Мёртвое сердце

Глава 1

Иван любит Машу. Он достаточно высокого роста, астеник, много ест. Волосы его вьются мелкими колечками и, когда он не стрижётся - месяца два, на голове образуется огромная бесформенная шапка. Маша называет его милым. Так оно и есть.

Маша любит Ивана. Она чрезвычайно худенькая и длинная. Её лицо несколько вытянуто, на нём огромные печальные глаза, как у мадонн Эль Греко. А настроение всегда приподнятое. Когда она злится на Ивана, то не разговаривает с ним, будто не слышит. Но стоит ему обнять её, и жарко зашептать на ушко нежные слова, как она оттаивает и вновь тянется к Ивану всем своим существом.

Серёга любит Машу. Лучше сказать, она ему очень нравится. Он старый дружок Ивана, а когда появилась Маша, они часто стали бывать втроём. Нет, это не любовный треугольник, это весёлая троица. Они вместе чудят, гуляют по вечерней Москве, пьют пиво и водку за сорок два рубля. Серёга на голову ниже Ивана, и он всегда сутулится. Ивану что-то около двадцати пяти, Маше столько же, Сергей гораздо старше, однако это им не мешает. Поскольку все они одинаково безответственны и свободны.

Но вот, что их действительно объединило, так это умение погружать руки в человеческие сердца. Каждый из них мог по локоть просунуть свою руку в грудную клетку прохожего. А тот и не понимал, что, собственно, происходит, и только чувствовал лёгкое недомогание.

Первым пригубил сию запретную чашу Серёга. Это произошло случайно, в вагоне метро между станциями «Менделеевская» и «Цветной бульвар». Сергей, разглядывая пассажиров, обратил внимание на крупного паренька, спортивного вида, с выступающим подбородком и волевыми губами, сомкнутыми в презрительную полоску. Между поручнем и ладонью паренька был пластиковый пакет. Все люди как люди, держатся голыми руками, а этот брезгует что ли, или боится заболеть? Возможно, наше тело чувствует и даже наверняка знает час кончины, а разум лишь предполагает, скорее всего, заведомо ложно, и вот человек нелепо предохраняется от всяких инфекций и болячек, — подумалось тогда Сергею, — ну и глупость! Спина паренька находилась в полуметре от его правой руки. Вагон тряхнуло и Серёжина рука, пытаясь найти опору, вошла прямо в спину излишне чистоплотного соседа. Рука погрузилась в сердце, как в ведро с живой ртутью и мгновенно вся суть Серёги наполнилась чужим светом. Возмущённая кровь, катаясь, давила на пальцы, отчего Сергей ощутил несказанную сладость. Он отдёрнул руку. Никто ничего не заметил, а паренёк всё так же стоял, покачиваясь и держась через прокладку за поручень.

Иван, как оказалось, тоже способен поглощать чужое тепло. Справившись с первоначальным шоком инициации, он быстро вошёл во вкус. Удивительно, что и Маша была слеплена из того же теста. Не сговариваясь, все трое соединились задолго до обретения смысла. А теперь уж стали просто не-разлей-вода. Редкий вечер они бывали не вместе. С наивной непосредственностью друзья вкушали чужие соки. Им всегда нужен был новый наркотик. Сигареты, пиво, вино, водка за сорок два рубля, всё это осталось, и служило такой призрачной, некрепкой нитью, связывающей их с остальным миром. Что называется — сила привычки.

Сначала они пытались интенсивно искать себе подобных. Опросили всех бывших друзей, знакомых и родственников — всё не то. Потом оставили свои попытки. Похоже, их только трое в столице, а может быть даже на всей земле. Обидно, что никому не расскажешь. Люди смеются. Примитивные. Да и не люди это вовсе, а безголовые сосуды на двух ногах.

И пустились они играючи наслаждаться чудесным даром. Все трое находились в золотом периоде восхищения собою, их просто распирало от счастья и безнаказанности, и теперь перед ними весь космос, в свете новых удовольствий. Они не замечали, что их уже накрыла тень чёрного горя.

Друзья сидели как-то летним вечером, под крышей Макдоналса, на Тверском, а за соседним столиком умирала больная женщина, как раз за спиною Машеньки. И Маша, походя, между делом, погрузила в спину женщины свою узкую, изящную ладонь, зачерпнув пригоршню чужого сердца. А сердце-то уже не живое. Замерла на миг Машенька, переживая странное ощущение, но не придала тому значения, и продолжала болтать с ребятами. Они обсуждали очередную поездку на дачу. Иван побежал в туалет, а Серёжа, продолжая разговор, отметил, что Машино личико без кровинки.

По дороге из Макдоналса, на Большой Бронной, Машеньке стало плохо. Она упала на руки Ивана. Серёга подхватил её с другого бока. И они побежали, понесли свою единственную любовь по Большой Бронной. Куда? Куда? Что делать? Заскочили в подвал герценского особняка, опустили Машеньку на холодный сырой бетон и склонились над нею. Она уходила. Умирала в неведении.

Она будто шла по летней утренней улице, вот по этой самой Большой Бронной. Вокруг никого, ни машин, ни людей, ни привычного Герцена на своём постаменте. И так как-то легко ей во всём теле, но безрадостно, и не у кого взять радости — вокруг ни души. Будто и не жили здесь люди никогда вовсе.

Иван тормошил Машу, кричал ей в уши, что любит, но та не слышала, она, как гуттаперчевый манекен, лишь повторяла движения его тела.

— Поправь её сердце! — крикнул Серёга.

Иван погрузил свою руку в Машину водицу. Холодно. И рукав намок, и нет времени засучить этот рукав. Он увидел, как в Машином теле растворяется чужая мёртвая кровь. Не собрать. Маша уходит.

И вот уже Иван идет вместе с Машей по Большой Бронной.

— Иванушка, что же так грустно? — говорит Маша.

— Ничего, ничего... — вымучено улыбается Иван, — всё будет, всё будет, — он чувствует, как и его сердце лижет мёртвая влага.

— Подождите, ребята, и я с вами... — догоняет их Серёга, он тоже опустил руку в Машино сердечко.

Их найдут через день в подвале особняка. На самом же деле, они шагают по Большой Бронной, мимо пустого православного Храма, мимо заброшенной Синагоги, мимо холодных постаментов, на которых и не было никогда ни Шолома Алейхема, ни Блока, ни других... Идут по чужому городу, где и останутся навсегда.