Мертвая романтика

Глава 1

Еще не было и месяца в моей непутевой жизни, чтоб не всплывала в моих воспоминаниях эта история. Будто она единственное важное событие в моей жизни, кажется даже решающим - и как во всяком таком событии для мужчины - шерше ля фам.

Она была на первый взгляд довольно обычная, ничем не примечательная. Нет, она, конечно, была красива, но если взглянуть на ее фото и просто сравнить с другими девушками, то она едва ли войдет в топ 10. Ее притягательность проявлялась, когда я начинал за ней наблюдать. Ее манера держаться, жесты были столь аккуратно-женственны, изысканны без претензий на надменность, что необходимо было усилие для того, чтоб оторвать взгляд от нее. Ее губы так сладко раскрывались, когда она выговаривала слова, будто лепестки молодой розы раскрывались при быстрой промотке видео туда и обратно, туда и обратно. Кроткая улыбка, вздернутый носик, светлые волосы, но милей всего была походка. Короткий шаг, даже если она торопилась, слегка выставленная от тела кисть руки при несмелом покачивании - эта уверенная неуверенность делала ее в моих глазах каким-то чудом не с этой планеты. Попросту говоря, я, как выражались в то время, втрескался по уши. И, казалось бы, такое благородное чувство должно было меня окрылить, воодушевить - ладно, не на подвиг, но хоть на знакомство, на знак внимания. Увы, меня хватило только на глупость, впрочем, я забегаю вперед.

Не мог я ничего осмелится сделать. Все мои попытки заговорить с этим совершенством рисовались в моей голове смешными, глупыми, стыдными и мне, 19-тилетнему неуверенному в себе студенту, казались решительно невозможными. Может быть, я бы и осмелился что-либо предпринять, но случая остаться с ней наедине хоть на минутку никак не подворачивалось. В университете, хоть мы и учились на одном факультете, группы были разные. Вместе мы были только на лекциях, где стадный инстинкт сгонял всех начинающих студентов по группам и нарушить этот порядок, неожиданно сев рядом с ней, было слишком радикально, окружающими было бы воспринято как что-то ненормальное, с претензией даже на хамство. В перерывах и после занятий она всегда была с кем-то, весело болтала, была погружена в беседу и даже если молчала, то было видно, что всецело окутана участием. Ну действительно, как бы это выглядело? Я бесцеремонно вталкиваюсь к ним в кружок общения и тут же, чтоб обратить на себя внимание, выдаю, что я, мол, такой-то хрен с горы, видал такое-то интересное, что вы никогда б не узрели, но вам повезло, ибо сейчас я вам все поведаю, так что ли? Куда там, тем более что мне бы и слова вставить не дали. Дело в том, что она окружила себя, по большей части, теми сатирами, что пестрели своим высокомерием и при любом удобном случае выплескивали свое отношение на окружающих, не стесняясь даже преподавателей. Сколько раз я видел, как они подвергали, откровенно говоря, унижениям тех несчастных, что подвернулись им под настроение. Под маской доброжелательности обливали грязью и если ты был волен стоять и обтекать, не показывая враждебности, то они соизволяли тебе согреваться в лучах их величия и быть подле них. Разумеется, при таких обстоятельствах ни о каком авторитете в такой компании у тебя и речи быть не могло, а уж привлечь внимание прекрасного пола вероятность была ну просто минусовая. И надо ли говорить, что я был среди тех самых несчастных, которым суждено было всю жизнь - обтекать? Конечно, она была совсем не такая и я замечал как при очередных нелицеприятных, фанфаронских действиях ее друзей к очередным подвернувшимся она отгораживалась, отстранялась, увлекая своих подружек в отдельную беседу или вовсе прочь, и быть может все могло получится удачно, попытайся я, но попранная гордость не казалась мне ценой соизмеримой пусть и за внеземное чудо и счастье, которое могло озарить меня. Хотя, решающим фактором была, конечно, банальная трусость и не будем уж кривить душой.

Как бы там ни было, шло время, и я все чаще и чаще думал о своей красавице и все меньше и меньше покоя оставалось в моей душе. Как-то раз, после занятий я, словно одурманенный, поплелся за ней в сопровождении ее обычной шумной компании. Была осень, учеба еще не разогналась в свой бурный поток контрольных, рефератов лабораторных и обреченные на науку чувствовали отсрочку от неизбежного впереди и вели себя свободно и даже вальяжно. Еще ощущался привкус прошедших летних каникул и поэтому компания шла медленно, не торопясь. Девчонки, то и дело отбегали в сторону чтоб поиграть листвой или собрать самые яркие из них, ребята травили шутки и устраивали дождь из листьев. Я, хоть и не торопился, но быстро нагнал их. Искоса я наблюдал как она пляшет в окружении падающей листвы, вся такая счастливая, она взглянула на меня теплым, мимолетным взглядом, и я вдруг ощутил дикую зависть, и злость на самого себя и внезапно на родителей, что сформировали такого никчемного человечка, как я. Взгляд этот я хотел чтоб был дольше, длинною в вечность, и так бы и было, будь я хоть чуточку ... не такой, как есть. Но, как это бывает, сильные эмоции стали незамедлительным катализатором смелой идеи. Я решил проследить за ней, узнать, где она живет во чтоб это не стало. Она ведь должна в итоге расстаться со своими друзьями и пойти домой. И я буду знать где она живет. "Болван!", - подумал я. - "Ты бы уже давно мог это сделать, может даже каким-то образом подсмотреть в журнале ее адрес и уже бы все знал". Интересно, что в тот момент я не думал зачем это мне нужно, я просто почувствовал, что нужно это сделать, нужно что-то сделать, не важно что, и раз это пришло мне в голову, значит это я и сделаю. Я решительным шагом обогнал их. Вслед я услышал усиливающиеся смешки, как всегда, в таком случае кажущиеся в свой адрес, но я уже обдумывал план слежки и пропустил эту мысль мимо себя. Оказавшись впереди, обернуться и взглянуть куда они направляются было невозможным, не скомпрометировав себя, поэтому я остановился у ларька и купил там какую-то макулатуру, сборник анекдотов или что-то в этом роде. Залезая в сумку за деньгами, я оглянулся и убедился, что они идут никуда не сворачивая. Я шел дальше и, пропустив мимо развилку на дороге, я нагнулся чтобы развязать шнурки и снова их завязать, украдкой оглядываясь. Шли они, не сворачивая, а я продолжал останавливаться у всяких ларьков и заходить в магазины с прозрачными окнами покупая всякую ерунду. Я стал чувствовать себя как те герои шпионских фильмов и меня стала забавлять эта игра, что я сам для себя придумал, но я, в очередной раз, осознал какой я болван. Ведь сколько я денег потратил? А ведь можно было просто остановится у ларька, оглядеть товар и уйти, но нет. Подходя к продавцу, я чувствовал его тяжелый взгляд, говорящий мол, - "Чего тебе?", и я не мог не попробовать смягчить этот взгляд и не купить что-либо. Не мог допустить мысль о себе, как о неуверенном в себе человеке, не знающим, чего он хочет, и я, намереваясь избавится от этой неловкости, старался быстро что-то выбрать, заплатить и выйти. Осознав опасность взгляда продавцов выход нашелся сразу. Я попросту перестал подходить к продавцам и стал использовать зеркальное отражение в витринах чтобы и дальше наблюдать за своим "объектом". Остановившись у очередной витрины, я увидел, как моя инопланетянка прощается с друзьями и входит в автобус. Я вдруг бросил всякую осторожность и меня понесло к автобусу, как очумелого. Еле успев впрыгнуть в автобус, я успокоился. Она меня не заметила, правда я задел в второпях одного из ее прихлебателей и тот выругался в мой адрес, но все это было не важно. "Объект" в поле зрения и "операция" продолжается.

Она вышла из автобуса у дома культуры и, к моему удивлению, вошла в этот самый дом культуры. "Она, несомненно, прелестна, как сама культура, но это не может быть ее дом", - пошутил я сам себе, и быстро сообразил, что в здании у нее дополнительные занятия по какому-то искусству, столь модные у прилежных семей для дочерей своих. Позже я узнал, что это рисование, художественная школа. Я стал ждать и у меня появилось время подумать над своим поведением. Нелепость всего содеянного стала для меня очевидна, но я решил довести дело до конца. Первым, что необходимо было решить, это не показаться маньяком-преследователем. Она выйдет и, очевидно, пойдет домой или еще куда заскочит перед этим, не суть важно, но будет одна и шагая за ней по пятам, я неминуемо вызову подозрения. Чего доброго, она еще милицию вызовет и будет права. Варианты решения этой проблемы рождались одна за другой и были тем нелепей одна другой, чем дальше шли мои рассуждения. Сперва я подумал позвонить другу, чтоб он приехал и подменил меня, проследив за ней вместо меня и сообщив мне затем адрес. М-да, о чем тут говорить? Даже если бы и нашелся такой друг, что бросил бы все и немедленно приехал, то объяснение мной причины сего действа закончились бы для меня принудительным прибыванием в палате со всякими Наполеонами и Македонскими. Далее пришла мысль вызвать такси и как в шпионских фильмах, - "Следуйте за ней!". Отчетливо так же представилось мне место куда я буду послан с такими запросами. Среди таких же идиотских идей, вроде скрывание за деревьями и стенами и коротких перебежек меж ними по мере продвижения, была и здравая мысль - вывернуть куртку на изнанку, что я тут же и сделал, спрятав попутно под куртку свой довольно пестрый рюкзак и сняв кепку. Выглядел я со стороны вероятно, как нотрдамский горбун, но в тот момент я был собой доволен хотя бы потому, что додумался не вызывать такси.

Она внезапно вышла, и я спокойно двинулся за ней. Как ни странно, шла она без оглядок, не обращая внимание ни на кого и мне не составило труда сопроводить ее до входа в подъезд, в проеме которого я увидел квартирные почтовые ящики. Да, и вот в этот момент мне пришла очередная идиотская идея, от которой меня не уберегли ни случай, ни здравый смысл. Я вошел в подъезд и услышал, как захлопнулась дверь на втором этаже и вдруг в ужасе осознал, что мне необходима знать номер квартиры. Я метнулся на второй этаж и среди четырех квартир на этаже за одной слышались звуки снимаемой обуви и женский, узнаваемый голос, благо дверь была тонкая и с души моей отлегло. Спокойно спустился вниз, вальяжно поматывая руками и уже присвоил себе звание - великого комбинатора. Те самые почтовые ящики, типичные для тех времен - по десять в столбец, с металлическими дверцами и замками для крестовых, коротких ключей, которые, впрочем, открыть можно было и ногтем при желании - находились прямо напротив двери в подъезд так, что никак не возможно было не обратить на них внимания, если поместить что-то примечательное. План был прост, как швейцарские часы: купить алую розу любви, написать романтическое признательное письмо, прикрепить письмо к розе и засунуть все это в почтовый ящик по верному номеру. Бутон розы бы выглядывал из ящика и непременно привлек бы внимание выходящую из подъезда, а, потянув за розу, обязательно наткнулась бы на письмо, прочла и вуаля. Она осознает, что есть еще романтики в этом мире, что любит только меня, бросается мне на шею, и мы уже сидим в нашей избе за самоваром и прихлебываем чаек вместе с нашими детишками. У великого комбинатора на счету уже была одна успешная операция, недавняя слава которой сразу же толкнула меня к исполнению этой.

Решено было проделать операцию этой же ночью. Купил три розы, на всякий случай, настоял на именно маленьком банте с длинными лямками для привязки письма; купил три красивые открытки в виде книжечки с несколькими страницами; приобрел пробник духов с мягким ароматом для письма; заскочил в университет и проделал отверстие в открытке для привязки канцелярским дыроколом, оставив по себе легкий флер таинственности перед секретарем моего деканата, с которой мы были в теплых отношениях и направился домой. Сама муза любви помогала мне ведь флер таинственности тут же опустился так, как Раиса Павловна нагнала меня на ступеньках и вручила мне трафарет для фигурных, каллиграфичных букв, подмигнув мне и ласково улыбаясь. Нада полагать, что розы, торчащие из рюкзака, выдали меня, к счастью, ибо этот трафарет был недостающим штрихом моего будущего “шедевра”. Оставалось письмо, ах, письмо:

Поэт проснулся так внезапно

Средь черно-белой простоты

И так отрадно, так приятно

Мне светит муза чистоты

Откуда взялись эти строки

Как будто Пушкин укусил

Струятся а'мурные токи

Чернилом поверху белил

Купаясь в нежности своей

Я душу в строках всю излил

Нутром в блаженстве все вопил

Так посетил меня Орфей.

Проснулся в 3 часа ночи. Пелена Орфея еще слегка туманила мой разум, но комбинатор внутри меня быстро взял все в свои предприимчивые руки. Все было продумано до мелочей. Прибыть на место необходимо было не поздней 6 утра так, как на занятия к 8 и выходить она будет приблизительно в 7, одного часа должно было быть вполне достаточно для осмотра места операции и подготовки. Розу не должны будут трогать другие люди, она будет там всего час находится да и зачем кому-то трогать почту чужой квартиры, пусть даже если роза показательно торчит из ячейки. Расчет был на воспитанность жителей подъезда, но я все равно взял с собой 2 дополнительные копии письма с розами. Касательно письма, надо бы признаться, что я не стал подписывать письмо с назначением свидания, как это изначально планировалось; трухнул я, откровенно говоря. Хотя были на то и довольно весомые причины, что оправдывали мою несмелость. Во-первых, была вероятность, что в течении этого часа, когда роза будет в почтовом ящике, могли выйти другие жители интересующей меня квартиры, вероятней всего родственники, которые вполне были вправе посмотреть, что там в почте и даже прочесть письмо несмотря на то, что оно адресовано не им лично, особенно, если это будут родители. Времена почитания неприкасаемости личной корреспонденции давно ушли, да если бы и были, то интерес и здравая осторожность опекунов моей музы все равно превозмогла бы, можно их понять. "Пишут там всякие маньяки-извращенцы, а розочка цветет у нас одна". Даже при отсутствии подписи была вероятность, что конфуза не миновать, восприняв бы родня письмо крайне негативно, но, как говорится, кто не рискует - тот не пьет шампанского, хоть я и не сторонник этого претенциозного напитка, именуемым советским, единственным доступным на рынке и столь расхваленным старшим поколением. Вторая же причина была более возвышенна. Оттягивая встречу, я надеялся окутать ее томным, любовным ожиданием и интригой, подсластив, так сказать, пилюлю в последующих письмах, дабы она уже не мыслила жизни без меня и, в итоге, мы будем плыть по волнам любви и взаимопонимания, покачиваясь под парусом удовольствия.

Прибыв на место, я поместил все необходимое в почтовую ячейку, долго дергал розу туда и обратно, выбирая - лучше ли, чтоб выглядывал только бутон или же еще чтоб несколько листиков было также видно. Выставив листик, я угомонился, скрылся в тени неподалеку и стал пристально следить за подъездом. Несколько человек выходило из подъезда, и я тут же бросался проверить на месте ли роза, с облегчением удостоверялся, что все в порядке и возвращался обратно в тень. Час близился и вдруг, она, с розой, она нашла ее, она улыбается, она счастливая, все сработало! Она шла быстро, почти вприпрыжку, порхала, плыла, не касаясь земли. Я подался за ней. Шел вслед аккуратно, боясь спугнуть свое счастье. Но где же письмо? Вероятно, она прочла его за дверью и перед выходом спрятала, как самое дорогое сокровище. Она скрылась за поворотом и когда я выглянул, в миг, роковой, жестокий миг, вся моя вселенная обрушилась под ногами, я покачнулся и чуть не упал. Она обнимала и страстно целовала другого, обвив руку с розой вокруг его шеи. Я смотрел на них, ошарашенный, не таясь уже, нет, я пялился на них, впился взглядом как бешеный шакал перед своей жертвой. "Прочитав письмо, как она могла?", - кричал я в своей голове, - "Как она могла не отличить ту искреннюю душу, что не может иметь копий, а значит, что этот хрен точно не она, не та душа." Я заметил замешательство на его лице, она что-то говорила ему. И вот, комбинатор мне, шепотом, уже надменным, злорадным, объяснил, что случилось. Я бросился к подъезду, к ячейке, взглянул внутрь ячейки и увидел там свою открытку. Все было продумано, но режиссёр Господь - каналья, мягко говоря. По всей видимости роза была дернута так резко, что открытка зацепилась и оторвалась, не будучи даже замечена. И при этой мысли меня поглотило, и я дико рассмеялся, как одержимый.

Я не появлялся в университете с неделю. Опустошенный, в отсутствии всяких желаний, романтик судорожно умирал во мне. В предсмертных стонах он искал ответ. Как? Почему? Кто виноват? Случай? Ведь, быть может, если б я не выставлял листик наружу, а спрятал бы его во внутрь, он бы зацепился за дверцу ячейки и письмо, каким-то образом, было бы замечено и прочтено? И все было бы по-другому, не так ли? Или виноват комбинатор, не учитывавший соперника на месте операции? Или никто не виноват? Так? Тогда почему умирает романтик? Нет! Если есть убийство, значит есть и убийца. Так кто же? Он, что не знал о происшедшем или она, что соблазнила меня и спалила как пламя мотылек? Нелепо это все. Есть только один у кого были все нити для убийства. И эти нити были в моих руках. Этот убийца - я! Своей наивностью и слепотой я сам погубил романтика. Убил романтику собственными руками. Рассудительный комбинатор не смог остановить буйвола, такого сильного и прекрасного, но безрассудно бежавшего в пропасть и теперь комбинатор остался один, совсем один. Знаете, вера в любовь, как вера в Деда Мороза - умирает только один раз. Как в детстве после того, как ты узнал, что Дед Мороз — это выдумка, ты уже не мог заставить себя верить в него снова, так и вера в любовь погибла во мне навсегда после первого же испытания, когда ты таки решился открыться до конца, душой и телом раскрыть ворота навзничь и принять ее всю без остатка. После такого разочарования я уже не верил в любовь и никогда не любил искренне и чувства мои стали лишь бледной тенью меня прежнего, а страх прошлой боли подталкивал во мне циника. Поздней, цинизм, наглость и смелость не раз сослужили мне хорошую службу в делах - и с женщинами тоже. Но уже ни на секунду чувство одиночества меня не покидало. О! Слышу сигнал на прогулку, пора, эта братия не любит чтоб их заставляли ждать, а то ведь посадят в одиночку на весь день, с них станется.

Конец