Метод Полоцкого

I

События, о которых пойдёт речь, связаны с одним из ведущих образовательных учреждений нашей страны, где мне довелось учиться. Имён, за исключением одного, я не называю из соображений конфиденциальности и безопасности — прежде всего моей собственной. Впрочем, чего ещё опасаться? Может ли положение моё стать более бедственным?..

Шесть лет назад, поступая в медицинский университет после окончания школы, я, как бы парадоксально это ни звучало, и не помышляла о том, чтобы стать врачом. Подобное заявление может смутить несведущего читателя и заронить подозрения насчёт моего здравомыслия, ибо поступление в медицинский — дело непростое, требующее значительных волевых и умственных усилий, — в отсутствие намерения посвятить себя врачебной деятельности кажется довольно странным. Однако таких, как я — попавших сюда случайно, без особого желания, по настоянию родителей или по собственному разумению, но из соображений небескорыстных, — на первом курсе было довольно много.

Перипетии студенческой жизни описывать нет нужды, скажу лишь, что училась я, как ни печально это признавать, с некоторым небрежением, без должного прилежания и совсем без интереса, посвящая значительную часть времени совершенно посторонним вещам: чтению мистических рассказов, статей по квантовой механике и тому подобному.

Но охотнее всего я, как повелось с раннего детства, предавалась праздным фантазиям, порождениям бесцельного блуждания ничем не занятого ума. В том находила я величайшую отраду, вырываясь из оков скучной реальности, но вместе с тем и печаль — оттого, что они были зыбкими, едва уловимыми для спящих чувств и я не могла полностью в них погрузиться, всецело воспринять их чудесный, но призрачный мир.

Впрочем, праздная мечтательность с нерадением о делах насущных не помешали мне благополучно доучиться до шестого курса с неплохими оценками. Уж не знаю, виной тому упадок нашего образования или моя гипотетическая природная одарённость, о которой так много говорили учителя в школе и существование которой я из упрямого противоречия или ложной скромности настойчиво отрицала — так что от неё вскорости ничего не должно было остаться.

Изучаемые дисциплины, как я уже сказала, не увлекали меня, за исключением, пожалуй, химии, физики и философии, — но эти предметы, к несказанному огорчению, преподавались только на первом курсе, по окончании которого я с головой погрузилась в безграничный мир пленительных иллюзий и чарующих мечтаний. Из-за их сумрачной завесы выглядывала я изредка и лишь для того, чтобы во внешнем мире почерпнуть новые идеи для безудержного фантазирования. Или сдать экзамены.

Дабы не утомлять читателя, не стану описывать свои странствия по миру мечты, ведь они знакомы каждому в той или иной степени. И кто, положа руку на сердце, осмелится отрицать, что хоть однажды изведал наслаждение этих бестелесных полётов?

В час, когда усталость дня наваливается всей тяжестью и сбивает с толку измученный действительностью мозг, с трудом справляющийся с сортировкой поступающих импульсов, кто не медлил на пороге сна и не поддавался сладостным чарам полудрёмы, не слышал мягкого шелеста крыл освобождённой фантазии, податливой и всемогущей?

И в этой полудрёме проходила моя жизнь.

Но вдруг некая сила вторглась в мой сокровенный мир и рывком выдернула меня из его любящих объятий.

Удивлённо хлопая глазами, я обнаружила себя приютившейся за вешалкой с ворохом одежды в углу тесного кабинета. Остальные места за длинным столом, составленным из нескольких парт, были заняты моими соучениками. Все сосредоточенно внимали красноречивому рассказу преподавателя, молодого специалиста лет тридцати, чьё пламенное воодушевление и неподдельная увлечённость собственным предметом распаляли интерес слушателей. К стыду своему, я не удосужилась записать его имя, а скудная память на лица сохранила от его неприметного облика только высокий лоб, впалые щёки и очки в толстой оправе.

И мне вдруг тоже стало интересно, и я начала писать конспект — по привычке, но уже не по инерции. Мне впервые за долгое время было не всё равно, и — от этой ли мысли, от радости обновления или от страха, досады и горя, подобным тому, какие испытывает потерявшийся вдали от дома ребёнок, — слёзы чуть не хлынули из моих глаз.

Это было весной на четвёртом курсе, и предметом, столь сильно заинтересовавшим меня и наново крепко связавшим с реальностью, оказалась психиатрия, которая стала отныне содержанием всех моих помыслов и фантазий. Оттого-то, наверное, и возникло у меня ложное чувство пробуждения ото сна разума, возвращения к общепринятой действительности, которая в тот период казалась не такой уж невыносимой и бренной, как прежде.

Не стану скрывать, что уже в ту пору меня посещали некоторые сомнения, касающиеся причины столь пылкого увлечения психиатрией, но я гнала их прочь, заглушала торжественно-громогласными мысленными возгласами о том, как славно будет моё служение науке и людям на этом поприще.

С едва ли не фанатичным энтузиазмом я взялась за штудирование соответствующей литературы, начала исправно посещать студенческий научный кружок при кафедре и даже вызвалась сделать доклад.

К новому учебному году я уже неплохо разбиралась в теоретических основах полюбившейся науки и твёрдо вознамерилась стать психиатром.

На этом предыстория, вероятно, несколько сумбурная, но правдивая в каждой букве, заканчивается, и я наконец перехожу непосредственно к предмету своего повествования.

II

В осеннем семестре пятого курса цикл психиатрии длился две недели.

Занятия проходили в холле острого женского отделения психиатрической больницы, и в конце каждого из них была клиническая демонстрация: нам приводили пациентов, чьё болезненное состояние соответствовало изучаемой теме, и вместе с преподавателем мы воочию наблюдали то, о чём накануне читали в учебнике.

19 ноября — эта дата запомнилась мне в связи с обстоятельствами, которые, как я наивно полагала, к происходящему не имели отношения, — мы разбирали эндогенные психические расстройства. Шизофренические и биполярные психозы, представляющие данную категорию, наверняка известны даже далёкому от медицины читателю.

Возникновение их не объясняется воздействием внешних вредностей: инфекций, отравлений, травм — или душевными потрясениями от житейских бед. Нет, эти болезненные состояния, как считается, развиваются по каким-то внутренним, не вполне понятным механизмам, порою без всякого повода, на ровном, казалось бы, месте и облекают всё внутреннее бытие в пучину аффекта или хаос психоза.

После обсуждения темы в качестве наглядной клинической иллюстрации была приглашена пациентка Л. с диагнозом «шизофрения». Ей оказалась темноволосая девушка хрупкого телосложения, в целом ничем не примечательная, не отличающаяся от сверстниц, живущих самой обычной жизнью, за исключением одного обстоятельства: она лежала в психиатрической больнице и имела диагноз, в глазах большинства «нормальных» людей отгораживающий её от общества надёжнее любых стен.

Синий с узорами больничный халат, небрежно запахнутый, был ей велик, и из-под него выглядывала длинная белая рубашка. Волосы растрёпанные, нечёсаные, кое-как завязанные в хвост. Сползающие тёплые чулки и большие, явно не с её ноги, стоптанные тапочки.

Выйдя к нам из отделения в сопровождении ординатора, чьи самоуверенность и важность, читавшиеся во всём облике, вселяли невольное уважение, пациентка послушно села в кресло, указанное преподавателем, не взглянув ни на него, ни на нас — любопытствующее сборище белых халатов. Туманный взор её серых глаз был устремлён куда-то в непроглядную даль, сквозь пространство, как если бы она о чем-то глубоко задумалась или замечталась.

Подробности беседы с ней я опущу, поскольку на следующий же день нас отправили на курацию — самостоятельное наблюдение за больным для написания экзаменационной истории болезни, — и мне досталась именно эта пациентка. Тогда я сочла это счастливой случайностью, но теперь-то понимаю, сколь наивно было так полагать.

Итак, я обрадовалась, поскольку хорошо помнила рассказ больной, а также последующее обсуждение её анамнеза и психического статуса с преподавателем. Таким образом, мне оставалось только уточнить некоторые сведения и задать дополнительные вопросы, указанные в схеме написания истории болезни, — и дело готово. Пятёрка обеспечена.

Запираемая на ключ дверь в отделение, в холле которого мы занимались, отворилась, и вместе с одногруппниками я очутилась в длинном коридоре, по одной стороне которого располагались палаты, а по другую — столовая, где и должна была проходить курация.

Свою пациентку я обнаружила не сразу, в одной из дальних палат. Она сидела на кровати, сложив руки на коленях и опустив голову, между тем как многие другие переговаривались между собою или расхаживали по отделению. На беседу она согласилась, равнодушно пожав плечами, и послушно последовала за мной в столовую.

Как и в прошлый раз, на вопросы она отвечала безучастно, будто речь шла вовсе не о ней. На лице не отражалось никаких эмоций, а взгляд был устремлен сквозь суетную завесу материального мира, в иные, недоступные никому, кроме неё, сферы.

Многое из её рассказа было для меня слишком знакомым, чересчур понятным, и, с интересом изучая её однообразную позу и маскообразное лицо, стараясь запомнить каждое слово (записывать при пациентах нам не разрешалось, дабы не возбуждать их подозрительность), я всё больше проникалась к ней симпатией и сочувствием.

Я позволю себе по памяти воспроизвести анамнез её жизни и болезни, составленный мною для экзаменационной истории. Хотя сведения эти конфиденциальны и не подлежат распространению, читатель может не сомневаться, что у меня имеются на то достаточно веские основания, о которых я своё время не премину поведать.

Пациентка Л. на тот момент была девятнадцати лет от роду — немногим младше меня. Никто из родственников психическими заболеваниями не страдал, насколько это ей было известно — и если она не обманывала. Впрочем, даже будучи совершенно искренними, большинство людей вряд ли могут с полной уверенностью делать подобные заявления, ибо знают о своей родословной постыдно мало.

Л., как и я, между прочим, была единственным ребёнком в семье, и у родителей наших улавливалось некое сходство душевных складов и занятий. Впрочем, ни ей тогда, ни мне сейчас сказать о них особо нечего, ибо их запечатлённые в памяти и в скупых строках истории болезни образы тусклы и призрачны, как позабытый сон.

А вот сам анамнез я помню отчётливо во всех деталях, большая часть которых имеет значение лишь на бумаге и совершенно игнорируется в практической работе рядового психиатра. Странно, право: чужую история, написанную на пятом курсе, помню наизусть, в то время как многие подробности собственной жизни стоят в голове невнятным туманом, в котором ничего не разобрать…

Может статься, одна из причин — странная схожесть наших судеб? Схожесть скрытая, внутренняя, неуловимая подчас, но пугающая своей несомненностью: всецелое совпадение переживаний и душевных устремлений при различии обстоятельств.

III

Итак, Л. в раннем детстве росла и развивалась без особенностей. Шаблонная фраза, которую пишут потому, что надо же что-то об этом написать. Раз не выявил при расспросе примечательных фактов — пациент зачастую сам о них не помнит, — значит, и говорить не о чем. А в жизни разве так бывает?

В детском саду она была необщительной, играм со сверстниками предпочитала общество взрослых или мечтательное уединение, фантазиями же ни с кем не делилась.

В школе училась на хорошо и отлично, не прилагая к тому особых усилий; проявляла, по словам учителей, разностороннюю одарённость, однако держалась по-прежнему обособленно и сдружилась лишь с одной одноклассницей. Подлинной увлечённости чем-либо, впрочем, она не испытывала, как и чувства жизни: всё, решительно всё проносилось мимо, скользя по поверхности души, — даже развод родителей, оставшийся сухим фактом биографии без точной даты. «Будто не жизнь, а схематичный набросок ненаписанной повести», — сказала она тогда, задумчиво уставившись сквозь меня, в пустоту.

После 9 класса Л. осознала «вопиющую бессмысленность происходящего». Начала много читать, преимущественно литературу философского и оккультного содержания, стала пропускать школьные занятия из-за отсутствия интереса, подолгу сидела в одиночестве дома, ничем не занимаясь, и, по словам самой пациентки, «жила, как по инерции».

Мать обратилась с ней к психиатру; был диагностирован «депрессивный эпизод» и назначен антидепрессант, который больная принимала в течение нескольких месяцев. Продолжая нехотя посещать уроки, заинтересовалась химией и физикой, но изучению школьной программы предпочитала чтение алхимических трактатов и статей по квантовой механике.

В начале 11 класса стала беспокойной, раздражительной, ходила по комнате из угла в угол, не находила себе места, не могла сосредоточиться на учёбе.

Причиной такого состояния, по её мнению, послужили «аномальные искривления пространства-времени, потревоженного во сне» и неким образом связанные с ними «двойники». Последние преследовали Л. в виде «расплывчатых антропоморфных очертаний за спиной», едва уловимых краем глаза. «Двойники» также вторгались в мысли, нарушая их правильное построение, перешёптывались в голове незнакомыми голосами, звучащими издалека, будто сквозь толщу воды.

Данные переживания больная скрывала от окружающих, продолжала посещать школу. На уроках была заторможенной, не отвечала на вопросы, поскольку в это время телепатически беседовала с «двойниками», «мысленно перемещалась с ними по коридорам времени», видя себя одновременно в реальной обстановке и в незнакомых фантастических местах, которые считала «другими мирами и временами».

По окончании одного из уроков осталась сидеть в классе в застывшей позе, не реагировала на окружающих, пассивно подчиняясь попыткам поднять её или сдвинуть с места, в связи с чем была вызвана скорая психиатрическая помощь, и больную госпитализировали в детскую психиатрическую больницу. Состояние было расценено как острый психоз с онейроидно-кататонической симптоматикой.

Была выписана через три месяца, амбулаторно наблюдалась в психоневрологическом диспансере, принимала рекомендованную поддерживающую терапию нейролептиком и антидепрессантом. Обучение закончила в специализированной школе при больнице, сдала экзамены по облегчённой программе, после чего по настоянию матери и при её содействии поступила в фармацевтический колледж.

Сообщила, что в это время почувствовала «прилив жизни», активно вела дневник в интернете. Увлеклась астрономией, по ночам в бинокль наблюдала за звёздным небом. Учёба в колледже, по словам больной, давалась ей легко и даже приносила некоторое удовольствие.

Летом самовольно прекратила принимать лекарственную терапию, ибо чувствовала себя «и без того весьма хорошо».

Ухудшение состояния началось с октября, когда Л. стала испытывать неясную тревогу, особенно по вечерам. Временами её бросало в дрожь от беспричинного страха. Ночами подолгу не могла заснуть, лежала, вслушиваясь в тишину, постепенно различая в ней пульсирующие звуки, складывающиеся в «подобие радиопередачи». Решила, что они доносятся из космоса и представляют собой зашифрованное послание, что с ней пытаются связаться с другой стороны бытия.

К концу октября стала слышать эти «послания» и днём, они мешали сосредоточится, вытесняли мысли, начали визуализироваться в виде «образов за реальностью»: больной казалось, что весь окружающий мир нарисован поверх этих образов. Начала воспринимать себя живущей одновременно и в реальном мире, и позади него, в «потустороннем пространстве».

Накануне госпитализации не пошла на занятия, осознавала, что осталась дома лежать в кровати, но реальный мир поблёк, и больная смогла беспрепятственно путешествовать среди образов, которые были «абстракцией, звуком и цветом».

Вечером пришедшей домой матерью была обнаружена стоящей на балконе в застывшей позе, не реагирующей на происходящее, в связи с чем та вызвала скорую психиатрическую помощь, и Л. была доставлена в нашу больницу.

Описывая её психическое состояние на момент курации, я позволю себе отойти от формальностей изложения, принятых в медицинских историях, отмечу лишь то, что запомнилось, что вижу перед глазами до сих пор. Вижу — или… чувствую?

Медленная походка, скованные движения. Однообразное, безразличное выражение лица на протяжении разговора. Во всём: в облике, в голосе, лишённом интонаций, в потерянном взоре, устремлённом в неведомое потустороннее пространство — всепоглощающее равнодушие.

И фразы — пространные, витиеватые, сложные для восприятия, из которых по сей день в моей голове навязчиво крутится одна: «Иллюзия снова правит бал, врата истины закрыты».

Этой фразой Л. ответила на вопрос об изменении самочувствия на фоне лечения, в первый и единственный раз одарив меня пристальным тяжёлым взглядом, от которого почему-то внутри всё похолодело и сжалось от непонятного страха.

IV

Закончились занятия по психиатрии, в высшей степени успешно — и не в последнюю очередь благодаря хорошо написанной истории болезни — был сдан экзамен, после чего мой интерес к данному предмету нисколько не уменьшился.

Однажды вечером, в конце февраля, готовя сообщение для кружка и блуждая по просторам интернета в поисках подходящих статей, я случайно наткнулась на запись в онлайн-дневнике с известного сайта, моментально приковавшую моё внимание по какой-то смутной, неосознаваемой причине.

Это была пространная заметка о переживаниях человека в состоянии онейроидного помрачения сознания; богатый язык и своеобразный романтически-возвышенный стиль выгодно отличали её как от сухого изложения учебного пособия, так и от рассказов пациентов, встречавшихся мне на психиатрических форумах. В том, что здесь описан результат непосредственного самонаблюдения, сомневаться не приходилось.

Дневник, автор которого называл себя Лено́р и явно восхищался творчеством Эдгара По, чрезвычайно походил на мой собственный, который я ещё в школьные годы вела на этом же сайте: мрачный, в тёмных тонах, иллюстрированный изображениями зловещих чащоб и угрюмых скал, залитых лунным светом полуразрушенных надгробий и сумрачных средневековых замков. И на фоновом иссиня-чёрном рисунке — горная гряда, отражённая в зеркально гладкой льдистой поверхности неба.

Но вместо пустопорожних подростковых причитаний о бренности человеческой жизни и собственном ничтожестве, которыми обычно полнятся подобные дневники, здесь размещались весьма оригинальные, хотя порой слишком уж запутанные рассуждения автора по поводу прочитанных книг и статей, новых открытий и теорий из самых разных областей знания.

А ещё были пронизанные скорбью отчуждения таинственные стихи, полные сокровенных смыслов за печальной мелодией слов. Они таили туманные намёки на некие неназываемые истины, коренящиеся в самой природе человеческого разума, которые упорно отвергаются здравым смыслом и общепринятой логикой.

Будучи увлечена чтением, я совсем забыла о необходимости дальнейшего поиска информации для доклада, как и о том, что собиралась лечь спать пораньше.

Интересы автора во многом совпадали с моими, но познания, пожалуй, были гораздо шире и глубже. Психология, астрономия, философия, физика, преподнесённые в виде эссенции идей, стали отрадой для ума, жаждущего знаний, а цитаты из трудов Парацельса и Альберта Великого, соседствующие с пространными рассуждениями Дэвида Дойча и Колина Уилсона, освежали застоявшийся разум, словно глоток кристальной воды из ледяного источника в жаркий день.

Остановилась я далеко за полночь и в состоянии глубокого интеллектуального и духовного удовлетворения легла спать; заснуть, впрочем, мне не удалось в связи с неугомонностью перепрыгивающих друг через друга мыслей. В памяти то и дело всплывали отрывки только что прочитанного, припомнилась также первая увиденная мною в дневнике запись, а в связи с нею — недоделанный доклад…

И тут меня словно ударило током — я даже подскочила на кровати, не сразу сообразив, что произошло.

Это была мысль, что неотвязно крутилась в голове, пока я читала дневник, но не находила подступа к сознанию — она поразила меня теперь подобно грому.

Обилие цитат из литературы философского и оккультного содержания, увлечение астрономией, алхимией и квантовой механикой, название моего города, указанное среди информации автора о себе, упомянутое вскользь в одной из заметок пребывание в психиатрической больнице, и, наконец, смутно знакомое — потому и привлёкшее моё внимание — описание онейроидного помрачения сознания, имевшего место в прошлом году, судя по дате, обозначенной в дневнике, — всё это вкупе с именем Ленор не оставляло сомнений, что автор дневника и пациентка Л. — одно лицо.

V

На следующий день, вернувшись с учёбы, я продолжила чтение дневника с удвоенным интересом.

Добравшись до страницы с заметками двухлетней давности, я обнаружила в одной из них упоминание о книге «Эксперимент со временем» Джонна Уильяма Данна, ирландского философа. Его концепция сериализма была весьма популярна в двадцатых годах, но впоследствии благополучно забылась, несмотря на высокую оценку некоторыми исследователями, по мнению которых она явилась чуть ли не фундаментом культуры XX века.

Суть воззрений Данна, сочетающих элементы общей теории относительности с опытом толкования снов и убеждённостью в существовании феномена предвидения, состоит в следующем. Время — это пространственно-подобное измерение, имеющее собственную протяжённость и длящееся, то есть затрачивающее на своё течение определённое время, внешнее по отношению к нему, которое, в свою очередь, тоже длится во времени более высокого порядка.

Таким образом, существует бесконечное число уходящих друг за друга времён, каждое последующее из которых является внешним по отношению к предшествующему.

К этому выводу Данн пришёл весьма необычным путём: на протяжении многих лет он видел сны — самые обыкновенные, в которых реальные впечатления перемешиваются самым невероятным образом, образуя бессмысленные, но порой занимательные сюжеты. Но сны его отражали жизненные события до того, как они происходили на самом деле. При этом возможность псевдореминисценции была исключена, поскольку он приучил себя тщательно вспоминать, записывать и рассказывать близким сны до того, как они сбудутся. Впрочем, они не сбывались полностью: они относились к действительным событиям так же, как если бы приснились после них, то есть содержали в себе лишь часть правдивой информации.

Данн попытался выяснить природу этого явления, проведя эксперимент, в ходе которого на протяжении двух недель записывал сны и следил за соответствием их компонентов прошлым и будущим событиям. В итоге он установил, что феномен предвидения действительно имеет место быть, причём значительное количество наблюдений и наличие записей о снах до совершения предсказанных ими эпизодов в реальности опровергали предположение о том, что это всего лишь случайное совпадение.

Позже Данн убедил своих знакомых последовать его примеру, и те получили аналогичный результат. Он предлагал провести такой эксперимент и читателю, особо подчёркивая важность подробного описания приснившегося со всеми деталями.

Не беда, говорил Данн, если наутро человеку кажется, что он ничего не видел, ибо сны обычно забываются в момент пробуждения. Нужно начинать вспоминать ускользающий сон до того, как откроешь глаза, либо, если он уже отлетел, уцепиться за мысль, пришедшую на ум в первый момент бодрствования.

Далее, уловив хоть самый ничтожный и бессмысленный фрагмент, нужно сконцентрировать на нём внимание, не пытаясь осмыслить. Как правило, дальше всё произойдёт само, без каких-либо усилий со стороны сновидца, и в памяти один за другим всплывут несколько сновидений во всех подробностях.

Впрочем, заинтригованного читателя, ещё не знакомого с данной теорией, я отсылаю непосредственно к книге, поскольку пересказывать её — дело неблагодарное и, как видно, плохо мне дающееся.

Познакомившись с трудом Данна на пятом курсе и последовав его совету, я начала записывать сны, но забросила через несколько дней. Сколь-нибудь «вещим» оказался только один.

В ночь с 18 на 19 ноября, накануне знакомства с Ленор (именно в связи с проведением эксперимента я и запомнила дату), мне приснилось, что я выхожу из отделения психиатрической больницы в холл и вижу сидящих там студентов — очевидно, моих одногруппников. Лиц, впрочем, разглядеть мне не удалось, но я чувствовала, что они пристально и как-то напряжённо на меня смотрят.

Само по себе это видение ничем не примечательно, ведь я действительно выходила из отделения в холл, точно так же, как в том сне, правда, это произошло только на следующий день, 20 ноября, после курации (до этого в отделении я не бывала ни разу). Не запиши я сон утром 19 числа, наверняка испытала бы ощущение «уже виденного», или пресловутое дежавю, переживая предсказанную им ситуацию.

Что же до уставившихся на меня студентов, то, когда я вышла из отделения в реальности, их не было в холле, ибо одни ещё продолжали курировать больных, а другие, освободившись, ушли домой. Но за несколько дней до этого я опоздала на занятие и, зайдя в холл, увидела студентов и преподавателя на своих местах. И все они обернулись в мою сторону.

Таким образом, как и говорил Данн, часть сновидения являла собой отражение прошлых событий, а другая часть — будущих. Автор объяснял это наличием иллюзорного барьера между прошлым и будущим, произвольно воздвигаемого нашим трёхмерно ограниченным разумом во время бодрствования и преодолеваемого во сне.

VI

Итак, Ленор, как выяснилось, повторила опыт Данна и даже привела примеры сбывшихся сновидений, однако из её записей нельзя было понять, согласилась ли она с теорией о серийности времени.

Мой интерес к позабытому эксперименту разгорелся снова, и — что было весьма необычно, учитывая мою почти патологическую необщительность, — мне захотелось обсудить его с Ленор, к которой я некогда испытывала искреннее сочувствие, сменившееся подлинным благоговением. Чуть ли не со стыдом вспоминая неосознаваемое ощущение превосходства, вызванное разницей нашего положения во время первой встречи, сейчас я узрела пациентку Л. в совершенно ином свете и переосмыслила многое из того, о чём она поведала мне.

Конечно, у меня не было никакой уверенности, что Ленор станет разговаривать с незнакомым человеком, очевидно будучи по натуре ещё более замкнутой, чем я, о записи, сделанной два года назад, как не было и ясного понимания того, зачем мне это нужно. И — что, пожалуй, гораздо важнее — я понятия не имела, что происходило с ней после курации. Долго ли ещё она пробыла в больнице? Какое лечение ей назначили? Принимает ли она препараты сейчас? Удалось ли ей вернуться к учёбе? Каково, в сущности, её душевное состояние?..

Это было скорее импульсивное, нежели тщательно обдуманное действие, но в итоге я всё-таки оставила комментарий к столь взволновавшей меня заметке. Для этого мне пришлось зарегистрироваться на сайте (под именем Морелла) и создать по старой памяти дневник, куда я для видимости добавила несколько цитат из «Структуры реальности» Дойча и «Эксперимента со временем». В комментарии я написала, что искала информацию о концепции Данна и случайно наткнулась на эту запись, а также выразила искреннее восхищение по поводу внезапной находки.

Ответ не заставил себя ждать. «Теория Данна отнюдь не оригинальна, — гласил он, — то, к чему автор книги шёл столь долгим путём, плутая в дебрях сомнений, натыкаясь на стены ложной реальности, для людей, признающих возможность иррационального познания, является самоочевидностью».

Тогда я написала, что прекрасно осведомлена о множестве схожих воззрений, содержащихся в различных мистических учениях, но считаю время само по себе не заслуживающим столь скрупулёзного анализа. Ибо обычно ему отводится особая роль только потому, что мы воспринимаем его отличным от трёх пространственных измерений. Но отличие это может быть только кажущимся, ведь мир, каким мы его воспринимаем, предстаёт перед нами именно таким лишь благодаря трёхмерному устройству нашей нервной системы, а вовсе не потому, что он таким является на самом деле. И что вообще есть на самом деле?..

Впрочем, не буду утомлять читателя дальнейшими подробностями этой и множества других имевших место впоследствии эвфуистических бесед, которые со стороны могли показаться состязанием в резонёрстве.

Мы переписывались почти каждый день в течение нескольких месяцев, не задавая друг другу глупых вопросов о жизни вне интернета, и хотя меня беспокоили некоторые из них, в частности, соблюдает ли моя собеседница назначения врачей, я могла не опасаться, что она меня узнает. Обманывать её не хотелось, а признание в том, что мы уже встречались в психиатрической больнице, грозило поставить под сомнение наше дальнейшее общение, которое, казалось, было весьма по душе нам обеим.

Мы без труда находили взаимопонимание, обсуждая самые различные научные и философские темы. Наши мнения по многим вопросам совпадали, и очень скоро мы выяснили — к обоюдному облегчению, — что вообще не считаем происходящее в этом мире настоящим, или, по крайней мере, единственно реальным.

После этого открытия Ленор стала уверять меня, что, должно быть, мы неким образом связаны в реальности более высокого порядка, или в иных, параллельных мирах, или в прошлых и будущих жизнях, как бы по-обывательски это ни звучало. В любом случае, говорила она, мы уже встречались раньше и встретимся вновь, и каждая наша встреча, как, впрочем, и любое событие с более чем одним вариантом развития, будет перекраивать вселенную на иной лад.

Конечно, с моей стороны было преступно безответственно зайти столь далеко в общении с человеком, страдающим тяжёлым психическим расстройством, да ещё и обсуждать темы, способные и здорового свести с ума. Но из тысячи раскаяний, которые я готова принести, особенно после всего, что случилось в дальнейшем, ни одно не будет искренним.

Должна ли я была, как будущий психиатр, квалифицировать её высказывания в качестве болезненных, бредовых, если всецело с ними соглашалась? Пусть читатель осудит меня — я вполне этого заслуживаю, но все опасения насчёт последствий моего сближения с Ленор перечёркивала возможность иррационального познания, открывшаяся посредством общения с той, кто не раз бывала по ту сторону.

А может, это со мной что-то было не так — может, потому и привлекала меня психиатрия? — но я, как и прежде, обрубала подобные сомнения на корню.

VII

Однажды ни с того ни с сего Ленор написала — и я до сих пор теряюсь в догадках, было ли её признание проявлением дружеской искренности или частью чудовищного предательского плана:

— Сегодня я была у психиатра. Снова. Наверное, стоило сразу предупредить, но, надеюсь, это тебя не слишком удивит или напугает. В конце концов, такие люди, как мы, всегда вызывали у окружающих недоумение и желание запрятать нас куда-нибудь подальше. Но вместо того, чтобы оставить нас в покое и позволить дерзновенно воспарить в запретные сферы, они запирают нас в тесную темницу унылой рутины и пытают в её застенках, убеждая в наличии единственно верного здравого смысла…

Я ответила, что нисколько не смущена её признанием, поскольку не считаю посещение психиатра чем-то постыдным.

— Мне выпало сомнительное счастье пообщаться с множеством специалистов данной области медицины, — продолжала Ленор в своей обычной многословной и витиеватой манере, — и никому из них не приходило в голову, что приступы моей так называемой болезни, которую они именуют шизофренией и, по-видимому, донельзя обожают, обусловлены самой природой реальности. Такова структура бытия, скрытая от большинства людей во имя их же собственного тихого обывательского блага завесой иллюзии, известной как объективная действительность!

Но сегодняшний психиатр разительно отличался от предыдущих. Начать с того, что большую часть времени мы разговаривали про многомировую структуру реальности и выборы вероятностей, формирующие картину мира, об особенностях восприятия и различиях ви́дения одних и тех же вещей…

Это учёный врач из больницы, где я лежала осенью. Он разрабатывает принципиально новый немедикаментозный метод лечения шизофрении, основанный на понимании подлинных причин её развития. Он предложил мне поучаствовать в исследованиях.

— Расскажешь? — взмолилась я, до дрожи взволнованная этой историей: я знала, о каком враче идёт речь.

Он был сотрудником нашей кафедры, но я видела его только раз, во время лекции по психотерапии на четвёртом курсе. Внешностью, совершенно заурядной и неприметной, он походил на нашего преподавателя, и с дальнего ряда, где мне пришлось приютиться по причине опоздания, я не сразу разглядела, что это другой человек.

Он приводил примеры успешного лечения эндогенных расстройств без использования медикаментозных препаратов, подчёркивал важность аутогенной тренировки и самовнушения и намекал, что лекарственной терапии в психиатрии отводится неоправданно большая роль.

Его слова насторожили меня, ибо грубо противоречили всему, что я твёрдо усвоила из учебников и считала непреложной истиной. Идеи, вдохновенно и безбоязненно провозглашённые им на лекции, ранее встречались мне в контексте агрессивной антипсихиатрической пропаганды. Конечно, я не утруждала себя изучением подобных воззрений, ибо всё, относящееся к психиатрии с приставкой «анти», вызывало у меня инстинктивное отвращение и неприятие. Однако лекция была познавательной: до неё я имела о психотерапии весьма наивное представление, ограниченное образами жалующегося на жизнь нытика и врача, зевающего в мягком кресле и по временам кивающего головой.

Вечером того же дня, выяснив на сайте кафедры, что лектором был ассистент В.Я. Поло́цкий, я нашла его статью о роли психотерапии в лечении эндогенных психических расстройств, полностью повторявшую содержание лекции.

С некоторым разочарованием я бегло просмотрела невзрачный, будто бы второпях неумело состряпанный сайт, на котором размещалась статья по соседству с множеством других работ, собранных вместе, казалось, совершенно случайно: одни, судя по заголовкам, посвящались социологии, психологии и психотерапии, другие же — квантовой механике и космологии. Не имея желания разбираться в истоках столь странной эклектики, я уже собиралась закрыть страницу, как вдруг случайно выцепила взглядом нечто, приковавшее моё внимание.

Это был возмутительно необъяснимый заголовок развёрнутого эссе: «Этиопатогенез психических расстройств в свете расширенной интерпретации квантовой механики Эверетта-Менского». Будучи в некоторой степени ознакомлена с философскими основами квантовой механики, в том числе и с многомировой интерпретацией Эверетта, я принялась читать с любопытством и недоумением.

Вслед за эссе на сайте обнаружились и другие работы сходного содержания, изучением которых я занималась до глубокой ночи. Все они были посвящены изложению и обоснованию гипотезы о том, что психические расстройства (речь шла об эндогениях) можно понимать как проявление квантовой природы мироздания, и, как бы безумно это ни звучало, написаны они были весьма убедительно.

Автором их был всё тот же Полоцкий, о котором, за исключением сведений о занимаемой на кафедре должности, не нашлось никакой информации.

Сущность его гипотезы, основанной на упомянутой интерпретации квантовой механики, вкратце такова: физическая реальность представляет собой огромное количество параллельных миров, именуемое Мультиверсом, а человек — совокупность всех возможных проявлений, «двойников» или копий самого себя в этих мирах. Индивидуальное же сознание выступает как проекция квантового, вероятностного состояния сознания на одну из ветвей Мультиверса, как и наблюдаемая каждым индивидуумом реальность — лишь одна из множества альтернативных проекций единого квантового мира. Параллельные вселенные могут взаимодействовать: склеиваться и ветвиться. Соответственно им взаимодействуют друг с другом копии человека, в результате чего и возникают психические расстройства, оказывающиеся наглядным свидетельством вероятностной природы человеческого сознания.

Я была настолько потрясена прочитанным, что, придя на следующее утро в больницу и встретив скучающего в ожидании одногруппника, вопреки обыкновению, решила поделиться с ним не дающими покоя мыслями по поводу статей. Взбудораженная после полубессонной ночи, я не могла больше держать их в себе и вместо приветствия без предисловий и объяснений заявила, что обнаружила весьма примечательные работы Полоцкого.

— Кого? — видимо, одногруппник, как и я, не имел обыкновения сразу запоминать или записывать фамилии преподавателей.

— Он вчера читал лекцию по психотерапии!

— Но вчера не было лекции…

Я не придала этому значения, решив, что стоит наконец начать более пристально следить за временем и всерьёз заняться проблемами с общением, ибо находить взаимопонимание с людьми мне фатально не удавалось.

Теперь же, вспоминая этот эпизод, я нахожу ему совершенно иное, куда более невероятное и зловещее объяснение.

Однако Ленор ни в тот раз, ни в последующем не рассказывала, как проходили её лечебные сеансы, поскольку, как выяснилось, одним из условий участия в исследовании было неразглашение данной информации до тех пор, пока результаты не будут опубликованы.

Поэтому мне оставалось лишь догадываться о сущности метода. Я решила, что он представляет собой разновидность когнитивной психотерапии, основанную на весьма спорных с точки зрения традиционной науки идеях Полоцкого, но в моей голове не укладывалось, каким образом можно возвести их в систему для практического применения.

VIII

С той поры мы с Ленор стали общаться гораздо реже, ибо теперь она заходила на сайт раз в неделю или две, а однажды пропала на целый месяц. Мне было нелегко привыкнуть к этой перемене, однако я не могла не радоваться за свою виртуальную собеседницу, когда, появляясь на сайте, она восторженно сообщала о явных успехах лечения, вызвавших значительные перемены в её жизни.

Она весьма сдружилась с соучениками, стала посещать дополнительные занятия по биохимии и взялась работать над докладом для какой-то важной студенческой конференции. Она больше не писала в дневнике и совсем позабыла прежние увлечения философией и мистицизмом, обсуждению которых мы посвятили столько одиноких вечеров и бессонных ночей.

Произошедшая перемена, внезапная, а потому казавшаяся чудесной, как я уже сказала, радовала меня, но вместе с тем поражала и даже пугала: мне думалось, хотя я и отгоняла такие мысли, что Ленор перестала быть собой, что её место занял кто-то другой — чужое, противоестественно социальное существо. Последнее словосочетание само собой навязчиво повторялось в голове, когда я вопреки желанию размышляла об этом.

Тем временем учёба на пятом курсе подходила к концу, приближалась сессия, и мысли о Ленор, эксперименте Данна, методе Полоцкого — словом, обо всём, что не касалось грядущих зачётов и экзаменов, — утонули в пучине повседневной спешки, тревоги и бессонницы. Впрочем, тогда появилось ещё кое-что — и мне приходится упоминать об этом только для того, чтобы быть совершенно честной с читателем и позволить проследить за ходом событий глазами непосредственного наблюдателя.

Я до сих пор связываю это со стрессом и переутомлением, хотя признаю, что порою внешние факторы играют лишь роль провокации, запуская или делая видимым идущий исподволь болезненный процесс.

Итак, в это время мир стал каким-то раздвоенным: я одновременно ощущала себя в нём и вне его, собой и не собой. Ночью я подолгу не могла заснуть, вслушиваясь в пульсирующую тишину. Постепенно напряжённый шум в голове разражался какофонией музыки и голосов, знакомых и незнакомых, вещающих несусветную чушь, которая казалась мне в такие моменты пророческим откровением и неизменно забывалась наутро.

Я стала замкнутой и подозрительной, часто на улице и даже дома в полном одиночестве боязливо озиралась, чувствуя на себе чей-то неотступный взгляд. Толпу, среди которой и прежде находиться было неприятно, я совершенно не могла выносить: отовсюду доносились насмешливые перешёптывания и оклики по имени, и само окружающее пространство, уплотнённое многолюдством, сдавливало всё моё существо в железных тисках. Реальность трещала по швам, сотрясая мир до основания, грозя разрушить хрупкие границы моей личности и обратить трепещущее внутреннее бытие в нескончаемый хаос.

Более подробное описание этих явлений для меня слишком болезненно, ибо чем старательней я вспоминаю и размышляю над ними, тем больше сомневаюсь в собственном здравомыслии, в то время как именно оно служит мне последней надеждой. Именно за такое осознание себя я отчаянно цепляюсь, как за спасительную соломинку, будучи убеждена, что явилась жертвой чудовищного эксперимента. Благодаря изучению психиатрии, однако, да и по собственному здравому рассуждению я прекрасно понимаю, сколь типично бредовым выглядит это со стороны.

Несмотря на всё вышеперечисленное, мне удалось успешно сдать экзамены, после которых летняя практика и оставшийся месяц каникул пролетели, как минутное наваждение, не оставившее в памяти и следа. Впрочем, мучительные страхи и переживания тоже выветрились прочь…

…или так только казалось.

Теперь наконец я перехожу к описанию недавних событий, непосредственно предшествующих сегодняшнему дню, когда я, пребывая в ясном уме, повествую о них, столь странных, нелепых и нелогичных, что порой и сама сомневаюсь в их достоверности.

IX

Стояла осень, тёплая и ласковая, в золотистом обрамлении кружащей в воздухе и трепещущей на ветру листвы, что срывалась со сплетающихся ветвей, устремлённых в ясное солнечное небо. Здесь, на территории психиатрической больницы, куда я пришла, чтобы подготовить материал для очередного доклада, в это время года царила особенная красота, пышная и растрёпанная, как больная с бредом величия в маниакальном приступе. Я залюбовалась видом старинных зданий из красного кирпича в окружении богатого убранства осенних деревьев — видом, чарующим взор, наполняющим душу воодушевлением и непоколебимой уверенностью в том, что мне всё подвластно и нет ничего невозможного.

Удача благоволила мне, все шло наилучшим образом: учёба давалась легко, на кружке мои работы превозносили похвалами, на кафедре собирались написать восторженную характеристику для дальнейшего обучения. Моё зачисление в ординатуру ни у кого не вызывало сомнений и казалось только делом времени.

А в тот день и сама природа светилась от радости, гармонируя с моим настроением и самоощущением. Ничто не предвещало беды, однако у меня промелькнула мысль — такие мысли всегда появляются, когда всё идёт слишком хорошо, — что сейчас должно случиться нечто ужасное, что всё вокруг — лишь кажущееся, иллюзорное умиротворение, затишье перед бурей…

Я закрыла глаза и сделала глубокий вдох, открыла — и увидела те же деревья, но будто бы через стекло.

В недоумении зажмурилась, покрутила головой и поморгала, вновь открыла глаза — перед ними был белый потолок.

Изумление: я оказалась внутри. В отделении, по рукам и ногам привязанная к кровати.

Ужас: я оказалась взаперти. В другой реальности.

В невыразимо чужом, до боли чужом мире.

Я снова закрыла глаза и увидела — хотя вряд ли зрение или какие-то другие известные чувства были задействованы в этом, — как ветвится вселенная, склеивается и ветвится снова, как дерево, или река, или горная гряда, отражённая в зеркально гладкой льдистой поверхности неба.

Когда две вселенные пересекаются на исчезающе краткий миг, меняется их прошлое, настоящее и будущее. Они никогда не станут прежними. От привычного мира даже в прошедшем времени не остаётся и следа. Некуда возвращаться.

Мне больше некуда возвращаться.

Я не помню, что было дальше. От ужаса я, должно быть, впала в ступор или, напротив, в исступлённое неистовство. Мои воспоминания об этом периоде фрагментарны и непоследовательны, и я не могу сказать с уверенностью, в какой момент наконец наступило просветление.

В отделении я практически всё время лежала в кровати или сидела, бесцельно уставившись прямо перед собой, ни с кем не заговаривая и ничему не пытаясь сопротивляться. Однако окружающий мир, бесчувственный и лишённый красок, воспринимался мною с холодной ясностью.

Из разговоров медсестёр я узнала, что нахожусь здесь около месяца, причём некоторое время провела в психореанимации в состоянии острого бреда, или пресловутой фебрильной кататонии, что мне дают запредельные дозы нейролептиков, которые почему-то почти не помогают. А многозначительные полунамёки врачей, затаённые в брошенных на ходу фразах, в послеполуденном полусне были расшифрованы мною так: «Несмотря на обычно благоприятное течение подобных психозов, этот случай имеет прогноз весьма сомнительный».

Обо мне почти всегда говорили в третьем лице, от чего я чувствовала себя вещью, предметом мебели, но это было лучшее, что я могла отныне чувствовать.

Однажды мне сказали, что пришла моя мама, но я знала, что она на самом деле вовсе не моя, ровно как и всё в этом мире — внешнем и, как выяснилось впоследствии, даже внутреннем, в котором я оказалась запертой. Так что когда меня пытались вывести в зал для свиданий, каждая клетка моего тела сопротивлялась с неистовым отчаянием, переросшим в такое звериное буйство, после которого я очнулась с ощущением небывалой разбитости во всех членах, снова привязанная к кровати.

Я пыталась вспомнить детали своей прошлой жизни, но к ним неизменно примешивалось что-то постороннее, навязчиво вкрадывающееся в мысли. А мысли только притворялись моими — но моими вовсе не были. Так, например, когда я припоминала свои школьные годы, то на ум приходили только фрагменты некогда написанной чужой истории болезни, которая ко мне не имеет никакого отношения.

Дабы не загромождать и без того нестройное повествование попытками воспроизвести события моей внутренней жизни в этот период, я перейду к описанию вчерашнего дня, когда выяснилось, что всё гораздо хуже, чем я предполагала ранее.

X

Вселенные ветвятся и склеиваются, но оказывается, что этим процессом можно управлять. Более того, это, пусть в иной формулировке, известно всем, кто хоть раз занимался хотя бы пресловутой аутогенной тренировкой, уже не говоря об оккультных практиках.

В психологии есть такое понятие, как «самоосуществляющиеся ожидания»: мир таков, каким мы хотим его видеть, даже если мы этого не осознаём. Оказывается, мир может быть и таким, каким его хочет видеть кто-то другой, если он научится управлять выбором вероятностей.

Недавно в отделении появился новый врач — ординатор, как я догадалась, поступивший недавно. Занявший моё место…

Он пришёл, боязливо озираясь, чтобы собрать мой анамнез, и, очевидно, по причине скудных познаний, взялся за это по-студенчески неумело, куда хуже, чем я на пятом курсе. Судьба-насмешница не могла придумать более изощрённой шутки!

Не знаю, досада или смешанная с презрением жалость заставили меня нарушить молчание, но я не только не отказалась от разговора, а даже изложила необходимые сведения в соответствии с планом, которому нас учили на психиатрии. Впрочем, невзирая на каменное равнодушие, протокольная скупость шаблонных фраз претила мне, и я позволила себе несколько отойти от принятых формальностей. Иными словами, потеряв всякую надежду быть понятой, я начала состязаться в резонёрстве сама с собой.

Недоучка, чья бестолковость приводила в смятение мой и без того пошатнувшийся разум, и не думал подвергать сомнению мой рассказ. Прежняя робость совершенно испарилась — теперь собеседник лучился самодовольством. Видимо, предвкушал, как преподаватели будут превозносить похвалами написанную им красочную историю болезни.

Уж я-то постаралась на славу, предоставив богатый материал для наблюдения да ещё и выполнив за него всю работу. Чужой анамнез, что я против воли помню наизусть с пятого курса, наконец хоть на что-то сгодился.

Зачем, зачем это всё?.. Бессмысленный разговор не коснулся объятой холодностью души, не развлёк и ничуть не облегчил страждущий ум. Напротив, сплошная путаница в памяти после этой беседы только усугубилась.

Последнее время я настолько не чувствую себя собой, что с трудом понимаю мотивы собственных действий.

Вот и вчера, когда новый знакомец, вестимо, подпав под чары моих витиеватых речей, предложил поучаствовать в клинической демонстрации, я просто согласилась, равнодушно пожав плечами.

В сопровождении самодовольного ординатора я вышла из отделения в холл, где проходили семинары. Даже глядя сквозь это постылое пространство, я не могла не заметить уставившееся на меня любопытствующее сборище белых халатов, приглушённо гудящее и перешёптывающееся в ожидании увлекательной истории из первых уст.

Я бы возненавидела их, если бы не полное безразличие ко всему, происходящему в данной ветви многомерной вселенной, на прозябание в которой обрекли меня флуктуации её квантового состояния… или тот, кто научился ими управлять.

Я послушно села в кресло, на которое мне указали, как безвольная пустоглазая тряпичная кукла. Представляю — или, вернее сказать, помню, как это выглядело со стороны.

И тут я услышала его голос — голос из прошлой реальности, той, в которую я отныне не могла вернуться. Кажется, он попросил меня назвать своё имя. Я перевела взгляд из пустоты прямо на его лицо. Впалые щёки, высокий лоб, очки в толстой оправе… Оно ничуть не изменилось с того дня, когда он читал лекцию по психотерапии, на которой в действительности вряд ли присутствовал кто-то, кроме меня.

Слева от него сидела студентка, пристально наблюдающая за мной, темноволосая девушка хрупкого телосложения, которое, по её убеждению, вовсе не помешает ей стать психиатром. Ведь именно об этом она, без сомнения, мечтает с четвёртого курса.

«Как… как ты здесь оказалась?» — мысленно воскликнула я.

«Точно так же, как и ты», — был беззвучный ответ.

И тогда я всё поняла. «Я бы стёрла это надменное самодовольство с ваших лиц, если бы они были настоящими. Но они — лишь насильственная проекция никогда не существовавшей действительности, противоестественное искажение материи и духа человеческой волей, чудовищной в своей дерзости. Врата истины закрыты, а иллюзия снова правит бал».

Должно быть, я произнесла это вслух, а может, и ещё что-то похуже, потому что в холл тут же сбежались санитары. Бессильный гнев ослепил меня — сегодня я снова проснулась в беспамятстве, с разбитым вдребезги и привязанным к койке телом, с опустошённой до дна душой.

Но на краткий миг перед забвением, когда меня схватили и поволокли в отделение, я встретилась с её взглядом, полным неуверенности и робкого ощущения превосходства.

В отчаянии я с дикой злобой метнулась в её сторону, не в силах, однако, вырваться из железной хватки, я кричала в исступлении, что метод Полоцкого работает и что его автор может праздновать триумф, а он — он просто отвернулся.