взгляду она вдруг всё понимает.

— Простите, мы не будем трогать вашу лодку! - извиняется она, и все дружно уходят в сторону.

Не знал, что у меня здесь лодка.

Захожу на причал, фотографирую кораблик.

— Это частная территория! С какой целью фотографируете? Хотите угнать нашу яхту? Будуте продавать на Авито?

Позже стою у старой пристани, любуюсь пейзажем… и вдруг болезненного вида девочка, что ходила по берегу и неумело забрасывала удочку, обращается ко мне:

— Вы тоже хотите порыбачить?

— Я? Нет, нет.

Через несколько дней берег растворяется в дымке, и наступают холода…

XCIX

Как я оказался вечером в кафе, уже и не помню. Вероятно, это был один из тех дней, когда вечером после работы я должен был идти на занятия, и, чтобы не изнывать от голода, забежал туда немного перекусить. Заказав себе кофе и какой-то пирожок, через минуту-другую я уже проходил с подносом по залу, и выбрал место возле окна. Других посетителей не было; разве что девушка напротив меня, за соседним столиком. Несомненно, она уже давно поела, а сейчас уставилась в свой телефон. Выглядела она практичной, приземлённой, из ушей грубо торчали наушники-затычки. «Не в моём вкусе» — моментально оценил её я и тут же забыл о ней.

Пирожки у них готовят лучше, чем кофе. Впрочем, они друг друга стоили, и вскоре мои мысли унеслись далеко-далеко. До поры до времени, пока я не поймал себя на том, что случайно уставился на девушку за соседним столиком — причём, похоже, дольше, чем следовало. Она заметила это: улыбнулась, затем с той же улыбкой вернулась к своему телефону.

И снова меня унесло; смотря в окно, я предался размышлениям, а когда вернулся в реальный мир, пришло неприятное осознание: я снова на неё пялился. Конечно, она это уже давно приметила, а сейчас решила одарить меня загадочной улыбкой.

Неужели она думает, что нравится мне? Но ведь это чистая случайность, нелепица. Слишком много о себе возомнила, мне она абсолютно безразлична.

Поставив кофе на стол, я почувствовал, что начинаю краснеть; её беспочвенные подозрения застали меня врасплох. До чего некстати! Сейчас она взглянет на меня снова — и всё поймёт. Иными словами, всё, что может быть истолковано неправильно — будет истолковано неправильно. И конечно, она опять на меня посмотрела. Есть ли способ намекнуть ей, что она ошибается?

Пришёл в кафе, а попал в переделку!

Я твёрдо настроился не обращать внимания на сложившуюся ситуацию, на эту цепочку недоразумений. Попытался насладиться вкусом свежего кофе. Но под очередным её хитрым взглядом сделал слишком большой глоток и поперхнулся. Кофе был чересчур горячим. Брызги полетели на поднос, запятнали поверхность стола. Схватив салфетку, я поторопился замести следы своего «пиршества», но было поздно — естественно, она всё видела и слышала. Правда, вежливо отвернулась к окну и сделала вид, будто ничего не случилось. И тем не менее, в глубине души она посмеивалась надо мной. Если раньше у неё были всего лишь догадки, то сейчас пришла твёрдая уверенность в том, что я по уши в неё втюрился.

Ладно, пусть так. Пусть думает, что хочет. Мне всё равно. Я продолжил потихоньку пить кофе, пытаясь сосредоточиться на вкусовых качествах пирожка. Изредка она бросала на меня свои взгляды: то косые, то из-подлобья, то мимолётные, то… не совсем мимолётные. Сперва я пытался игнорировать её и всё происходящее. Надо сказать, на пару минут мне это удалось. А затем решил сменить тактику — взять инициативу в свои руки.

Теперь уже я уставился на неё пристальным, непроницаемым взглядом; и не случайно, а по-настоящему! Роли поменялись: пусть лучше она будет жертвой, а я буду хищником. Не на того написала — пусть знает, с кем имеет дело. Но тут произошло неожиданное: взглянув на меня, она звонко усмехнулась — да так, что, стыдно признаться — кусок недожёванного пирожка выпал у меня изо рта. Разумеется, на пол.

Я готов был провалиться сквозь землю. С новой салфеткой я полез под стол убирать свой свинарник. Не стоило мне сегодня заходить в кафешку; я не из тех, кому благоволят звёзды. Сгребая остатки пирожка, я нарочно медлил. По дощатому полу расстилалась тихая прохлада; столешница скрывала меня, словно шляпка гриба. «Меня нет. Я в домике».

Через минуту я вернулся за стол. Чувствовал я себя скверно. Едва потянувшись за кофе, я икнул, эхо мгновенно разнеслось по всему помещению; стол пошатнулся, опрокинув стакан с оставшимся кофе. Рука машинально дёрнулась за салфетками, но они кончились. Я встал из-за стола и направился на другой конец зала, нашёл салфетки, но когда возвращался и проходил мимо девушки, икнул второй раз.

Доводилось ли вам, дорогой мой читатель, страдать от приступа затяжной икоты? Когда ты всеми силами борешься с организмом, ждёшь, что вот-вот приступ прекратится, но оказываешься бессилен против природы? Досадное состояние. Особенно, в положении, в котором я оказался.

— С вами всё хорошо? - решила доконать меня девушка.

— Да, просто замечатель… Ик!

В стаканчике оставалось немного кофе. Не садясь за стол, я храбро взялся его опустошить, между делом продолжая икать в стакан. Она снисходительно улыбалась. Ведьма!

И вот — свершилось! Я окончил трапезу и могу быть свободен.

«Надеюсь, больше не свидимся».

Когда я вышел из кафе, было уже темно, шёл дождь. Проходя мимо её окна, сам не знаю зачем, я обернулся. По стеклу бежали капли, за окном мерцали яркие гирлянды, и на секунду мне показалось, будто и она ищет кого-то среди дождя; но вскоре её силуэт потерял очертания и померк среди мелькающих серых зонтов…

C

Рука взметнулась вверх и раскидала хлебные крошки.

Первыми со всей округи слетелись голуби. Неудивительно: стоит кому-то обронить зёрнышко, они тут как тут. За первой стаей подтянулась вторая, а за ней и третья. Они расхаживали по железнодорожной платформе неспешно и горделиво, покачиваясь из стороны в сторону — как истинные хозяева этого места. Подходя к очередному кусочку хлеба, голубь резко нагибался, склёвывал пищу, после чего внезапно менял направление. Каждый двигался хаотично, в беспорядке — иного ждать не приходится.

Завидев добычу, с самого высокого столба опустилась чайка. Она прошла вглубь чужой стаи и остановилась, переминаясь с лапки на лапку — осторожничала, обдумывала. Красивая, белая, с жёлтым клювом и красными ножками — чайка не привыкла к суете и опрометчивым поступкам. Как только выпал шанс — она мгновенно подбежала и проглотила кусок побольше. Посреди голубиной беспечности её стратегические навыки выделялись наиболее явственно. Она передвигалась редко, но метко.

Вдруг откуда ни возьмись, на званый ужин — и без приглашения! — прошмыгнул воробушек. Один, без поддержки сородичей, он бесстрашно пронёсся мимо чайки, юркнул в круг голубей и умыкнул зёрнышко, отлетев подальше от пиршества. Конечно, одним зёрнышком сыт не будешь, отчего он повторял свою эстафету снова и снова.

Так, благодаря неравнодушным прохожим половина платформы превратилась в импровизированный птичий банкет; увы, о приличиях говорить не приходится. В центре царила суматоха: здесь, как на ринге, шла самая настоящая борьба за крошки; зёрна падали и взлетали, и, казалось, этому не видно конца. За кругом образовалась толчея из желающих поучаствовать, а остальные чуть поодаль мирно наслаждались объедками, случайно долетавшими до них в ходе чьих-то разборок. Это была полифония пиршества, эдакое птичье скерцо — забавное, суетливое, непредсказуемое.

Пока прохожие любовались зрелищем, не сразу заметили ворону: она вспорхнула с железнодорожных путей, держа в клюве огромный кусок. Видимо, ей повезло, и он упал прямо перед ней. Но почему она его не съела? Стоит на краешке платформы, смотрит на галдёж…

Хвастается. Ведь ей эта добыча совсем ничего не стоила…

CI

«Поезд следует до станции Невская Дубровка. На станции Теплобетонная выхода не будет. На станции Ржевка выход из первых пяти вагонов. На станции Девятнадцатый километр — из последних семи вагонов. И ещё. Не пускайте детей к дверям, это важно!».

Я прошёл в вагон и присел. А в голове, словно рябь на воде, крутился подслушанный текст. Машинист говорил бодро, с воодушевлением; я не слышал таких объявлений целую вечность. В наше время, когда текст обычно читает автоинформатор, услышать живого человека особенно ценно.

«Кушелё́вочка! Следующая станция — Пискарё́вочка!».

О, с каким теплом зазвучали привычные нам названия! И почему раньше никто не придумал произносить остановки в уменьшительно-ласкательной форме? «Пискарёвочка»… Это новая, совсем молодая станция — открылась только сегодня. Так сказать, дочерний филиал предыдущей.

«На следующей остановке из последних трёх вагонов выхода не будет. Готовьтесь заблаговременно».

Одно слово. «Заблаговременно». И я чувствую, что уплываю.

«А мы напоминаем, что поезд следует до Невской Дубровки... почти со всеми остановками. Кроме Тепло-бетон-ной!»

Раньше казалось, что варианта всего два: либо мы движемся со всеми остановками, либо не со всеми. Но машинист выдумал новую разновидность поездки — под названием «почти». Да, наш поезд следует с остановками — со всеми, да не со всеми — а «почти со всеми». Пассажиры перешёптывались — и по вагону, как эхо, раздавалось: «почти», «почти».

«Так, это у нас что? Щеглово! А следующая — Кирпичный заводик! Поехали!»

И машинист запустил электричку в космос. Туда, где выход из первых пяти… из последних семи… из трёх…

Ах! …впрочем, не важно.

CII

Что такое изящное?

Когда делаешь из билета на электричку бумажный самолётик, запускаешь его с пешеходного железнодорожного моста, и он летит, подхваченный порывами ветра. Он пролетает поперёк проводов, замерев на долю секунды; затем медленно поворачивает, летит рядом с проводами и, взлетая по дуге вверх, как кораблик на волнах, проскальзывает меж двух проводов, расположенных друг над другом. И продолжает полёт.

Когда маленький котёнок во дворе с лёгкостью запрыгивает на вытянутый капот грузовика, смотрит на себя в отражениях окон, затем прыгает на крышу, а потом с крыши в открытый грузовой отсек. И никто его теперь не найдёт, никто не побеспокоит. Блаженство.

Когда вдоль железнодорожной станции несётся пушинка одуванчика, а затем проникает через открытое окно в вагон электрички и садится мне на плечо.

Влетела в окно, на меня приземлилась. Моя — пушинка!

Когда на уроке пользуешься шариковой ручкой с кнопочным механизмом, развинчиваешь нижнюю часть, чтобы она еле держалась, а затем поднимаешь ручку повыше над столом и посреди тишины, когда все непременно занимаются чем-то важным, нажимаешь на кнопочку. Нижняя часть ручки под действием пружинки выстреливает в стол и отпрыгивает за борт, соединительное колечко кружится по столу, а выпавшая пружинка довершает картину, подскакивая на столе, а затем катаясь по поверхности. Когда по звуку кажется, будто ручка разбилась вдребезги, а на шум оборачиваются и пытаются понять, как же это с тобой приключилось.

Когда играешь на фортепиано медленную пьесу. Руки плавно поднимаются, опускаются, перелетают с октавы на октаву, а пальцы играют мелодию еле касаясь.

CIII

Когда-то здесь росло дерево. Возможно, это был тополь — толстый, высоченный — такой, что летом разносит пух на всю округу. Или клён, могучий и раскидистый, роняющий по осени разноцветные листья. А может, дуб, швыряющий жёлуди? Увы, об этом никто не помнит, так давно это было. С тех пор сюда провели железную дорогу, построили церковь, и возле дерева люди протоптали тропинку. Узкая и извилистая, она тянулась вдоль дороги и соединяла посёлок с железнодорожной станцией. Посёлок разрастался, с ним усиливалась роль станции, и вскоре здесь решили проложить полноценную дорожку для пешеходов.

Пришли лесорубы. Деревья, что мешали благоустройству, спиливали одно за другим, пока от них не остались пни. Дорожку расчистили, выровняли, сделали подсыпку, положили асфальт. Уже через пару дней местные жители радовались прямой и ровной дорожке.

Однако дерево не спешило умирать. Напротив, засыпанное слоем щебня и асфальта, оно воспрянуло и, набравшись сил, стало прорываться наружу. Асфальт вздыбился, растрескался, и из-под него вышел тот самый пень.

Долгое время с этим ничего не могли поделать. И вот, когда дорожка окончательно пришла в негодность, за неё взялись снова. Капитальный ремонт не просто вернул дорожку в её изначальное состояние — она стала прочнее и шире. А главное, она была ровная. Несколько недель. Пока прохожие не стали замечать, как в том же месте трескается асфальт, вспучиваясь всё выше.

Сколько раз дорожники бились над пнём? Старожилы сбились со счёта. Так или иначе, но дерево по-прежнему здесь, и где-то в глубине в нём всё ещё теплится жизнь.

Так на дорожке появилась кочка, о которую спотыкались — и будут спотыкаться толпы людей с электрички.

CIV

Я опустил чайный пакетик в чашку и стал заливать кипятком. Под горячей струёй пакетик сразу пошёл ко дну, и лишь ниточка от него кружилась и извивалась. Заполнив чашку примерно на треть, я остановился: ниточка с этикеткой прошла сквозь ушко на чайной ручке, высунувшись с другой стороны. Любопытно. Продолжая держать чайник, второй рукой я решил быстренько это исправить, взяв за этикетку и просунув её обратно в ушко. Но, видимо, где-то ошибся. Ярлычок и правда был там, куда я его просунул, а ниточка теперь заходила в ушко с другой стороны. Чудеса! Стараясь не опрокинуть чашку, я аккуратно потянул ярлычок назад. Однако, после этой манипуляции стало ещё хуже: ниточка обмоталась вокруг ручки, затягиваясь в узел. Теперь, куда ни тяни — итог один.

Поставив чайник на стол, я освободил вторую руку и подошёл к чашке во всеоружии. План был таков: ослабить узел, просунуть этикетку через него, и всё развяжется. Этикетку пришлось сложить пополам; потягивая за участки нити, я освобождал пространство для манёвра, протягивая бумажный кончик в образовавшиеся пустоты. Терпение, и ещё раз терпение. Чашка покачивалась, обдавая меня горячими испарениями; ярлычок медленно проползал сквозь нити. Спустя пару минут я запутался в нитях окончательно.

Высшая математика… Интегралы, пределы, улитки Паскаля. Зачем это всё? Обычный чайный пакетик разнёс моё образование в пух и прах. Узлы — вот что важно! А главное, применимо к реальной жизни.

Стемнело. Воду из чашки я вылил, а сейчас, потеряв самообладание, тряс чашку над столом. Если узлы имеют свойство самозапутываться, то пускай сами и распутываются. Этикетка плясала, пакетик взлетал вверх и вниз.

Помнится, у царя Соломона было кольцо с фразой «Всё пройдёт». К чему это я. Всё пройдёт, и это тоже пройдёт. Ещё немножко и…

Тут пакетик разорвался и, подпрыгнув до потолка, рассыпал чаинки по всей кухне. Они валялись на столе, на подоконнике, хрустели под ногами, облепили люстру…

Переплетённая узелками, чашка замерла в воздухе. Всё стихло.

Я поставил чашку на стол, плюнул на всю эту гадость и пошёл спать. Чая мне уже не хотелось.

CV

За что я люблю осень?

За её цвет, её аромат, её настроение.

Выходишь из дома, и сразу чувствуешь запах листьев — сырых, утомлённых. Деревья стоят где жёлтые, где жёлто-зелёные, а порой красные, и даже небо окрашивается в те же оттенки.

Во дворе лужа — не пруд, а озеро. Вода настолько чистая, что видишь в ней своё отражение. Здесь плещутся голуби; воробьи клюют промокшие ягоды рябины, а откуда-то сверху тут же падают яблоки.

Вдоль домов тянется узкая дорожка. Две девочки-близняшки катаются на самокатах, то и дело останавливаясь за разговором. Одеты они, как есть, по-осеннему: в тёплые куртки, шапки, а поверх шеи у обеих повязан шерстяной полосатый шарф — у каждой своего яркого цвета.

Над теплотрассой греется рыжий кот. Сидит, прикрыв глаза, медитирует. У него есть сегодняшний день, и этого достаточно.

Я иду по аллее, а впереди высокая берёза. Внезапный порыв ветра — и с её верхушки срывает листья. Маленькие, лёгкие, они не спеша осыпаются в сторону, прямо на меня. Они кружатся в воздухе, быстро-быстро переворачиваются относительно стебля, и я слышу их едва уловимый, притаённый шорох. Они опадают, как маленькие бумажные звёздочки.

Вечером зажигаются фонари. Они прячутся в листве, просвечивают кленовые листья, что колышатся на ветру, и мрачная будничная аллея вдруг становится сказочной.

Осень — пора увядания. От неё веет тихой грустью, и всё же в каждом из нас отчего-то загорается огонёк надежды. Быть может, поэтому осенью так хочется сделать шаг к чему-то новому и прекрасному?

CVI

Торговый центр. Девушка поднимается на эскалаторе, углубившись в свой телефон. Высокая, статная, рыжеволосая и в светлом пальто. Эскалатор доставил её на этаж, она сходит с него и, продолжая увлечённо смотреть в смартфон, поворачивает на соседний эскалатор, устремлённый ввысь. Она уверенно ступает на первую ступеньку, но её почему-то уносит назад, ступает на вторую — и опять уезжает назад. Затем интуитивно переключается на маленькие шажки, чтобы не упасть, но всё-таки спотыкается. Тут она наконец понимает, отвлекается от телефона и сходит с эскалатора. Ступеньки движутся не вверх на третий этаж, а вниз с третьего на второй. Как ни в чём ни бывало, девушка уходит в сторону и присаживается на ближайшую скамейку. Она передумала, и никуда не пойдёт.

CVII

В свете софитов пианист выходит в зал, и его встречают несмолкаемые аплодисменты. Он проходит вдоль первого ряда, поднимается на сцену, приветствует дирижёра, оркестр, и усаживается за рояль. Тишина. Дирижёр даёт знак, и на сцене рождается еле слышный ритм. Электрогитара с контрабасом сливаются в единый тембр, и на их фоне пианист начинает играть мелодию. О чём она? Пианист ведёт мелодию в нижнем регистре, и она льётся, как голос — невыразимо тоскливый и одинокий.

Это — «Ноктюрн для фортепиано с оркестром» Арно Бабаджаняна. Произведение написано в 1980-ом году, и вскоре состоялось его первое исполнение — за три года до его смерти. К счастью, до нас дошла видеозапись, где партию фортепиано играет сам композитор. Запись сделана в Ереване, в концертном зале имени Арама Хачатуряна — композитора, который когда-то первым заметил талант тогда юного музыканта.

Мелодия продолжает звучать, усиленная аккордами, и на её фоне появляются скрипки. Они тянутся так долго и столь тоскливо, словно они — сама жизнь, разворачивающаяся перед нами. После замедления новым аккордом Бабаджанян ставит точку. Появляется ритм ударных, знаменуя начало новой части.

Теперь у истории появилось время — мерное, отстукиваемое; скрипки поют длинные ноты, а электрогитара с ударными подхватывает мелодию и несёт её дальше. Музыка ускоряется. Перед нами — ностальгия, светлая печаль, тоска о несбывшемся, а человек, как странник, продолжает брести по своему пути, то и дело спотыкаясь и лишь изредка находя утешение. Пианист ведёт мелодию так плавно, будто не играет, а поёт — поёт свою собственную песню. Лирический герой здесь не столько идёт по жизни, сколько вспоминает пережитое и пытается его осмыслить. Это вселенская печаль, мировая скорбь, история о судьбе человека. И снова пианист ставит точку, но с запятой; после куплета сразу идёт припев.

Припев — светлый и радостный. Но он не контрастирует с куплетом, а напротив, дополняет его. И радость эта не из тех, что случаются у кого-то чуть ли не каждый день; это радость человека, познавшего горечь утрат и поражений; радость человека, который знает цену светлым моментам. Глубокие, насыщенные фортепианные аккорды переплетаются пением струнных; подголоски скрипки вдохновляюще взмывают вверх. Это песнь безусловной любви к жизни, песнь благодарности.

За первым куплетом — второй, за ним — третий. И снова первоначальная мелодия, снова продолжается течение жизни. Куплет дробится на части, между которыми всё сильнее пробивается жизнеутверждающее начало. Отныне это не просто воспоминание — здесь сплелись воедино прошлое, настоящее и будущее. Композитор повествует не об отдельном человеке — он рассказывает обо всех нас. И, точно в подтверждение этому, припев берут на себя скрипки. Они тянут мелодию выше, а пианист обогащает её насыщенным аккордовым аккомпанементом.

Очередной куплет — как новая глава жизни, и его встречает учащённый ритм ударных. Неумолимо ускоряется сама жизнь, само время. Музыка достигает своей кульминации и переходит в иную тональность. Впервые мелодия куплета звучит в полную мощь. Соло фортепиано уступает струнным; вступают медные духовые. Произведение превращается в гимн человеческой жизни — её радостям и печалям, её быстротечности. Главная тема пианиста сменяется виртуозными пассажами, а затем появляется вновь, чтобы прозвенеть оглушительными аккордами в верхних октавах.

Музыка постепенно становится тише. Ритм останавливается, рояль умолкает, струнные ставят точку. Пианист завершает рисунок уходящей мелодии. И, как и человеческая жизнь, музыка растворяется в тишине, рассыпаясь по ветру затухающими хрустальными переливами.

CVIII

Петроградка, доска объявлений.

«Добрые люди! Котят отсюда мы забрали. Если вам нужен пушистый друг, звоните... Котята здесь рядом, на передержке. Можно прийти и познакомиться»

«Ищу компанию для прогулок у залива»

«Пропало лето. Приметы: + 25°C, сухой асфальт, мороженое в парках, шорты и платье. Нашедшему просьба вернуть за вознаграждение»

«НАУЧУ заходить домой так, чтоб мама выпустила гулять ещё»

«Сделаю приворот на открытие станции "Театральная": быстро, от чистого сердца, но без гарантии»

«Ищу того, с кем буду пересматривать Питер ФМ и наизусть пересказывать диалоги»

«Бери и помни» (далее вертикальные фразы с вырезами для отрывания): «искренняя сила», «твоя любовь может всё», «ты красива и без косметики», «не оглядывайся», «главное - искренность».

«Уважаемые петербуржцы и гости города! Напоминаем: в городе - белые ночи, а жизнь похожа на кино»

«Мы забрали котят! Спасибо! ♡ ♡ ♡»

CIX

Добрый день, дорогие друзья!

Сегодня с вами я — ваш любимый спортивный комментатор… Впрочем, представляться не буду — вы и так меня прекрасно знаете.

Мы ведём репортаж с пригородной электрички. Итак, что же здесь происходит?

На первый взгляд — ничего особенного. Люди возвращаются с работы, едут на дачу. Но в конце вагона появился кассир-контролёр, и она требует предъявить проездные. Камера переключается, мы видим общий план, средний, вот теперь дальний ряд крупным планом. Отлично, вот и наш герой — на скамейке запасных! Это пожилой мужчина, смотрит в окно. На нём серая куртка и такие же серые брюки. На коленях — потрёпанный кожаный портфель. Сейчас он начнёт искать билет.

Матч начинается.

Вы только посмотрите на старика — как он тянется за билетом. Очевидно, для него эта задача не из лёгких. Как медленно он поднимает руку — у нас даже повторы не дают в таком замедлении! Мы видим, как его рука плавно поднимается к верхнему карману; вот он пытается просунуть пальцы, которые его не слушаются, вот рука наконец-то оказалась внутри. Драгоценные минуты ожидания. Есть ли внутри билет? Это вопрос! Похоже, мы его не увидим.

Другой карман. Нижний правый. Должно быть, билет там. Жаль, что ускорить можно только отснятое видео. Но вот он наконец достаёт руку из кармана, и мы видим… да, вы правы, дырку от бублика.

Ладно, время есть, у нас ещё целых два кармана. И старик уже пошёл исследовать один из них. Делаем ставки, господа телезрители: нижний левый или нагрудный внутренний? Проголосуйте в мобильном приложении, или отправив СМС с кодом кармана... Да, можете не торопиться.

Так, мне подсказывают, что нужно прерваться. Реклама. А после мы продолжим…

«Мочалки! Да не обычные, а терапевтические! Не нужно просить кого-то спину тереть: капните на них масла, ванильного или кокосового — и салонный эффект вам обеспечен! Кого заинтересовало — останавливайте, спрашивайте»

…А мы возвращаемся. На повестке дня — битва с карманами. Но где же наш герой? Камера сбилась, найдите его. А, вот он. Ничего не изменилось — рука всё там же, в кармане. Во дела. Прямой эфир, а смотреть нечего. Это уже не поиски, это сериал. Новый сезон Санта-Барбары.

Стоп. Мужчина что-то нашёл. Нет, пусто. Остаётся нагрудный внутренний карман. Зрители держат кулачки.

Обратимся к статистике. Всего карманов: четыре. Проверено: три. Осталось проверить: один. Найдено вещей в карманах: ноль.

Говорят, можно бесконечно смотреть на то, как горит огонь, как течёт вода… Как улитка ползёт по склону Фудзи. Но всему есть предел! Особенно нашему терпению.

Итак, мужчина достаёт руку из кармана и… опять ничего.

Это провал! Карманов больше нет. Только не говорите, что старик начнёт искать по второму кругу.

Наш герой поднимает с колен старый кожаный портфель. А, вот оно как. Взгляните, сколько там разных отделений… Должен предупредить, этот портфель — наш последний шанс. Если старик не найдёт билет, то превратится в зайца. И тут он вытаскивает из портфеля сморщенный полиэтиленовый пакет.

Неужто это оно? Пакет с документами! Билет наверняка там. Ещё немного, и всё решится. Старик нехотя развязывает узелок. А ведь контролёр уже на подходе, и она готова к нападению. Трибуны замерли. Ну, что внутри? Приближаем изображение. Крупнее. Кажется, его рука что-то нащупала. Болельщики вцепились в кресла. Есть! Вот он — решающий момент!

И старик торжественно высовывает из пакета… носовой платок.

Чего? Носовой платок, серьёзно? Ну ёк-макарёк! Я не верю своим глазам. Во даёт старик — это номер! Вот это поворот! Не матч, а сплошное разочарование. Стоп-кадр. Смотрите, он ещё сморкается в него. Боже правый, я даже не знаю, как это комментировать. А теперь чихает.

Платок — и всё же какая находка! Не билет, но уже кое-что…

К игроку подходит судья.

— Ваш билетик, пожалуйста.

— Билетик? — удивился мужчина, будто только заметил контролёра. — Одну минутку.

И старик вновь полез по карманам.

Финальный свисток. Матч завершён со счётом ноль-ноль.

Простите, дорогие друзья, но на этом мы закончим. Мы не уложились в отведённое время. В следующий раз, уж поверьте…

С вами был я, ваш любимый спортивный комментатор… До новых встреч!