Обложка Мент позорный

Мент позорный

Евгений Батурин

0% прочитано
Стандартный
Евгений Батурин

Мент позорный

Глава 1 Уже не за горами времена

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

Август. Полдень. Старшина милиции Сергей Сидоров стоит на разделительной полосе дороги, широко расставив ноги. Перекресток, находящийся во временном владении старшины, расположен практически в центре города. Один угол занят гостиницей «Воронеж» в красивом послевоенном здании с башней, шпилем и часами с боем. Напротив громада областного оперного театра. В третьем углу перекрестка гостиница «Брно», в четвертом НИИ Связи. В ста метрах начинается центральная площадь города с серым массивом Областного комитета КПСС. На фоне здания Обкома вождь мирового пролетариата простирает руку в «светлое будущее», судя по всему, находящееся в восточном направлении. Если смотреть через перекресток, изображение зданий в мареве выхлопных газов кажется зыбким и плавающим, как мираж в пустыне или море.

Жара неимоверная. Светофор неуверенно перемигивается с прохожими и водителями красным и желтым глазищами и твердо загорается зеленым. Икарус с резиновой «гармошкой» посередине «фюзеляжа», ожидающий «добро» на стоп линии светофора, изрыгает простуженный львиный рык и трогается через перекресток. Густое черное облако дыма от сгоревшего дизельного топлива, вырываясь из выхлопной трубы, обдает стоящих на тротуаре прохожих и тащится за автобусом через весь перекресток. За облаком, как щенки за сукой, вытягиваются легковушки.

Сергей чувствует струйки пота стекающего по спине под форменной рубашкой. Дернуло же его сегодня напялить галифе с сапожищами. В нормальной-то обуви стоять целый день посреди перекрестка наказание адово, а в сапожищах... Ступни ног «горят», будто на сковороде с плюющимся от жара салом. Через плечо перекинут ремень постовой сумки, накрест ремень от радиостанции. В левой руке - полосатый жезл, в правой -металлический свисток. Из-под козырька милицейской фуражки сбегает капля пота, и повисает над правой бровью. «Красная линия», в гроб ее мать.

Красная линия, это перечень постов Дорожно-патрульной службы ГАИ, на которых сотрудник должен находиться постоянно и не дай Бог отойти в тенек каштана. Тут же примчится Бубука и устроит разнос по первое число. На самом деле «Красная линия» вовсе никакая не красная, а очень даже чёрная. И стоят на этой линии исключительно «чёрные негры» из состава Дивизиона дорожно-патрульной службы Областного отдела ГАИ. Отделение негров расставлено по «красной линии» нарисованной на карте города в кабинете начальника УВД облисполкома. Покидать осевую линию – непозволительное дело. Даже если у сотрудника возникнут проблемы с «отправлением естественных» потребностей, он должен связаться по рации с Бубукой и попросить подмену.

Бубука – капитан, лет сорока-сорока пяти. Разобраться с его возрастом весьма проблематично: по фигуре это бочонок с топленым салом, по «морде лица» цвета кирпича – колотушка для поросят. Форменная рубашка цвета «моренго», а ля «мент» натянута на пузе барабаном без единой морщинки. С тыла под рубашкой выпячиваются такие же обтянутые «барабаном» пивные ягодицы того же цвета, с красным милицейским кантом по бокам. На данный момент Бубука самый главный среди всех негров на «красной линии». Он носится на служебном «жигуле» с мигалкой и взбадривает гаишных «негров», чтобы им служба медом не казалась. Бубука ничего так мужик. «Сволочной» в меру. Ровно настолько, насколько должен быть «сволочным» старший надсмотрщик над «неграми» – ни больше, ни меньше. Не Бишоп, какой из «Одиссеи капитана Блада», а это уже хорошо.

Фраза «Ты мне хоть обоссысь, а стой на «осевой», пока не будет подмены!» - его любимая фраза. Любимая и единственная, которую он произносит четко и ясно. Нет, есть еще фраза, произносимая очень четко и ясно. Она звучит из уст Бубуки, если инспектор ДПС поясняет свое отсутствие на «осевой» тем, что он остановил нарушителя и работал с водителем. Звучит она так: «Брось на ... эту работу, иди на «осевую» и отдавай честь. Понял? Отдавать честь - вот твоя работа!». Все остальные слова и буквы Бубука произносит в стиле «бу-бу-бу-бу-бу-бу», так, будто у него во рту фунт гречневой каши, или, в крайнем случае, он «жует сопли». За то и кличут его «Бубукой».

Серега стоит весь день без подмены. Обоссаться ему не удалось, поскольку из-за жары, «естественные надобности» выступают потом на спине и впитываются в милицейскую рубашку и пояс галифе под ремнем, и высыхают под жарким августовским солнцем. Высыхают они только на рубашке, а под поясом форменного галифе хлюпают, как в хорошем болоте. Так хлюпают, что в пору уже заводить в галифе личную Тортиллу.

Работа черных негров на «красной линии» - отдавать честь. В списке негров состоят «молодые» и «штрафные». Серега в разряде молодых, он хоть и не молод – двадцать шесть уже, слава Богу, но всего трое суток как получил форму цвета маренго. Раньше Серега всегда считал, что цвет такого оттенка называется «мышиным», однако, строгая дама с вещевого склада УВД просветила его, недовольно поджав губы: «Забудьте молодой человек это слово. Мышиный - у мышей, а мы - сотрудники Советской милиции...».

В постовой сумке Сереги лежит список. Список госномеров персональных автомобилей номенклатурных работников Обкома КПСС и Облисполкома, Горкома КПСС и Горисполкома, которых Серега, как инспектор ДПС не имеет права останавливать и при проезде обязан отдавать честь. Список этот Серега обязан знать наизусть. Проблема в том, что на дороге Серега только третий день и список наизусть зазубрить не успел. Нет у Сереги и пистолета в кобуре – не положено табельное оружие сотрудникам, не прошедшим первоначальную подготовку в Системе образовательных заведений МВД СССР. Самое страшное на данный момент оружие, которым имеет право владеть Серега, это милицейский свисток и потертый деревянный, с черно-белую полоску, как хвост зебры, жезл.

То, что Серега лейтенант запаса Военно-морского флота СССР и пистолетом пользоваться умеет, мало, кого волнует. Так уж сложилось, что Серега вместо того, чтобы подставлять лицо морскому бризу на верхней палубе «шипа» нюхает солярную и бензиновую гарь, изрыгаемую сотнями, проносящихся мимо автомобилей. Отсутствие пистолета, в принципе, не волнует и Серегу. Волнует его в большеё степени другое: почему ему, лейтенанту запаса ВМФ, выдали в отделе кадров удостоверение на его имя с записью «старшина милиции».

Мегафон пластмассовый, желтого цвета и размером с самый маленький колокол на церковной звоннице – последнее слово японской научной мысли. Поскольку Серега сотрудник еще «зеленый» и глаз у него наметан недостаточно, чтобы «видеть» нарушения Правил дорожного движения водителями, Бубука отдал команду: строить по струнке пешеходов. Они весьма колоритно смотрятся в паре – «зеленый» Серега, увешанный постовой сумкой, радиостанцией, свистком и полосатым жезлом, с желтым мегафоном, подвешенным на шее за красный «поводок».

Строить по струнке означает, что простой воронежский пешеход должен двигаться через проезжую часть дороги по сигналу зеленого глаза светофора и стоять по красному сигналу светофора. И не дай Боже кому-либо перебежать дорогу в пику указаниям светофора – Серега должен тут же ударить рублем по карману нарушителя. Ударить рублем в прямом смысле. Штраф за нарушение правил перехода – один рубль в советской валюте. По всему Воронежу пешеход ходит и бегает, как ему Бог на душу положит, ну а здесь в виду Обкома, где челноками снуют служебные машины номенклатурных чиновников, извольте «по струнке».

Мегафон подкатил Бубука, видно во исполнение воли начальников, стоящих на недосягаемой для Серегиного глаза высоте. И во исполнение воли вышестоящего начальства Серега уже два часа добросовестно базлает в это хрипящее чудо техники:

«Граждане пешеходы переход проезжей части дороги разрешен только на зеленый свет светофора. Если вы не успели перейти дорогу? ожидайте разрешающего сигнала светофора на «островке безопасности» посередине проезжей части. За нарушение правил перехода предусмотрен штраф в размере одного рубля».

Правый карман Сереги оттопыривается от более чем полусотни потертых бумажных рублей желтого цвета, пожертвованных провинившимися пешеходами. Бубука только успевает подвозить штрафные талоны. Пешеход в Центральном Черноземье непуганый и валит «дуром» на проезжую часть дороги? не обращая внимания на цвет сигнала светофора. Серега глушит эту безалаберную пешеходную публику своим «граммофоном», как рыбу динамитом:

«Гражданин в зеленой рубашке, сейчас же вернитесь на тротуар!», -

и снимает урожай «штрафных» рублей как с куста. Кроме того, у Сереги под рукой выданная Бубукой текстовка, по которой он раз в тридцать минут, как муэдзин молитву с минарета, заводит лекцию с целью профилактики нарушения дорожных правил:

«Граждане пешеходы, не допускайте нарушений правил перехода проезжей части дороги, пресекайте случаи игры вашими детьми в зоне проезда автомобильного транспорта...».

Мегафон довольно увесистый, настолько, что его невозможно постоянно держать в руках. Он висит подцепленный за ремень к Серегиной шее. Чувство у старшины такое, будто мегафон вывел его на прогулку, как собачник маленького лопоухого щенка. И каждые пять минут дергает за поводок, заставляя выделывать «фокусы» угодные «хозяину». Старшине всегда было смешно смотреть на таких «мегафонов с ногами», когда он бывал проездом в столице:

«Дорогие москвичи и гости столицы предлагаем вам увлекательную прогулку на белоснежном теплоходе по Москва-реке. К вашим услугам уютное кафе на верхней палу...».

«Гражданка в зеленой кофте, сейчас же подойдите к сотруднику милиции – с вас штраф один рубль!», -

агрессивно рявкает желтый мегафон и дергает старшину за «поводок», отвлекая от воспоминаний о столичных прелестях. Мегафон не в духе. Немудрено. Он тоже потеет от жары, от чего его пластиковая ручка скользит в руке старшины.

Серега предоставляет своему «граммофону» полную свободу, лишь иногда контролируя его, а сам начинает отслеживать поведение автомашин – надо же когда-то учиться. Вот от Кольцовского сквера вправо выворачивает белая нулёвая «шестерка», распугивая пешеходов, идущих на разрешающий сигнал светофора. К рыку мегафона присоединяются не менее суровый свисток и жезл. «Шестерка» принимает вправо к обочине. Из двери с водительской стороны выбирается батюшка в просторной черной сутане в остроконечной граненой шапочке.

Ермолка? Скуфейка? Батюшке не более тридцати лет, но его «морская грудь», по самым скромным прикидкам, пожалуй, потянет на весь полтинник. «Морская грудь» бывает у моряков и обозначает всё, что находится выше пояса. У сухопутных то же самое место именуется «мозолью». Батюшка на ходу достает водительские документы из добротного кожаного портмоне и широко доброжелательно улыбается сквозь черную с рыжинкой, лопатообразную бороду. Сидорову в последний раз приходилось так близко общаться с представителем культа в младенчестве, когда его крестили тайно от родителей, а посему он чувствует себя не совсем в своей тарелке. Старшина, ожидая подхода батюшки, прячет легкую неуверенность за сурово сведенными бровями:

«Старшина дорожно-патрульной службы старшина милиции Сидоров. Вами нарушен пункт… Правил дорожного движения. Водитель при повороте направо обязан пропустить пешеходов следующих на разрешающий сигнал по пешеходному переходу».

Батюшка протягивает водительское удостоверение с талоном предупреждения и документами на автомобиль. Улыбка широкая и доброжелательная меняется на застенчивую:

« Виноват, товарищ старшина, признаю свою вину полностью. Что уж говорить – дал маху!».

«И что прикажете с Вами делать?», -

озадачивается Серега, который был готов к возражениям и уверткам различного рода со стороны «проводника опиума для народа». Батюшка снова улыбается широко и простодушно:

«А вы, товарищ старшина с меня денег возьмите!».

Серега в силу «зеленого» окраса еще не имеет ни бланков протоколов об административных правонарушениях, ни «дырокола», чтобы сделать просечку в талоне предупреждения:

« Не могу, гражданин … э... нет бланков «протоколов» и дырокол я сегодня оставил в кабинете на столе. Впрочем, дырку в талоне предупреждения я могу провертеть и шариковой ручкой...», -

Талон предупреждения выскальзывает из водительского удостоверения в левую руку Сидорова, в правой руке появляется граненная шариковая ручка с острым кончиком.

« Не надо, товарищ старшина, никакого протокола и тем более дырок в талон, просто возьмите с меня денег без всяких протоколов...», -

еще шире и добрее расплывается в улыбке лицо батюшки. Батюшка видно не новичок на дороге и знает, как обращаться с инспекторами дорожно-патрульной службы ГАИ.

« Это как, то есть: « возьмите с меня денег?», -

непонимающе смотрит на батюшку инспектор.

«Да очень просто! Что тут такого? Я же с бабушек беру... Готов поделиться!», -

улыбка раздвигает лицо батюшки «шире некуда». Серега, наконец, понимает, что батюшка банально предлагает ему взятку. Поделиться, так сказать, материальными благами, перепавшими батюшке от щедрот верующих. Когда-то давно бабушка Сереги говорила, что «вера и религия – суть не одно и то же, а очень даже разные вещи. Вера - в душе, а религия - в церкви». Сереге становится неуютно и стыдно за неприкрытый цинизм батюшки. Права возвращаются к владельцу, старшина разворачивается спиной к батюшке и глухо буркает:

«Езжайте, уж!», -

и продолжает уже себе под нос:

«Благодетель, бля! И «шестёрка», небось, от щедрот старушечьих!».

«Гражданин в шляпе сейчас же вернитесь на тротуар!», -

разъяренно громыхает расстроенный за Серегу желтый «граммофон», -

«Гражданин в шляпе! Это вас касается! Да, да! Вас! Подойдите к сотруднику милиции! С вас штраф один рубль!».

Через пустую проезжую часть дороги, не спеша, в развалку двигается солидный мужчина в возрасте под шестьдесят, в светлом костюме и легкой летней шляпе. Он абсолютно не обращает внимания на, хрипящий от расстройства, желтый мегафон и делает вид, что вокруг вообще не существует никого. Остальные пешеходы дружно стоят «по струнке» – полдня тренинга не прошли напрасно. Мужчина медленно и лениво плывет в окружающем его вакууме. На противоположной стороне проспекта останавливается Бубукин «луноход» канареечного цвета с синей «мигалкой» на крыше. Бубука высовывается в открытую дверь и обеспокоено смотрит на Серегу с хрипящим мегафоном в руках.

Мужчина останавливается на тротуаре, снимает шляпу и начинает обмахиваться ею, будто вовсе не к нему обращено справедливое негодование мегафона. Серега вслед мегафону начинает разъяряться и, придерживая все свое навесное хозяйство, «копытит» бегом, подобно старой водовозной лошади, к нарушителю спокойствия, пытаясь при этом сохранить некую сомнительную грациозность. Пешая публика с любопытством замирает.

«Попался толстожопый», -

басит кто-то на тротуаре из толпы, ожидающей зеленого глаза.

« Спокойно. Спокойно Сережа», -

тормозит старшина, разгорающееся в груди раздражение:

« Спокойно. В Багдаде всё спокойно, в Багдаде всё спокойно, в Багдаде всё…!», -

навязчивый мотивчик из «Лампы Алладина» завяз в Серегиной голове и мерно стучит в висок.

«Старшина дорожно-патрульной службы старшина милиции Сидоров. Гражданин, Вы нарушили правила перехода регулируемых пешеходных переходов. Штраф один рубль!», -

Серега, путаясь в своей «сбруе», достает из постовой сумки блок штрафных талонов по рублю. Солидный гражданин, продолжая обмахиваться «дырявой», в сеточку, светлой шляпой, сурово смотрит сквозь Сидорова, словно пытаясь вывести инспектора из равновесия, и произносит:

«Моя фамилия Солохненко!».

«Да «по барабану» мне, гражданин, что Ваша фамилия Солохненко, я и сам не хухры-мухры, а вовсе даже старшина милиции Сидоров! А Вы – злостный нарушитель правил дорожного движения. Извольте немедленно заплатить штраф в размере одного рубля!», -

дает выход своему накопившемуся раздражению старшина.

«Я генерал... Солохненко!», -

перед носом, идущего ко дну инспектора дорожно-патрульной службы Областного отдела ГАИ при УВД Воронежского облисполкома старшины милиции Сидорова, всплывает красная пухлая «корка» с фотографией в генеральской форме и записью:

«Начальник Управления внутренних дел Воронежского облисполкома, генерал-майор милиции Солохненко...».

«Ты что же, старшина, меня не знаешь?», -

генерал по-прежнему пронзает старшину сверлящим, не сулящим ничего хорошего, взглядом.

« Никак нет, товарищ генерал-майор, не знаю – третий день на службе!», -

пот, текущий по Серегиной спине, становится холодным.

«Вот так влип, мля! Благо, хоть «по матушке» не «покрыл» генерала», -

думает про себя Серёга шёпотом и старается не дышать громко.

«Третий день на службе? И уже старшина? Что-то ты карьеру быстро делаешь. Я полтора года до старшины пешком ходил! Врёшь, небось, про три дня?», -

взгляд генерал-майора смягчается. Серега старается стоять по стойке смирно, но болтающиеся со всех сторон милицейские атрибуты, не дают выглядеть прилично:

«Никак нет, товарищ генерал-майор: высшее образование, инженер - лейтенант запаса военно-морского флота, средний командный состав, группа призыва № 1!».

«А что же ты, моряк, лейтенант запаса, «плаваешь» в наших «палестинах»?», -

Щурится на Серегу генерал-майор.

«Так вышло товарищ генерал. Моряки вообще-то в море «ходят», плавает - говно»,

смущенно разводит руками старшина.

«Знаю я, что моряки «ходят», а плавает - говно. Не умничай старшина! Если бы я, будучи старшиной, умничал перед своим начальством, как ты, не видать бы мне генеральских погон! Так, и что ты тут «плаваешь?...», -

генерал разводит руками, передразнивая старшину:

« Море то хоть видел близко, моряк?».

«Видел, ближе не бывает – за борт прыгал!», -

Серега, растягивает закаменевшее лицо в улыбку.

«Ну-у? Разгильдяй, значит!», -

генеральская физиономия тоже растягивается в улыбку, будто он встретил родного брата.

«Почему сразу разгильдяй! Я может, от смерти спасался? На меня кранбалка весом в полторы тонны рухнула, когда бот спасательный поднимали на борт, вот я от нее в воду и сиганул», -

возмущается Серега.

Генерал испытывающе смотрит на старшину: врет, не врет? Потом говорит:

«Верю! Значит, не разгильдяй. Пятки как? Горят, небось, «синим пламенем»?».

Пятки у Сереги действительно «горят, синим пламенем» - прожарились и покрылись корочкой:

«Откуда про пятки знаете, товарищ генерал?».

«Кому, как не мне знать-то? На себе испытано! Ничего через пару месяцев придут в норму – привычка великое дело», -

генерал поворачивается на звук шагов со спины.

«Здравия желаю товарищ генерал-майор!», -

козыряет, подкравшийся к собеседникам сзади, Бубука.

« Хоть бы моргнул, «толстый», что это ГЕНЕРАЛ, к нам в гости пожаловал», -

злится на него втихомолку Серега. Он «видит» себя со стороны, обвешанного идиотскими «гаишными приблудами» и чувствует полным идиотом.

«Здравствуйте капитан! Что это Вы «молодого» сразу обвешали оборудованием? Дали бы слегка привыкнуть. Не ровен час, через неделю сбежит в уголовный розыск. А и поделом. Что это он у Вас с высшим образованием орет, как оглашенный, в мегафон на дороге? Чтобы душа не воспарила? Обязательно надо человека мордой в дерьмо макнуть?».

Генерал снимает шляпу и протирает платком, вспотевшую лысину:

« У Вас там что, с ПТУшным образованием «специалисты» кончились? Кадровик с похмелья был, когда его на работу принимал? Сидоров значит... ладно, старшина, работай!», -

генерал разворачивается спиной и выруливает на тротуар в сторону площади Ленина. Бубука краснеет и выдыхает шепотом, сдерживаемый при генерале воздух:

«Я здесь при чем? Кадровики у тебя, в Управе сидят. Вот им «хвосты» к е.... матери и отрывай, етишь твою растак!», -

и уже Сереге:

Что он тут? Откуда знает, что у тебя высшее образование?».

«Расспрашивать стал, вот я ему всё, как на духу...», -

у Сереги возникает чувство, что он Бубуке крепко «подложил свинью»,

«Как на духу! Тьфу, мля! Хочешь, как лучше, а оно все равно вылезает через жопу», -

плюет на асфальт Бубука:

«Ты тут орешь на весь город, как блаженный, вот он за тебя и зацепился. Это же его команда: тренировать пешеходов. Ты вроде к нему ближе всех, вот тебе «прибор» и сунули, чтобы генерал видел, что команды исправно исполняются».

Бубука расстроен, что инициатива вылезла не так, как ожидалось, а совершенно через... то самое место, через которое лезет всегда:

«Ладно, давай сюда эту «мандулу». На сегодня хватит. Да деньги штрафные не забудь сдать! Потренируйся пока по транспорту.

Бубука разворачивается, собираясь уходить. Он и, правда, вроде мужик ничего... Бубука этот!

«Товарищ капитан, а генерал, он как? Мужик-то ничего? Без прибабахов?», -

Серега крутит растопыренной кистью правой руки в районе своего правого уха.

«Шибко ты, старшина, «умный». Генералы с прибабахами не бывают! Это мы с тобой с прибабахами, а генералы они все нормальные. Солохненко вон, тоже в свое время, старшиной был, а стал генералом. Бери пример. Имей в виду – «шибко умным», дорога в генералы заказана. Были тут люди, и умней, и толковей, и шустрей Солохненко. Ан, нет - не сгодились в генералы».

Бубука забирает мегафон, ставший Сереге уже родным и удаляется к своей «канарейке».

«Тюльку, Бубука, гонишь!», -

думает про себя Серега:

«Генералы нормальные, а мы все с прибабахом! Сейчас! Генералы, как и адмиралы, тоже с прибабахом, только у них прибабах генеральский, «восьмого размера». Такой вот ПРИБАБАХ!».

Серега без мегафона какое-то время чувствует себя сиротой, лишенным какой-то важной жизненной опоры. Рука нет-нет, да и шарит в поисках «желтого чуда», при виде наглых воронежских пешеходов, перебегающих перед движущимся транспортом. Однако, вскоре, старшина снова обретает присутствие духа и переключается на свой металлический свисток. Над перекрестком, то и дело, разносятся лихие, под стать «соловью-разбойнику», металлические трели.

Перекресток несложный – улицу Плехановскую с двухсторонним движением пересекает улица Пушкинская с односторонним движением. По улице Пушкинской разрешен проезд прямо и повороты налево и направо на Плехановскую. По Плехановской, при движении к площади Ленина, разрешен проезд прямо и поворот направо в направлении одностороннего движения, по улице Пушкинской. Левый поворот с Плехановской на Пушкинскую запрещен, поскольку выводит навстречу одностороннему движению. При движении по Плехановской с противоположного направления, от площади Ленина, разрешено движение только прямо. Вот и все премудрости – смотри, чтобы водители не лезли навстречу одностороннему движению и не совершали запрещенные маневры, да наводи страху на пешеходов соловьиными трелями.

Это для Сереги никаких премудростей, а водители – им хоть «кол на голове теши». Серега вкладывает свисток в рот и зажимает его зубами. От оперного театра по улице Пушкинской к перекрестку, навстречу одностороннему движению крадется «жигулёнок». Серега занят – штрафует очередного провинившегося пешехода. Штрафует, стоя спиной к крадущемуся «жигуленку», но угловым зрением, чуть разворачивая голову назад, отслеживает все маневры нарушителя. Автомобиль подкрадывается к Плехановской, включает правый поворот и выползает «по-пластунски» за спиной инспектора ДПС, в надежде просочиться безнаказанно.

Серега «бросает» пешехода, разворачивается к нарушителю и глушит его пронзительным свистком, помахивая при этом жезлом так, словно собирается «перетянуть» им злокозненного водителя вдоль спины. «Жигуль» встает «колом», как припечатанный. Счастливый пешеход улепетывает, что есть духу, через проезжую часть улицы Плехановской, унося в целости и сохранности свой «кровный» желтый бумажный рубль и, выданный Серегой штрафной талон, в придачу.

Серега «пролетает, как фанера над Парижем» - рубль с пешехода не получен. Штрафной талон, унесенный пешеходом, старшине придется оплатить из своего кармана. Рубли эти Сереге уже «поперек горла». Карманы галифе набиты ими так, что в паре напоминают по форме женскую грудь четвертого размера, расположенную несколько ниже Серегиной «морской груди». Половину из этих рублей старшина милиции мог бы собрать и просто так, без талонов - себе на карман. Серега, однако, честный малый и прикарманивать чужие рубли ему «западло». Так уж его воспитала мама и бывшие морские командиры.

Из автомобиля, приехавшего навстречу одностороннему движению, выбирается высокий поджарый старикан в очках, с суровым как у сфинкса лицом. Лицо водителя кажется старшине смутно знакомым, будто видел он уже где-то. Вот только где? Нос картошкой, если бы не морщины, да внешние уголки глаз вниз «припустить» – вылитый Мао Цзе Дун. Но это только по лицу, а так ничего старикан - боевой.

Двигаясь через полотно дороги, Серьга раздумывает, как же ему поcтупить. Проезд навстречу одностороннему движению серьезное нарушение, за него по протоколу не меньше «червонца», а то и вовсе «дыра» в талоне предупреждения. Для любого водителя «дыра» в талоне предупреждения, хуже расстрела, как дыра в сердце.

Всех этих рычагов воздействия на нарушителей ПДД старшина в настоящий момент не имеет. Штрафовать водителей штрафными талонами для пешеходов запрещено. Любые действия старшины в отношении нарушителя в настоящий момент просто холостая стрельба в белый свет, как в копеечку. Никаких аргументов, кроме слов. С другой стороны слово тоже аргумент, не даром сказано: «Сначала было слово...». «Абордажная группа на шканцы. На абордаж!».

« Инспектор дорожно-патрульной службы ГАИ старшина милиции Сидоров», -

Серега тарабанит заученно фразу, приложив ладонь к козырьку фуражки:

«Гражданин! Вы въехали под запрещающий знак и двигались по улице навстречу одностороннему движению, что является ВОПИЮЩИМ!!! нарушением Правил дорожного движения, недостойным высокого звания советского гражданина! Предъявите Ваше водительское удостоверение и документы на автомашину!».

Серега произносит слово «ВОПИЮЩИМ!!!» таким тоном, как будто под стариканом вот-вот разверзнется земля и служители преисподней, с хвостами, в лохматых шкурах, с рогами, перемазанными горячей смолой, и вилами на плечах, уволокут дерзкого автолюбителя на вечные адовы муки, восклицая ужасными голосами, приводящими жертву в трепет:

«О, ужас тебе! ПРЕЗРЕННЫЙ! Трах-тиби-дох! Ёханый бабай!».

Серега и сам понимает некую театральность своего поведения, но в глубине души, посмеиваясь над собой и стариканом, думает:

«А и по фигу! Злокозненный нарушитель, заведомо «кладет» на инспектора, не грех и мне патетики подпустить для пущего форсу! С генералом справился - чуть на рубль не оштрафовал. А энтот старикан мне и вовсе на два укуса! Я рыба по прозванию Пила-а-а-а! О-го-го! Проглочу! Трах-тиби-дох! Ёханый бабай!».

Старикан удивленно вздергивает бровями на «недостойным высокого звания советского гражданина», потом спокойно, по-доброму начинает улыбаться. Серегино сердце смягчается от этой улыбки: и ничего он не похож на Мао Цзе Дуна, симпатичный, в общем-то, старик. Водительское удостоверение, как и владелец, старого образца. Выданно не иначе, сразу после Великой отечественной войны: Троепольский Гавриил Николаевич, 29 ноября 1905 года рождения. Документы на машину в порядке:

«Гавриил Николаевич, и что же мы с Вами будем делать?».

«Ну, уж и не знаю. Что в таких случаях положено делать? А то меня уж давненько инспекторы ГАИ не останавливали», -

Гавриил Николаевич спокоен как танк.

«Как же, Вы, автомобиль водите, в семьдесят семь лет-то? Вы, надеюсь, понимаете, что проезд навстречу одностороннему движению... Погодите! Троепольский Гавриил Николаевич? Это, который «Белый Бим, черное ухо»?», -

Серега вспоминает, стоящую у него на полке, взятую за женой в качестве «приданного», книжицу. Книжицу из серии: «Библиотека произведений удостоенных государственной премии СССР», издательства «Советский писатель. Москва. 1977», с фотографией этого самого старикана. Вот на той фотографии он, в самом деле, похож на Мао Цзе Дуна. Это, собственно, жена его заставила прочитать эту книжку – такое она на нее произвела впечатление. Серега ошарашено возвращает права нарушителю:

«Что же Вы, Гавриил Николаевич, молчите, что Вы – «Белый Бим, черное ухо»? Это же надо? Ладно! Счастливого пути!», -

Серега прикладывается ладонью к козырьку фуражки.

«И что же, старшина? Вы меня «наказывать» не будете? Извольте, раз уж нарушил!», -

лицо старикана снова принимает суровое выражение.

« Нет, Гавриил Николаевич, «наказывать» не буду. У меня на «Белого Бима» рука не поднимается!», -

Серега снимает с головы вспотевшую фуражку - проветриться.

«Читали?», -

Гавриил Николаевич отчего-то не спешит. Может ему просто некуда особенно спешить?

«Читал. Жена порекомендовала», -

Серега задумывается, вспоминая, и цитирует:

«Ни одна собака в мире не считает обыкновенную преданность чем-то необычным. Но люди придумали превозносить это чувство собаки как подвиг...».

Троепольский внимательно смотрит на Серегу, так внимательно, что это вводит того в смущение:

«Извините, дальше не помню точно. Вы уж навстречу одностороннему движению не выезжайте, а то оставите Бима сиротой...».

Серега выжидающе смотрит на Гавриила Николаевича, не может быть, чтобы он промолчал.

«Нет уже Бима!», -

грустно произносит тот.

«Это для Вас нет, а я вот приду домой, книжку Вашу открою – и Бим снова живой, за вальдшнепами рыщет. Вы же сами написали: «мертвые не уходят из жизни тех, кто их любил...». Чудную Вы вещь, Гавриил Николаевич, написать сподобились!».

«Душу вкладывай, и в любом деле «сподобишься». Вы ведь, старшина, вкладываете! Здесь, на перекрестке! Такие вещи глазу заметны...».

Серега провожает глазами отъехавший «жигуль» Белого Бима. Рукопожатие у старикана крепкое и теплое. Такое... передающее что-то. «Что-то», словами неописуемое...

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

Только Серега заступил на пост, на «канарейке» появляется Бубука – волочет через проезжую часть старого знакомца – желтый «граммофонистый» мегафон.

«Ну-у! Опять?», -

ворчит Серега:

«Я, после вчерашнего рандеву с генералом, думал, что мне уже сегодня лейтенантские звёзды пришпандорят на погоны, да должность, какую «побумажней» подберут».

«Ага! Разбежался! Тут и капитаны «шмонаются» по дороге, и с высшим образованием, между прочим. Слушай больше! Генералы они стелют мягко, а спать жестко. А хочешь звезды – вали в уголовный розыск. Здесь, пока звёзды получишь, ноги до коленей сотрёшь! Я вон себе четыре настрогал – по одной за каждые пять лет!».

Бубука передает мегафон Сергею. Салют, камрад! Вот и встретились снова. Красная тесьма обхватывает шею, камрад повисает на груди. Серега снова стоит на «осевой», орать в мегафон ему надоело, поэтому мегафон переквалифицирован в «бубен». Стоит кому-либо из пешеходов «вывалиться» на проезжую часть на красный сигнал пешеходного светофора, Серега тут же нажимает кнопку и барабанит пальцами по микрофону памятную с детства «пионерскую дробь»:

«Па-бам, па-ба-бам, па-ба-ба-ба, бам-бам!».

И публика, возвращаясь к тротуару, становится в низкий старт в ожидании зеленого сигнала светофора.

Нежданно-негаданно, навстречу одностороннему движению, «прилетает» палевая «троечка». Водитель, лет двадцати восьми, с наколотыми перстнями на пальцах, по виду типичный «ништяк», по поведению полный «баклан»:

«Слышь, старшина! Я тут нарушу – терпения нет «круголя давать».

Серегу всегда «убивает» наглость таких приблатненных, «своих в доску» корешей.

«Сикьх тым!», -

Серега задумывается:

«Или Сикьх тыр! Не помню. Ну, не важно! Понял?».

Года четыре назад, Серега подружился на Сахалине с азербайджанским армянином Амбарцумяном Гарибом Захаровичем, в обиходе просто Аликом. Алик работал мотористом на НИС «Искатель». НИС «Искатель» – это научно-исследовательское судно НПО «Южморгео», на котором пришлось поработать «навигатором» Сереге. Есть у «разведчиков морской нефти» в штате такая должность. Подружились они как-то сразу, «с ходу» - круг общения в море не особенно широк.

Алик и обучил Серегу выражаться «непечатно» на каком-то не то азербайджанском, не то иранском наречии. Обучил и рекомендовал пользоваться только в случае серьёзных «наездов» со стороны «восточных людей». Но «восточные люди» почему-то на Серегу не «наезжают», несмотря на то, что бывал Серега и в Узбекистане, и в Киргизии, и в Азербайджане. Наезжают в основном представители европеоидной расы, проживающие в Воронеже. Как сегодня, к примеру. Посему Серега иногда пользуется уроками Алика в беседах с местными «ништяками».

«Старшина, ты чего гонишь? Я чё-то не понял…», -

крутит глазами в недоумении «блатной».

«В Азербайджан езжай, там тебе объяснят».

«Блатной» натружено «скрежещет мозгами», неестественно часто смаргивая веками:

«Слышь, старшина, прекрати борзеть!».

«Понял!», -

Серега переходит на официальный тон, прикладывая ладонь к козырьку:

«Инспектор дорожно-патрульной службы ГАИ старшина милиции Сидоров. Гра-ж-ж-данин! Предъявите водительское удостоверение, документы на автомобиль и сам автомобиль к досмотру, как совпадающий по приметам», -

Серега запускает правую руку в окно передней двери под рукой водителя и вытаскивает из-под руля ключ зажигания:

«с числящимся в угоне с 14 августа 1982 года автомобилем Ваз 2103, госномер ..., белого цвета, а также «знак аварийной остановки», огнетушитель, «автомобильную аптечку», запасные педали газа и сцепления. Исполнять!».

«Ты чё, старшина? У меня машина палевая, а не белая! И где я тебе возьму запасные педали газа и сцепления! Издеваешься? Во дурдом!», -

Серега быстро заполняет по водительским документам бланк «Направления на лекцию по безопасности дорожного движения», отрывает корешок и возвращает «блатному» талон предупреждения и документы на автомобиль - всё кроме водительского удостоверения:

«В субботу, в двенадцать ноль-ноль. В помещении Областного отдела ГАИ. Двухчасовая лекция по безопасности дорожного движения, с ответами на вопросы и демонстрацией цветных слайдов. Присутствие обязательно. Приятного отдыха».

«Э! А права?», -

«блатной» выразительно корчит «морду лица», вращает глазами и плюет на асфальт.

«Получите после лекции!».

На противоположно стороне останавливается «Волга» кофейного цвета, ГАЗ 21 – «акула». Водитель в милицейской форме машет Сереге. Серега идет через дорогу. Наказанный «блатной» тащится следом. За рулем «Волги» чернявый парень, примерно одного возраста с Серегой, в милицейской форме с погонами лейтенанта. Лейтенант приветливо смотрит на Серегу:

«Посмотреть приехал на новичка. Земля слухом полнится. Поговаривают, что Начальника УВД, генерала Солоху на «цельный рубль» оштрафовал за неправильный переход улицы. Бубука кому-то поведал, а там и разлетелось... Ты, что ли, будешь? Будем знакомы!», -

лейтенант протягивает руку сквозь дверь над опущенным стеклом:

«Старший инспектор дорожно-патрульной службы ГАИ лейтенант милиции Модестов. Владимир. Можно просто Вовка! Чего этот «козлище» к тебе имеет?».

«Приехал навстречу одностороннему движению. Крутого из себя корчит. Хамит. Дебил, из «ништяков». Я ему направление на лекцию выписал», -

отмахивается Серега рукой.

« Слышь, лейтенант, разберись по справедливости. Я что-то не въезжаю. Приехал по дружески. Сам остановился. А старшина меня «обул в галоши» по полной программе», -

подходит, топтавшийся поодаль, нарушитель.

«Разберемся! По справедливости!», -

Вовка, слушая объяснения нарушителя, принимает документы и начинает внимательно разглядывать талон предупреждения. В правой руке он покручивает ключи от своего автомобиля с прицепленным к ним «гаишным» дыроколом – машинкой для «производства» просечек в водительских талонах предупреждения. Нарушитель продолжает нудить, «втирая» инспекторам какую-то «хрень». «Клац»! На талоне предупреждения, где «муха не сидела», появляется просечка. «Блатной», вытаращив глаза, теряет дар речи. Вовка рядом с просечкой ставит дату и свою подпись. Потом смотрит в «Техпаспорт транспортного средства» автомашины и, раскрыв постовую сумку, прямо на внутренней стороне клапана записывает госномер автомобиля:

« Для памяти! Если старшина мне еще раз скажет, что вы ему нахамили, я вам из талона предупреждения сделаю «сито». Ферштейн?».

У «блатного» опускаются руки:

«Ферштейн... Бля! Ну ты, летенант... разобрался!».

«Что это за «бля»? А пятнадцать суток за нецензурную брань в общественном месте? Нет? Тогда - аривидерчи!».

«Блатной» отчаливает. Старшина и лейтенант еще минут десять перекидываются фразами, «приглядываясь» друг к другу. Потом лейтенант снова протягивает руку:

«Ладно, мне пора, а то я пост бросил, чтобы на тебя глянуть. Бубука узрит мое отсутствие, его «кондрат» хватит. Ты тут не тушуйся, если что не ясно – я на соседнем перекрестке. Подходи».

Уже, захлопнув дверь «Волги», Вовка снова высовывает голову из окна:

Знаешь что Серега, ты после смены не разбегайся на все четыре стороны – посидим «по пять капель» за знакомство. Как ты?».

Лейтенант Вовка на год моложе Сереги. Сереге нравится лейтенант. Есть в нем какое-то внутреннее обаяние, открытость души:

«Добро! По пять капель...».

«Ну, бывай!», -

лейтенант прикладывает ладонь к виску. Форменная фуражка лежит на сидении справа.

« К «пустой» голове не прикладывай», -

смеется Серега, помня речи своего бывшего командира, о том, что «при отдании чести головной убор должен быть на голове - к «пустой» голове ладонь не прикладывается».

Вовка снова высовывается в окно двери автомобиля:

« Она у меня не пустая! Фуражка, для отдания чести, нужна тем, у кого внутри головы пусто. А у меня с головой всё в порядке. А мегафон на шее не таскай. Поставь его на «осевую» около себя и пусть себе стоит - он яркий, объедут», -

Вовка подмигивает Сереге и трогает машину с места.

ДЕНЬ ДЕСЯТЫЙ

Старшина милиции Сергей Сидоров стоит «столбом» на разделительной полосе дороги, широко расставив ноги. Сегодня в брюках на выпуск и гражданских туфлях. Кавалеристский форс с галифе и сапогами дорого обходится – ноги потом до утра гудят «паровозом». Желтый мегафон стоит у самых ног старшины на белой разделительной линии, умиротворенно уткнувшись «хлебалом» в асфальт. Взгляд Сереги скользит по пешеходам, автобусам, фырчащим мимо легковушкам. Вроде, все «тип-топ», только вот Солоха, что-то задерживается с парадным обходом владений. Генерал-майор в последнее время зачастил – дня не было, чтобы не появился на перекрестке, маршируя куда-то по своим «генеральским» делам.

Левая штанина старшины медленно въезжает вверх, почти под самое колено. Старшина смотрит влево. Помяни чёрта – вот он, тут, как тут. Солоха. Присел слева от старшины и правой рукой подтягивает штанину форменных брюк старшины с жиденьким ниточным лампасом. Генерал сегодня «с полной выкладкой». Фуражка-аэродром с «капустой» над козырьком, китель с «золотом» погон, брюки с жирным красным лампасом, как у пьяного казачьего сотника. Сидит на корточках рядом со старшиной, прямо на разделительной полосе, задирает старшинские форменные брюки, и разглядывает - какого цвета у старшины носки.

«Привет старшина», -

Солоха поднимается с корточек:

«а носки-то у тебя черные...».

«Здравия желаю, товарищ генерал-майор! Носки-то? Черные. Как учили...», -

Серега сам задирает сам себе штанину.

«Забудь, чему тебя учили на флоте! Я себе всегда серые беру. В Военторге, на Левом берегу. Черт! Как эта улица? За Остужевским кольцом. Купи себе серые, как у меня».

Генерал-майор наклоняется и, защипнув пальцами штанины с жирными красными лампасами на коленях, подтягивает их вверх. Носки у него действительно серые. Мир вздрагивает и замирает. Замирает, раскрыв рты, публика бредущая через перекресток. Замирают местные воробьи, прыгавшие до того у ног генерала и старшины. Замирают, проезжающие мимо автомашины и торговки пирожками в близлежащих киосках. Таинство интимного момента. Не каждый день удается увидеть генерала с задранными до колен штанами

«Товарищ генерал-майор!», -

Серега, вращая глазами, показывает Солохе, что они в этом мире не одни. Солоха «бросает» брюки, выпрямляется и, поднеся кулак ко рту, смущенно кашляет, делая вид, что это не он только что являл миру «генеральский стриптиз»:

«Признай, по честному, первый раз, как я по гражданке на красный переходил, небось, послать меня хотел?».

«С чего Вы взяли, товарищ генерал-майор?», -

мысли он, что ли читает, думает Серега. Был грех, так и вертелось тогда на языке –послать его «по матушке».

«Я тебя насквозь вижу! Да что там насквозь, у тебя все на физиономии написано. Ладно! Бруши, старшина! Серые... В Военторге!».

«Слушаюсь, товарищ генерал-майор. Серые. Как у Вас. В Военторге», -

Козыряет снова Серега, глядя в удаляющуюся генеральскую спину с, вихляющимися, ниже «пивными» ягодицами.

«Хе-хе!», -

хмыкает про себя Сергей:

«Генерал-то у нас сексуальный парень. Вон как торговки из киосков вытаращились!»

Старшина смотрит вслед генералу, пока тот не переходит улицу Плехановскую у гостинницы «Воронеж» и не исчезает в направлении здания Обкома КПСС...

Сзади, на самом перекрестке хором взвизгивают автомобильные клаксоны, раздается грохот, сопровождаемый лязгом железа. Всегда так - стоит отвернуться от перекрестка и там, что-нибудь происходит из ряда вон выходящее. Бежать к перекрестку не имеет смысла – все плохое, что там могло произойти, уже произошло. Серега поднимает свой национальный узбекский инструмент «желтый бубен» и двигается к месту ДТП. ДТП – дорожно-транспортное происшествие.

Посередине проезжей части сцепились мертвой хваткой новенький «москвичок», без госномеров, с бумажным транзитным номером за лобовым стеклом и канареечного цвета ментовский УАЗик. «Москвичок» ранено мигает левым «поворотником». Удар, судя по всему не сильный, вряд ли кто-то из людей пострадал. На перекрестком еще витает поднятая столкновением пыль, а два ретивых молоденьких мента с сержантскими погонами уже во все горло «лаются» на дедка в возрасте глубоко за шестьдесят. Ретиво «лаются», не литературно - только пена не капает со рта. Дедок, с дрожащими руками, растерянно смотрит на полный разгром своего нового «москвича».

УАЗику все пофигу, он и с танком столкнется – ему ничего не будет. УАЗик этот выработал свой ресурс лет десять назад, если и есть на нем что путного и нового, так это только краска. Одним словом – рыдван старый. Металлолом. На правом борту рыдвана надпись: «Семилукский РОВД». Семилукский район сельский и менты на нем сельские – привыкли по колхозным полям наяривать. Светофоры, небось, только по телевизору видят. Металлолом въехал бампером в дедовский «москвичок» не слабо. Правая сторона вся разбита, асфальт усыпан стеклами, обе двери вогнуты в салон, переднее и заднее крыло - не лучше. Серега смотрит «выпуклым морским глазом», как учили, анализируя и пытаясь представить, как все было.

Дедок на «москвиче», судя по всему, только приобрел авто и гнал его к своей «хате». Похоже, он, до сей поры, всю жизнь ходил пешим манером. Дедок-то. На перекрестке Плехановская-Пушкинская притормозил, включил «левый поворот», имея намерение повернуть с Плехановской на Пушкинскую. Повернуть влево. А левый поворот здесь запрещен. Не успел дед реально попытаться реализовать свои «правонарушающие» действия, как в правый бок стоящего «москвичка», навстречу одностороннему движению по улице Пушкинской, приехали «оладухи» с сержантскими погонами на канареечном «луноходе». Обоюдное.

Но менты, на то и менты – с них спрос больше. Тем более что перлись, «вылупив очи», против всех правил, в пику разуму, навстречу одностороннему движению. Мигалку синюю и ту не включили. Серега останавливается в метре от «разборок». Молоденький сержант, видимо водитель, трясет деда за плечо и «поливает» его «непечатно» на чем стоит свет на весь перекресток:

«Что же ты, козёл старый, делаешь! Трам –тарарам! Тарам – тарам! Тарам – тарарам!»

Второй сержантик поспокойнее. Наблюдает. Голова деда болтается под напором сержанта. Серега нажимает кнопку своего желтого «бубна» подставляет сзади «хлебало», почти касаясь головы ретивого «оладуха». Мегафон хрипло гаркает:

«Прекратить!».

Сержант шарахается с перепуга, отпуская плечо деда, и оборачивается к старшине. Затем, делая жутко зверское лицо, обращается к старшине:

«Те чё, старшина? Дай я с эти козлом разберусь», -

и снова тянется к дедову плечу. Серега перехватывает руку его и, сделав такое же лицо, как у сержанта, шипит зло:

«Я тебе дам «те чё»! Я тебе разберусь, бл...! Придурок колхозный! Давно по ушам не получал?».

«Бубен», добросовестно хрипя, разносит фразу на весь перекресток, возвращая к Сереге эхо:

«... ядь! ...ушам не получал?».

Второй сержант придерживает напарника за плечо рукой. Серега вздрагивает и отрубает «бубен»:

« Права! Мне! Быстро! И в машину! Чтобы, как мыши – не видно не слышно! Припоздал, ты, сержант, а то генерал бы тебе лично уши оборвал, прямо здесь на перекрестке. Геть отсюда!».

Серега злой – сам бы по ушам врезал этому ментёнку. Сука! Понаберут недомерков дебильных! Небось, за колбасой в город приехали. Ну и ладно, вели бы себя скромно. Так нет! Надо всю свою дурь народу показать. Рейнджеры, бл…! Серега кладет водительское удостоверение во внутренний карман кителя. Сержанты, красные от возбуждения, забираются в «луноход». Старшина разворачивается ко второму «виновнику» кипения страстей на перекрестке. Дед потрясенно смотрит на старшину, потом обходит «москвич», садится за руль и опускает на него голову. Голова трясется. Плачет дед. Истерика. Не помер бы, а то от нервной такой встряски «мотор» запросто встанет. Старшина выпрастывает радиостанцию из-за спины:

«Дежурный! Пост номер...! Прошу на связь! ... Инспектор Сидоров. Перекресток Плехановская-Пушкинская – ДТП с участием милицейской машины. Жертв и пострадавших нет!».

Серега обходит автомобиль и, открыв левую заднюю дверь, садится позади водительского сидения. Дед всхлипывает, успокаиваясь. Серега выпрастывает сигарету из пачки «Памира», наклоняется между передними сидениями, вжимая в гнездо прикуриватель. Чуть ждет, затем прикуривает от выпрыгнувшего из гнезда прикуривателя. Курит молча. Пусть дед успокоится. Минут пять спустя, слушает объяснение деда. Все, как и думал, только «москвичок» не куплен, а вручен деду бесплатно, как ветерану и инвалиду Великой отечественной войны. Внуки уже взрослые, но на работе. Вот и пришлось самому гнать. Собирался повернуть налево, встал для поворота, а тут эти...

Серега выбрасывает окурок в окно:

«Левый поворот здесь запрещен, дед! Права и документы на машину мне».

Дед протягивает пачку документов, руки у него снова начинают трястись и он утыкается вздрагивающей головой в руль.

«Ну что ты плачешь по этому железу, будто у тебя мама умерла. Новую дадут! Ты воевал где? Слезливый такой! В Военторге, что ли?», -

Серега раскрывает водительское удостоверение. Дед резко вздергивается от руля:

«Я те дам, в Военторге! Как положено, воевал, в окопе! С сорок третьего и до конца!».

«Ладно, ладно! Извини! Хватит рыдать! Сиди, не высовывайся...», -

Серега выходит из «москвича и двигает к «луноходу». Открывает дверь и садится на заднее сидение, сдвигая левее себя два батона вареной колбасы и «авоську» с четырьмя бутылками «Столичной водки». Точно, «отовариться» приезжали. Сержанты сидят в клубах дыма. Смолят «Приму» от расстройства:

«Старшина, дай нам самим с этим дедом разобраться! Козел, надо же! Подставил!».

«Сержант, ты на знаки смотрел, когда сюда пёрся? Пятьсот метров ехал навстречу одностороннему движению и ничего не понял? За рулем давно? Или неделю, как из армии - из под прапорщицкого крыла? Они ведь вам там по-армейски подсказывают: крути вправо, крути влево, стой, красный сигнал светофора. Потому, что сами вы ни хрена не соображаете! Сами разберемся! Генерал сам все ДТП разбирает с участием милицейских машин. Вот он вам и разберется. Погоны можно уже спарывать. Он тут часто гуляет, может и вас удостоит честью...», -

Серега поддавливает сержантам на психику – ничего пусть жопы свои прижмут, а то раздухарились... красавцы! Надёжа и опора Семилук:

«Да водку свою с колбасой уберите, а то генерал вам вместе с погонами еще и яйца оторвёт!».

Серега снова переходит в «москвич». Дед уже оклемался, сидит насупившись. Серега закуривает и думает, «мысль». Можно так подставиться, что «мама не горюй». Ладно, где наша не пропадала:

«Слушай меня внимательно, дед! Слушай и запоминай! Да крепко запоминай, а то под монастырь меня подведешь. Первое: выключи «левый поворот» чтобы он мне по голове, а остальным по глазам не «шоркал». Второе: ты ехал прямо, никакого «левого» поворота не включал, намерения повернуть, налево не имел. Просто притормозил на перекрестке, потому что притормозила автомашина, идущая впереди. Номера этой машины не помнишь, модели не помнишь, цвета не помнишь – память с перепугу отшибло. А тут к тебе мои коллеги в бок приехали. Понял?».

«А для чего?», -

дед недоуменно поворачивается к Сереге.

«А для того, что здесь запрещен левый поворот и ты почти нарушил правила дорожного движения. Почти. Поскольку ты не начал реально выполнять поворот, на самом деле ты ничего не нарушил. Сейчас подъедет группа по разбору ДТП и, стоит тебе сказать про свои невыполненные намерения, как на тебя «повесят всех собак». В лучшем случае за свой счет будешь ремонтировать свой «москвичек». В худшем – лишишься водительских прав, и за твой счет отремонтируют это желтый рыдван».

«А как же эти?», -

дед кивает в сторону «оладухов».

«Да им хоть ссы в глаза – всё божья роса. Ничего с ними не будет. При самом хреновом раскладе - по ушам надают и вся недолга. Даже с работы не выгонят – выговорешником отделаются. Ну, может, с машины ссадят и на патрулирование улиц отправят, если не идиоты у них там, в начальстве сидят. Сами виноваты. А и выгонят, туда им и дорога. Таких придурков к милиции за версту подпускать нельзя. Да меня не сдай, а то и мне погоны вместе с ...... оторвут. Понял? Государство тебе авто подарило, государство пусть его и ремонтирует, раз дебилов на государственную службу принимает. Все! Привет!».

Спустя два часа сцепившиеся УАЗик и «москвич» разъезжаются. «Москвич» останавливается у тротуара и дед бежит к Сереге:

«Товарищ старшина, спасибо! Могу я как-нибудь отблагодарить за совет?», -

дед вытягивает руку перед грудью, сжимает кулак, затем оттопыривает мизинец и большой палец, и вопросительно смотрит на Серегу.

«Не надо дед! Ты же не в Военторге воевал! Не могу я с тебя магарыч брать. Счастливого пути! Привет внукам», -

Серега взмахивает прощально деду и оборачивается для перехода на противоположную часть проезжей части. Оттуда вид на перекресток более «эстетичен» - не так воняет соляром от маршрутных автобусов. Серега шагает и бормочет стишок собственного сочинения:

Я вовсе не плакса Пашу негри - тёнком Эй! Гуще там ваксой Намажьте ментЁнка

Стою полосатым Опершися я жезлом: Ментам всем усатым К дороге по креслу!!!

Не надо мне хлеба И шлема с забралом О, как я хотел бы Простым генералом

Поутру отведав Чайку и овсянки, Ментам всем проверить Носки и портянки...

Пятнадцать-сорок пять. Смена подходит к концу. Снимаемся с поста в шестнадцать ноль-ноль. Вовкина кофейная «Волга» уже стоит у обочины. Из открытых окон доносится мелодия «Поезд идёт в Читанунга Чучу». Пора отделять зерна от плевел. Серега становится на тротуаре и, подтопывая ногой в ритм музыке, просматривает бумаги, которые он «набрушил» за смену. На противоположной стороне останавливается «волга» черного цвета. Дверь открывается и через дорогу к старшине бежит водитель:

Товарищ старшина, Вас просят подойти!»,

Серега складывает бумаги в постовую сумку и переходит по проезжей части на другую сторону. Водитель деликатно отходит за машину в сторону тротуара. Окно левой задней двери открывается и из него на старшину Сидорова смотрит упитанное чиновничье лицо с обвисшими, как у барбоса, щеками:

«Старшина, а почему вы не отдаете мне честь? Я уже четвертый раз проезжаю мимо вас и не вижу никакой реакции».

Судя по номеру автомашины - чиновник из Горисполкома, и не великих чинов. В списке предусматривающем «отдание чести» последний номер Горисполкомовских авто «..-21», а этот заканчивается на «..-23». По чести, говоря, старшина не отслеживает номера машин с тем чтобы, выпятив грудь отдавать честь. Он просто работает, а про отдание чести и вовсе запамятовал. Да и кому нужна его «менторская честь»? Ан, нет! Оказывается, кому-то она нужна. Вот этому обрюзгшему «барбосу». Может, он еще не прошел стадию юношеского самоутверждения и решил здесь самоутвердиться, за счет старшины Сидорова? Серега передвигает сумку на живот и открывает клапан:

«Одну секунду! Сейчас со списочком сверимся», -

вытаскивает список на двух листах и сверяет - есть ли номер подъехавшей автомашины в списке:

«Извините, но номера вашего персонального автомобиля в списке нет. Так, что «честь отдавать» я Вам не обязан. Она мне, я думаю, и самому не без надобности».

Настроение у Сереги хорошее и он широко улыбается чиновнику. Чиновник, однако, мрачнеет, лицо у него принимает обиженное выражение. Обещали, видимо, включить в список для получения бесплатных почестей от дорожно-патрульной службы ГАИ, да забыли, а то и просто кинули. Сереге становится смешно и немножко жалко барбоса:

«Но, если Вам так уж невмоготу, и хочется получить почести, извольте...».

Старшина становится по стойке «смирно», или как раньше говаривали «во фрунт», гордо выпятив грудь, и отдает честь обиженному чиновнику:

«Разрешите удалиться? А то у меня смена закончилась!».

Лицо чиновника из обиженного, превращается в рассерженное, затем в разъяренное. Крепко осерчал:

«На неприятности старшина нарываешься? Я могу добиться, чтобы тебя понизили…».

Сереге тоже ни с того, ни с сего «приливает» в голову:

«Понизили?», -

Серега приближается к чиновнику близко, почти голова к голове. Так близко, что чиновник слегка отшатывается. Глядя в глаза, номенклатурщику старшина медленно, членораздельно произносит:

«Да пошел ты! В Читанунга Чучу! «Придурок номенклатурный»! Ниже меня», -

Серега топает ногой по асфальтовому покрытию проезжей части:

«только канализация! Понял? Залупу тебе, ишака бухарского, а не честь! Сикьх тым!», -

затем поворачивается и идет к кофейной «Волге» лейтенанта Вовки Модестова...

ДЕНЬ ЧЕТЫРЕ СТО ВОСЬМИДЕСЯТЫЙ

После беседы с номенклатурщиком, всё вроде утряслось, еще тогда. Серега уже об этом и помнить забыл. За «номенклатурного придурка» Сереге «настегал по ушам» лично генерал в приватной беседе на «осевой линии». Номенклатурщик, видимо, не пожелал распространения нелестных отзывов о себе и не «пошел» по инстанциям, а двинул сразу к Солохе. Солоха тоже не захотел поднимать «бучу» и «катить бочку» вниз по служебной лестнице, вплоть до старшины Сидорова. Опять таки, во избежание образования ненужных и вредных слухов. Плохой пример вещь заразительная. Поэтому «порку на гумне» генерал-майор произвёл лично.

Про «бухарского ишака» речи не было. Мнится, что аксессуары бухарского ишака произвели на чиновника столь сильное впечатление, что он не рискнул их даже поминать в своей жалобе. Да и чиновник, видать, был небольшого ранга – из плюгавых. За «авторитетного» Серегу без объяснений «зарыли» бы ниже канализации.

«... Это же надо! Уважаемого человека послать в ... Чутынгу Чачу! Это по каковски? И где же оно такое, если не секрет?», -

ехидничает генерал.

«Это композиция есть такая джазовая, товарищ генерал-майор, «Поезд идет в Читанунга Чучу», называется. Город в США», -

поясняет Серега.

«… А звучит, будто правда «куда» послали. Ты что-нибудь понял, старшина?», -

Закончил генерал беседу.

«Так точно, товарищ генерал-майор, все понял!», -

Отрапортовал бодро Серега, испытывающе глядя на генерала.

«Что ты понял?», -

со вздохом спросил генерал, утираясь носовым платком.

«Что теперь никто не будет требовать с меня «отдания чести», во избежание гипотетически возможных неприятностей... Правильно?», -

Сереге, под взглядом генерал-майора, тоже захотелось залезть в карман брюк и достать свой носовой платок.

Солоха снова тяжело вздохнул, выдерживая паузу, глянул на Серегу, затем безнадежно махнул на него рукой:

«… Правильно! Ладно, старшина, бруши!», -

А Серега и брушит…

Лица, автомобили, водительские удостоверения, талоны предупреждения. Клац! Клац! «Дырки», протоколы, обиженные лица «наказанных», счастливые лица «прощенных»...

В толпе пешеходов «выстреливают» красным в глаза жирные лампасы. Солоха. Обходит владения:

«Привет, старшина! Не удрал еще в уголовный розыск? Не надумал?».

«Думаю, товарищ генерал-майор!», -

Сергей козыряет начальнику УВД. Рапорт, с просьбой о переводе из ДПС ГАИ лежит во внутреннем нагрудном кармане кителя Сергея.

«Ну-ну! Соображай! Да не затягивай, мы тут вместо тебя, кого попроще поставим. Есть дела важнее, чем «столбом» на дороге стоять, честь кому ни попадя отдавать, да рубли с прохожих трясти!».

Старшина милиции Сергей Сидоров стоит «столбом» на разделительной полосе дороги, широко расставив ноги. Мимо, притормозив, тихо проезжает «жигуль» Белого Бима. Гавриил Николаевич - за рулем. Раскланивается со старшиной, улыбаясь. Чудный он все-таки старикан. Да не чуднОй, а чУдный. Старшина приветственно взмахивает рукой и улыбается в ответ. Мелочь, а приятно. Жизнь состоит из мелочей – больших и маленьких, плохих и хороших. Достаточно с утра увидеть хотя бы одного хорошего человека и настроение поднимается, а душа просто парит над перекрестком...

ДЕНЬ ВОСЕМЬ ТЫСЯЧ ПЯТЬСОТ СЕМЬДЕСЯТ СЕДЬМОЙ

В церкви тихо и торжественно, служба начинается еще не скоро, поэтому здесь никого практически нет. Серега по очереди, одну от другой зажигает и ставит семь свечей:

«Упокой Господи души людей твоих – Марии Филипповны, деда Федора, Тамары Федоровны, Виктора Федоровича, Олега Викторовича, деда Василия, бабки Екатерины. Царство им небесное. Пусть земля им будет пухом».

Потом выходит из церкви, трижды кладет на себя крест тремя пальцами и кланяется…

Белая полоса «осевой» медленно плывет перед глазами. Старшина ловит себя на том, что, задумавшись, вышел на середину проспекта Революции и «марширует» прямо посередине проезжей части. Он давно уже не старшина.

Порою бывший старшина, прогуливаясь, задумывается о чем-то и настолько уходит в себя, что непроизвольно выходит на «осевую линию» проезжей части и «чешет» на «автопилоте» по такой знакомой белой линии, пока какой-либо ретивый ездок, не вернет его резким сигналом к действительности. Старшина думает о жизни. Нет уже генерала Солохи, нет Гавриила. Лейтенант Вовка погиб капитаном. Погиб, потому что был ментом. Другой причины нет и быть не может, чтобы там не говорили.

У Воронежского театра кукол бывший старшина сходит с проезжей части на тротуар и приветственно взмахивает рукой Биму. Останавливается, вытягивает левой рукой пачку сигарет и закуривает. Всякий раз у этого места ему становится грустно. За свою жизнь старшина встречал, верно, тысячи людей, но вот то шапочное знакомство со старым одиноким человеком, уж очень запало в душу. Троепольского Гавриила Николаевича не стало 30 июня 1995. Уже одиннадцать лет тому как. Недотянул пять месяцев до девяностолетия. Жалко, чудный был старикан.

Напротив входа в театр кукол, почти у самого тротуара, сидит «Белый Бим черное ухо». Его бронзовая морда развернута к тротуару. Бим и сейчас живее всех живых. На книжной полке старшины по-прежнему стоит тонкая коричневая книжица. Стоит старшине ее открыть, и они снова живы – и Белый Бим, и его хозяин. Старшина смотрит на фигуру собаки и в какой-то момент ему начинает казаться, что Бим нет-нет, да и бросает на него взгляд. Но это только кажется. Биму нет дела до какого-то бывшего милицейского старшины. Бронзовые собачьи глаза пристально смотрят на прохожих, будто выискивая кого-то в текущем людском потоке. Бим давно осиротел. Но несмотря ни на что, он сидит у самого тротуара сутки напролет. Сидит и ждёт хозяина...

***

За всю свою «гаишно-ментовскую» жизнь бывший старшина так и не взял ни одного чужого рубля. Никто, конечно, в это не поверит, да старшина и не претендует. Но это - чистая, правда. Он странный, этот бывший ментовский старшина. И он всегда был странным...

Давно пришло время занести Честного Мента в «Красную книгу». Вымирающий вид. Уже не за горами времена, когда на какой-нибудь гробовой плите появится надпись: «Здесь покоится последний Честный Мент. Мир праху его!». Или есть уже такая плита?

Глава 2 О лопнувшем черепе

Черная полоска на лбу, словно прочерченная рейсфедером стала расширяться, превращаясь в темно-бордовую. Потом шапка съехала с головы вместе с теменной частью черепа и упала на землю. Мелкими капельками ударило Серегу по лицу. Взгляду открылись извилины темно серого цвета, с капельками сукровицы на мозговом веществе.

Теменная часть черепа покачивалась за тем местом, которое раньше называлась затылком, повиснув на лоскуте кожи. Желудок среагировал раньше, чем Сергей понял, что это за брызги, вывернув недавний ужин в пищевод, а затем в рот. Сереге пришлось судорожно вывернуть голову, чтобы рвотные массы не попали прямо на мозг потерпевшего…

Руки мужчины лежащего на коробках СЦБ близ железнодорожного полотна были странно гибкими и гнулись в тех местах, где вовсе не должны были сгибаться. Серега, недоуменно приглядываясь, удобнее перехватил руку в рукаве из чертовой кожи, поближе к плечу и потянул вверх, к себе, почти прильнув своим лбом к голове клиента. Рудольф пыхтел с другой стороны, также пытаясь удержать выскальзывающий рукав левой руки трупа потерпевшего. Ноги скользили на притоптанном снегу.

Из тьмы на мерцающий свет станционных огней выплыло бледное, спокойное лицо молодого мужчины. Чистое, неестественно белое лицо. Почти чистое, только у самого края меховой шапки нахлобученной на голову, в верхней части лба темнела тонкая темная полоска, будто прочерченная рейсфедером, окунутым в мазут.

Рукав снова выскользнул из Серегиной руки, и лицо мужчины снова уплыло в темень.«Твою, мать,- пробурчал недовольно Рудольф, — долго ты там корячиться будешь? У него руки сломаны. Хватай за ворот под шеей и за ногу — поднимаем и относим».

Серега последовал совету, но когда он одновременно с Рудольфом рванул мужчину вверх, неестественно вывернувшаяся рука мужчины завалилась Сереге меж ног и он замер, не имея возможности сделать хотя бы шаг, боясь доломать трупу руку.

Пришлось снова, под ворчание Рудольфа, отпустить тело потерпевшего на землю и подсунуть кисть болтающейся руки за борт куртки погибшего, а ля Наполеон, между застегнутыми пуговицами.

Серега попытался представить, как все это произошло. Отдыхал мужик после работы с друзьями, ну усугубили естественно. Усугубили неплохо, потому, как дух спиртной от мужичка неслабый исходит, да еще чем-то резким незнакомым попахивает. Когда дошли до кондиции за разговорами, стали прощаться. И побрел пьяненький гражданин до дому до хаты.

Богу одному известно, о чем он там задумался, а задумавшись, выперся на пешеходный переход через железнодорожную линию. Выперся, погруженный в свои мысли.не глянув, ни в право, ни в лево, как в детстве в школе учили. Тут его товарным составом по организму и бацнуло, так, что организм улетел метров на тридцать вперед по ходу поезда, растеряв в полете штиблеты.

Умер мужик еще в полете, так и не поняв, что же на самом деле случилось. Так букашка размазывается о лобовое стекло автомобиля не проникнувшись осознанием того факта, что наступил предел существования ее в этом мире.

Человек, он ведь из двух ипостасей состоит – из организма и духовной составляющей. Вот Серега с Рудольфом сейчас возятся с расплющенным и изломанным организмом, выбитым из штиблетов на тридцать метров от места удара. А духовную составляющую, так называемый внутренний духовный мир, или просто душу, поди, метров на сто пятьдесят, а то и двести, от организма шибануло.

И валяется она сейчас под кустами в сугробе, и один Господь ведает, что с ней произойдет далее. То ли отлетит на суд Божий в мир горний, то ли так и останется валяться в кустах, среди конфетных фантиков, целлофановых пакетов и другого мусора выбрасываемого из поездов.

За своими мыслями Серега все выполнял как-то механически. Все его думы о смерти были как бы отдельно, сам он отдельно, а труп на земле тоже сам по себе — отдельно. Не доходила ситуация до души за завесой собственных мыслей и Рудольфовых матерков. А потом черная полоса на лбу…

И дошла до души вся эта несуразная ситуация с трупом, который тридцать минут назад был живым, здоровым, слегка пьяным мужиком и вдруг превратился в кусок расплющенного локомотивом мяса со сломанными руками и лопнувшим черепом.

Отмывался Серега долго, от того ощущения липкости рук, которыми таскал труп. От кисло-горького привкуса блевотины во рту. «Хорош баниться! Это дня на три, не меньше. Все казаться будет, что руки никак не отмыть. Пойдем я тебе нервы поправлю. После первого раза святое дело остаканиться. А то так и будешь по ночам это кино с лопнувшим черепом смотреть, — Рудольф откуда-то из-за спины подсунул полотенце тупо трущему руки под водяной струей Сереге.

Рудольф вечный капитан милиции, лет сорока-сорока двух и шансов стать майором у него не много. Хотя может и произойдет в стране что-то такое, что Рудольфу впиндюрят на погон одну большую звезду на двух просветах, вместо четырех маленьких на одном. Причем чтобы это произошло событие должно быть глобальным, по уровню, никак не менее мировой революции, третьей мировой войны, или ...

Трудно представить, что кроме революции и мировой войны может заставить начальство присвоить Рудольфу очередное звание. Впрочем, перед пенсией, надо думать, таки звезду майорскую подбросят. Начальство оно конечно без совести, но не до такой же степени.

Рудольф служит в должности дознавателя линейного отделения милиции на маленькой железнодорожной станции на окраине областного города средней величины. Название станции чуть странное, чуть смешное и дает основание думать, что когда-то, какой-то пьяный чиновник просто совершил, грубо говоря, описку, грамматическую, то есть ошибку, при написании названия станции.

Станция называется Придача. В зону обслуживания Линейного отделения на сей станции входит еще энное количество километров железной дороги в южном направлении с энным количеством малюсеньких станций, полустанков и просто остановочных пассажирских платформ.

Дознаватель это такой человек в милиции, который производит дознание по самым различным вопросам не входящим в сферу деятельности следователей. По большому счету все здесь, за исключением следователей, являются дознавателями независимо от должности, и опера, и инспекторы по делам несовершеннолетних и прочая, прочая, прочая.

Рудольф от всех прочих отличается тем, что только он дознаватель не только по существу, но еще и по должности, она так и называется — инспектор дознания. В особую компетенцию дознавателя по должности входит дознание по фактам смерти граждан, если нет уверенности, что смерть сия произошла в результате чьих-то умышленных действий.

Cпециалист по трупам – Рудольфова профессия и Рудольфова планида. Рудольф настоящий профи, делающий свою работу скрупулезно и мастерски.

Переедет гражданина товарный состав или пассажирский, к примеру, размотает на запчасти вдоль железнодорожного полотна, вот и работа Рудольфу. Выезжает на труп, пишет протокол осмотра места происшествия, максимально скрупулезно собирает в кучку все запчасти, из которых ранее состоял потерпевший и принимает меры к эвакуации кучки в морг.

Производит дознание, устанавливает наличие или отсутствие фактов криминогенного характера и отказывает в возбуждении уголовного дела при их отсутствии, либо при их наличии передает материал следователю для возбуждения уголовного дела и дальнейших следственных действий. Это не значит, что Рудольф занимается только этим. Рудольф занимается всем, что поручит начальство. Но на все трупы у Рудольфа эксклюзивные права, за исключением криминальных.

Поводов для деятельности Рудольфа более чем предостаточно. Основную массу фактов поставляют пешеходные переходы на самой станции Придача, пешеходный переход напротив поселка Алексеевка, напротив Машмета. Да мало ли народу прётся через железную дорогу без всяких переходов и эстакад?

Пешеходный переход через железную дорогу от неперехода отличается пятком шпал уложенных меж рельсами, дабы граждане ноги себе не переломали «собственноручно». Ну а если уж ноги «паровозом» переедет, это личное дело граждан, глаза разувать надо, когда через рельсы прёшься. Государство себе не может позволить тратиться на всякие там эстакады и подземные переходы для придурков малахольных, проживающих близ железной дороги. Пяток шпал, куда ни шло, а эстакады… Извиняйте!

Рудольф личность колоритная.Короткая стрижка, лоб с высокими залысинами, рост — сто шестьдесят, вес — сто пять. И всегда при пластиковом дипломате. В дипломате дежурная бутылочка водки, бутерброды, журналы «Огонек» и «Крокодил».

Дежурная бутылочка водки вовсе не означает, что Альберт занимается дознанием по происшествиям в пьяном виде. Нет, во время работы спиртное – ни-ни. Вот после работы, это совсем другой коленкор, можно и …

Эта бутылка водки, как пистолет – придется стрелять, или не придется, а пистолет должен быть в кобуре на поясе. Так и бутылка. Она порой по две недели в дипломате не целованная болтается. Должна быть и всё тут! Бывают, конечно, и из ряда вон выходящие случаи. Но это редкость. А журналы — надо чем-то занимать время между происшествиями с гражданами на железной дороге.

Любимая поговорка Рудольфа: «Если ты сам себе не можешь найти время для отдыха, то никто тебе его искать не будет». Дознаватель по натуре «тихий философ», и иной раз выдает весьма глубокие мысли, но тихо, не выпячиваясь. Последний выданный афоризм был: «Жизнь состоит из неприятностей – больших и маленьких, И вот когда они, неприятности маленькие, это и прокатывает за счастье».

Суть сего заявления сводится к тому, что если тебя еще не сбило локомотивом на железнодорожном переходе, или вне его, то ты, как личность, имеешь полное право считать себя счастливым человеком. Счастливым независимо от наличия всяких жизненных передряг, вроде выговора на работе или ушедшей к другому жены.

Потому, как не счастлив вот он, субъект дознания, распластанный локомотивом на составляющие организм, отдельно лежащие руки, ноги, голову, грудину, кишки и… печень. А все остальные, кого чаша сия миновала, счастливы — просто они этого не понимают.

Водка в запотевшем стакане ледяная. Зима на улице. Часа три болтались по темени, на свежем морозном воздухе с заботами о погибшем. Со своим дипломатом Рудольф не расстается даже в экстремальных ситуациях. Вот пузырь на морозе и заиндевел слегка.

Серегу все еще потряхивает от пережитого, в голове между ушами тупой звон, а во рту противный горько-кислый привкус. На столе одинокий стакан и пара бутербродов от щедрот Рудольфа: « Накатывай. У дежурного возьми овчинный тулуп и вали в камеру, толку от тебя сегодня уже не будет, да и до смены часа четыре, я думаю, тихо будет. А коли и не тихо, так я без тебя обойдусь.

Отделение милиции небольшое, помещение соответственно мизерное. Если есть возможность покемарить на суточном дежурстве, кемарят обычно на овчинном тулупе в камере. В том случае если задержанных граждан нет, ну, а, если уж они наличествуют, то на письменном столе или на составленных в ряд стульях. Серега берет стакан, глядя на Рудольфа: «Сам не будешь что ли, или мне ополовинить?

«Пей всё, я не буду. Не хватало еще, чтобы про нас потом шептались, дескать, мы тут пьяные в стельку трудимся. Пей и вали в камеру. Да не высовывайся до утра. Я разбужу»,-Рудольф закрывает свой дипломат и бережно устанавливает на пол справа от письменного стола.

Водка перебивает рвотный вкус во рту. По организму разбегается горячая волна. Мизерный цунами мощно прокатывает вниз по телу, до самых пяток.Серега думает о том, что всё-таки Рудольф молодец, понимает, что к чему – на себе испытал.

Сереге становится чуток веселей, а потом и вовсе радостно оттого, что он живой. Живой, и пьет водку, и закусывает бутербродом с колбасой, а не валяется, порубанный на части чугунными колесами локомотива в городском морге.

Тулуп воняет какой –то гадостью, двери камеры раскрыты настежь, чтобы хоть чуть можно было дышать.

«Бедные жулики, как они тут при закрытых дверях. Да летом. Да в компании?», — думает Серега. Потом мысли его переключаются на последнее происшествие, с лопнувшей головой гражданина Ахтубова М. С. Нашлись, таки, в кармане потерпевшего документы.

«А, ведь правда, это счастье, если тебя не переехал паровоз», — Серега прижимается щекой к своей ментовской шапке и счастливый проваливается в сон, как в колодец - с головой и до самого дна.

Серега в отделении без году неделя — новенький. Только перешел в транспортную милицию из батальона дорожно-патрульной службы ГАИ. Надоело размахивать жезлом на солнцепеке, да дуть в металлический свисток, примерзающий к губам на морозе.

Дело конечно не в этом — не в свистке и жезле. Просто Серега забил себе в голову, что ему надо работать в уголовном розыске. Собственно он и просился в уголовный розыск, да получил полный отлуп по всем направлениям. Так ему и сказали:«Давай-ка, дружок, поработай «детским», а мы посмотрим на тебя – уголовный розыск заслужить надо, туда абы кому хода нет».

И работает Серега уже неделю «детским». «Детский» — это инспектор по делам несовершеннолетних. Должность так называется. Почему ее тут ввели не совсем понятно. В отделении детьми и не пахнет, специфика – транспортная милиция.

По разговорам, с детьми тут приходится заниматься раз в году. По весне, как травка зазеленеет, местная пацанва дуром прёт на железную дорогу. Милое дело — бродяжничать, светофоры разукомплектовывать на предмет цветных линз для светомузыки. Из рогаток по окнам пассажирских составов пострелять. Гвозди на рельсы разложить, а то иной раз и не гвозди, а костыли, какими рельсы к шпалам крепятся.

Вот тогда «детский» и носится недели две к ряду вдоль железнодорожного полотна -пацанву ловит, Потом уведомления родителям на работу строчит, дескать, не занимаются воспитанием своих чад, допускают безнадзорность, что может привести к травмам и гибели оных подростков и сходу грузовых и пассажирских составов с железнодорожного полотна. Родителей лишают на работе премий, они в назидание дерут задницысвоим чадам и всё успокаивается до следующей весны.

Однако, на улице февраль, до весны еще далеко и Серегу определили первым помощником Рудольфа по линии травматизма на железной дороге. Сегодня Серега поимел свой первый опыт в этом многотрудном деле.

Предыдущую неделю он обучался работе с документами по нарушенным вагонам и контейнерам у инспектора ОБППГ. Нарушенные – значит прибывшие на место назначения без пломб и закруток, а то и вовсе открытые. Смешное название ОБППГ, здесь так уголовный розыск именуют – извечная страсть к аббревиатурам. ОБППГ – отделение борьбы с преступным посягательством на грузы.

Одни смешные люди грузят в вагоны и контейнеры всякого добра, начиная с домашних вещей, кончая мехами норки и соболя, и отправляют по просторам Родины, навесив на двери, две свинцовые пломбы и закрутку из алюминиевой проволоки в три миллиметра толщиной, которую на раз указательным пальцем отчекрыжить можно. Другие смешные люди в дороге чекрыжат эти проволочные закрутки и тащат из вагонов и контейнеров добро, какое под руку попалось.

А третьи люди — оперуполномоченные ОБППГ, которым все это уже вовсе не смешно, пишут представления в разные инстанции на первых и пытаются изловить вторых. Исписывают кучу бумаги, пытаясь установить, на какой станции пломбы и закрутки еще были, а на какой их уже не стало, дабы хоть как-то определиться в какой точке огромной страны Советский Союз жулики разделались с конкретным вагоном, как Бог с черепахой.

В сталинские времена железнодорожные вагоны имели площадку, на которой мог поместиться стрелок Вохр с трехлинейным карабином Мосина образца 1891/1938 года или с револьвером Наган образца 1895 года. Если, паче чаяния, какие злоумышленники задумывали умыкнуть из вагона какого-либо народного добра, сей архаровец браво расстреливал их из мосинки, без жалоб, стонов и горьких сожалений. А так им врагам народа и надо. Подумаешь: жрать нечего. Так всем ведь нечего…

В хрущевские времена как-то все вроде держалось на испуге, оставшемся от сталинских лагерей, а при Брежневе на Вохре сэкономили – разогнали к чертовой маме. Некому стало палить из карабина Мосина по железнодорожным грабителям. Время шло, наука двигалась вперед, и придумали умные авторитетные мужи от железнодорожного ведомства грузы возить в контейнерах. Пока контейнеры возили, расставив на платформах, как бог на душу положит, жулики исправно чикали пломбы и закрутки, да дербанили то самое народное добро, не опасаясь получить пулю в спину.

Мужи из МПС (Министерства путей сообщения) призадумались и докумекали, что контейнеры на платформах надо ставить таким кандибобером, дабы двери сих контейнеров оказались прижаты к дверям близстоящих. Разработали целую систему установки контейнеров и разослали на места инструктивные письма. Вот тебе бабушка и Юрьев день: ну-ка, жулик, попробуй пломбу и закрутку с двери контейнера сдернуть, да дверь открыть. Для этого как минимум кран надобен, чтобы контейнер поднять, да дверьми наружу поставить.

М… да! Призадумались жулики. Грабеж дело тонкое. Потом просто залезли на контейнер сверху, благо метал, из которого сделан контейнер, всего-то миллиметра два толщиной будет, и по-простому, без затей, с помощью топора и набора всем известных слов из великого и могучего русского языка, вскрыли крышу контейнера, вроде консервной банки с килькой в томате. Супротив русского топора ни гарсоны в 1812 не устояли, ни бюргеры в 1942 в брянских лесах, а уж контейнеры и подавно. Не из танковой же брони, в самом деле, их отливать.

Сереге уже в третий или в четвертый раз прокручивают во сне «кино», в котором верхушка черепа соскакивает с головы «терпилы», как крышка с чайника. Однако пропущенный стакан водки не дает ему чувствовать остроту момента, как это было в реалии. Рудольф курит в кабинете. Тупо, упершись взглядом в развернутый на первой странице «Крокодил», капитан думает о своем:«До пенсии дойду — и в монастырь. Они, люди-то, отчего в монастырь уходят? Оттого что жизнь проживут и только в конце понимают, что пустое это все – вся жизнь. Живут, детей рожают, суетятся, деньги копят. Стремятся куда-то, кто жизнью и здоровьем рискует, для достижения какой-то одной им известной цели, кто ближним своим и дальним подляны строит ради той же цели. А потом выясняется, что все в пустую, что вся жизнь плевок – тьфу и улетела, Ногой только растереть остается, настолько всё ни к чему...

Нет в ней никакого смысла, в жизни этой. Какие только блестящие умы не пытались дорыться до этого исконного смысла – смысла жизни. Не дорылись. Трудно дорыться до того, что в принципе не существует. Да и не трудно даже – просто невозможно. Это надо!? До майора дослужиться не могу. Тьфу…!».

Дежурный по отделению - высокий, худой как жердь, капитан Юра Кошелев клюет носом, сидя за пультом – тащит суточное дежурство.

« Первий, первий – я фытарой! Пирхажу пирьём! Первий, первий – я фытарой! Пирхажу пирьём!», — раздается громко из носимой радиостанции, висящей на спинке стула за спиной капитана Юры.

Юра вздрагивает и плюется, стягивая радиостанцию со спинки стула:«Ну? Я первый».«Товарищ капитан, слющай, я тибе с кантэнирной плащадки званю, тут на адын кантэнир есть адын свинчовый блёмба, а другой нет, на фытарой кантэнир нет ни адын свинчовый блёмба, — выдает носимая радиостанция «чистым» русским языком с азербайджанским акцентом, — Груз важный, балшой–каленчитыи валы на искаватар. Давай суда пирхади, пратакола смотра писать будем».

Капитан устало растирает лицо и уши обеими ладонями, чтобы, хотя чуть прийти в себя. Кровь приливает к голове, Юра начинает себя чувствовать бодрее и быстрее шевелит мозгами: «Лучше, действительно, пойти и написать самому протокол осмотра, чем поутру разбираться в каракулях постового милиционера Мамеда Панахлы оглы. Какой хрен его к нам из Азербайджана занес? Говорить он через пень колоду научился, а вот с писаниной беда. Пойми потом из его протокола осмотра почему «адын свинчовый блёмба на кантэнир биль, а другой свинчовый блёмба савсэм где-то не биль…».

Дежурный одевает овчинный постовой полушубок, как и тот на котором в камере дрыхнет Серега, берет фонарь и выйдя в коридор отстегивает стальной засов на входной двери :«Рудольф, ты за главного, закройся, я ушел на контейнерную площадку. Мамед нарушенные контейнеры обнаружил, с коленвалами к экскаватору. Служака хренов - Панахлы его оглы».

Юра толкает входную дверь и предбанник наполняется холодным ветром, щедро сдобренным мелкими снежинками. Капитан зябко передергивает плечами и выходит навстречу метели тащить свою нелегкую службу, бормоча сквозь зубы:«Наша служба и опасна и трудна…Адын свинчовый блёмба! Мля!».

Глава 3 И никто сегодня не умрёт.

Сергей с Рудольфом сегодня копошатся по делам скорбным. Работа эта сродни работе палача, только векторы деятельности в противоположные стороны направлены – ровно на сто восемьдесят градусов.

Палач берет единое целое и делит на составные части. А здесь люди в обратном направлении трудятся. Усиленно собирают отдельные части, дабы объединить их в одно целое.

Ну, «объединить в одно целое», это я, конечно, лишка хватил, слишком уж громко сказано. Ни Рудольф, ни Сергей таки не волшебники, не джины из «Тысячи и одной ночи» и, даже, не просто патологоанатомы. Объединить составные части в одно целое им не под силу. Тут уже не до жиру. Скажем так – объединить не в одно целое, а хотя бы в кучку.

Палач, он, конечно, тоже потом все эти отдельные части в корзину скидывает. Сергей собирает все, что они находят, на землю в кучку, поскольку корзины у них, как раз и никакой нет. Но руки и у палача, и у Сереги одинаково по локоть…

Серега ходит, собирает и думает — куда же они все собранное складывать будут? Носилки, понятное дело, никто, ни при каких условиях не выделит, поскольку все, что собрано, до жути в крови и слизи. Настолько в крови и слизи, что потом народ живой от этих носилок будет, как чёрт от ладана шарахаться. Пакеты для трупов, как в американском кино, так в кино и пребывают. Тут вам не там – не Америка, однако!

Когда прибыли к месту происшествия, напарники до соплей разругались. До Рудольфовых соплей. Ничего удивительного. Когда Сергей увидел, что предстоит собрать, в смысле кого предстоит собрать, сразу сказал, что делать этого голыми руками не будет. Не будет, пока Рудольф Иванович не выдаст ему, хотя бы, резиновые перчатки.

Хотя, по-хорошему, в этом море крови и слизи, перчаток резиновых маловато будет. Тут АЗК или гидрокостюм водолазный лишним не будет. Рудольф Иванович, в ответ на наглое заявление Сергея, так разволновался, что заикаться и шипеть в разговоре начал, аки змей, да слюнями брызгать.

Ясное дело, Сергей лейтенант, а Рудольф — капитан. А лейтенант не должен на капитана залу… В смысле, лейтенант должен выполнять команды капитана и не за… Слушать надо, что капитан лейтенанту приказывает и исполнять беспрекословно!

Серега думал, что Рудольфа кондратий хватит от негодования. Оно и понятно, Рудольф, сколько лет этим занимается, и ни у кого, ни перчаток, ни АЗК, ни гидрокостюмов не требует. А Сергей второй раз попал на мясорубку и уже кочевряжится – подать мне перчатки, да нет, не перчатки, подать мне гидрокостюм!

Высказал, Рудольф все, что о Сергее думает, пообещал догнать и выдать в довесок к гидрокостюму еще ласты и акваланг… и успокоился. Оно ведь, действительно, Сергей, по сути, прав. Оба в форме, соберут они это все непотребство и на кого похожи будут?

А похожи будут на двух маньяков в милицейской форме, которые только что бензопилой «Дружба» расчленили свою очередную жертву! Гражданам, кои будут иметь счастье наблюдать их со стороны, в таком виде, ни о чём другом подумать, просто фантазии не хватит.

С прошлого раза в феврале, Сергей до сегодняшнего дня с Рудольфом не пересекался по делам скорбным. Как то все выходило, что Сергей всё другие задания выполнял, когда были происшествия с гибелью людей. Один раз, правда, выехал на умершего бомжа в электричке, в начале мая. Но там всё благопристойно было. Ни тебе лопнувшего черепа, ни переломов, ни отрывов конечностей, ни прочих телесных повреждений.

Просто человек без определенного места жительства, передвигаясь в своих странствиях по стране, сел в электропоезд на станции Георгиу-Деж и передвигался в сторону города Воронежа. Передвигался себе не спеша, а потом в дрёме, или во сне тихо умер.

Факт смерти данного гражданина кто-то из пассажиров зафиксировал у остановочной площадки «600 км», да и то, только по причине падения организма с сидения, при торможении электропоезда. Остановочная площадка в зоне обслуживания Линейного отделения ЮВ УВДТ на станции Придача и пришлось на труп отправляться сотрудникам Линейного отделения на Придаче.

И оказался данный, почивший в Бозе, гражданин старым знакомцем Рудольфа, да и не только Рудольфа. Рассмотрев организм гражданина без определенного места жительства, капитан тяжко вздохнул и произнес:

« Ну, вот и Палыч угомонился. Упокой, Господи, его душу!», -

и, сняв фуражку, три раза мелко перекрестился правой рукой.

Серега тоже на всякий случай трижды перекрестился. Оказалось, что Палыч давний знакомец всего Линейного отделения милиции на станции Придача.

Бомжевал Палыч уже более десяти лет. Никто толком не знал, какие жизненные коллизии привели его к одиночеству и бездомности. Известно было только, что воевал в Великую отечественную войну и даже имел награды. Причем награды у него были при себе, и даже документы имелись, подтверждающие принадлежность наград Палычу.

Лет пять назад постовые милиционеры сняли Палыча с пригородного поезда и, доставив в отделение за бродяжничество, закрыли в камере, перед отправкой в спецприемник. Как уж случилось, один Бог ведает, что у одного из постовых при задержании слетели с руки часы. Слетели, легонько бацнулись на рельс и остановились. Вины Палыча в этом происшествии не было, но он, услышав, что постовой милиционер посетовал на поломку, предложил отремонтировать.

И отремонтировал. Только пришлось для этого вытащить Палыча из темной камеры в кабинет к операм, где света имелось в достатке. Инструмент часового мастера Палыч имел при себе. Инструмент, да боевые награды это все, что при нем было. Поскольку часов по тем временам, сломанных у сотрудников отделения нашлось еще малую толику, в спецприемник его сразу не отправили. Придержали при отделении.

Починил Палыч часы одному, починил другому. По ходу пьесы выяснилось, что руки у него золотые не только по части часов. Пошли в ход сломанные транзисторные радиоприемники, магнитофоны, а там и телевизоры, пылесосы, шагомеры, спидометры, карбюраторы, холодильники, светильники и прочая техника без каких либо ограничений.

Задержался Палыч в отделении на полмесяца в режиме вольного поселения – накопилось у милицейского народа немало всяких сломанных и требующих ремонта бытовых устройств.

Пока Палыч занимался ремонтом, его в отделении поставили на довольствие. Кормить Палыча от пуза было дешевле, чем ремонтироваться в мастерской. Порой даже и наливали, за умение и смекалку. Он вытягивал из небытия к жизни устройства, на которые хозяева уже махнули рукой, но выбросить их рука еще не поднималась.

Все эти две недели Палыч мог бы свободно скрыться, да еще умыкнуть что-либо из отделения по мелочи. Но… Не сподобился. Совесть у человека присутствовала. Через пятнадцать дней поломанные вещи у сотрудников отделения иссякли. Палыча таки отправили в спецприемник, нагрузив ему в дорогу харчей с запасом. Да и в спецприемнике отрекомендовали по высшему разряду.

И повелось так, что, когда по осени налетали дожди, и начинало примораживать, в отделении появлялся Палыч. Без всяких задержаний, по собственному почину. Причем было абсолютно неважно, в каких кошмарных далях Советского Союза бродил Палыч в течение года. По осени он, как перелетная птица, ведомая инстинктом на юг, летел в ЛОВД на станции Придача.

Сначала Палыча отправляли в общественную баню, кормили и сутки отсыпали на овчинном полушубке. Потом он поселялся в камере, если она была не занята жуликами. Если камера была занята, её экстренно освобождали, расселяя временное население с использованием других возможностей.

А Палыч принимался за ремонт, успевших поломаться за год бытовых приборов. И трудился вплоть до полного искоренения всяческих поломок, причем не только над вещичками сотрудников отделения, но и их родственников, их друзей, а также друзей их друзей…

Закончив с ремонтом Палыч, снова отбывал в спецприемник. И длилась эта традиция, уже пять лет. Довольны были все, и Палыч больше всех. И вот Палыч угомонился.

Новость, принесенная Рудольфом, огорчила все отделение. После службы помянули раба божьего Палыча, не чокаясь, всем личным составом, за исключением дежурной смены.

Было это в мае. Сегодня уже пятнадцатое июля и Сереге, среди полыхающей летней жары, «повезло» выехать в паре с Рудольфом на происшествие со смертельным исходом.

Успокоился Рудольф, перестал заикаться. Перестал шипеть и брызгать слюной. Подумал тридцать секунд и, молча, открыв дипломат, передал Сергею хозяйственные перчатки толстой резины, длиной почти до локтей, сказав при этом: «Перчатки мои личные – у жены умыкнул. Головой отвечаешь! Отмывать будешь сам, чтобы не пахли и блестели, как у кота!».

В таких перчатках домохозяйки и домработницы в приличных домах, по хозяйству хлопочут, а матросы на океанских лайнерах и прочих, не менее чистых пароходах, палубы драят.

И тут Серега понял, что попал! Попал впросак, по полной программе. Сам напросился! И придется ему, в силу наличия у него защитных резиновых перчаток, выполнять всю грязную работу по сбору составных частей организма, пострадавшего в результате контакта оного с локомотивом товарного поезда.

Ну и ладно. Лейтенант не обижается на Рудольфа. При работе с такими объектами дознания, при таком стаже – нервы у капитана, должно быть, ни в …, ни в Красную армию. Ни к черту нервы! Вообще Серега считает, что трудности укрепляют молодежь. А значит, и эта очередная трудность, несомненно, пойдет ему на пользу.

Рудольф в силу специфики профессии, слегка циник, а может и не слегка. По уровню цинизма, предположительно, где-то рядом с кладбищенским сторожем. Когда по роду работы приходится сталкиваться с неодушевленными организмами, ставшими таковыми в результате происшествий, да не просто неодушевленными, а и расчлененными, зачастую, волей неволей становишься нервным циником.

Сегодня Рудольф с Сергеем собирают организм пожилой, пока неизвестной женщины, лет, навскидку, пятидесяти пяти. Хотя, трудно определить возраст навскидку, опираясь исключительно, на анализ, увиденных на месте происшествия частей тела.

На шпалах, уложенных параллельно между рельсами железнодорожного пути, с целью имитации пешеходного перехода, валяются продукты. Здесь и рассыпавшиеся из авоськи картофелины, пучок редиски, пара пучков зеленого лука, искореженная банка кильки в томате, одиночные карамельки и макаронины из разорванного пакета. На шпалах повсюду мелкие красные брызги. Вот только не понятно брызги эти кровавые или от томата из искореженной банки с кильками.

Шла женщина с рынка, через железнодорожные пути, с покупками и о чем-то задумалась. Так задумалась, что не обратила внимания на мчащийся на неё, громыхающий и лязгающий колесами о стальные рельсы товарный состав.

Рудольф расхаживает по месту происшествия с бухгалтерской картонной папкой с тесемочками в качестве завязок. На папку уложен, прижимаемый большим пальцем левой руки, лист бумаги. В правой руке шариковая ручка. Капитан пишет протокол осмотра: дата, время, город, координаты места происшествия относительно окружающей географии, местоположение частей организма относительно рельсового пути, их описание…

Осмотрев, какую либо из частей организма, Рудольф отдает Сергею команду. Лейтенант руками в защитных толстых перчатках волочит части организма в одно место, ближе к переходу, и пытается расположить их в куче максимально компактно, укладывая поближе к куче, растянувшийся на несколько метров кишечник.

Сереге неприятно всё это, но он старается терпеть, памятуя свой первый опыт с чужим лопнувшим черепом, и не падает духом. Но по мере того, как куча всё более и более разрастается, лейтенант прямо таки физически ощущает, как растет внутри его чувствительного организма, нехороший росток нервного цинизма. Хорошо бы, конечно, нервы успокоить слегка чем-нибудь, но… Рудольф Иванович не одобряет подобные вещи на рабочем месте.

Впоследствии необходимо будет все собранное перенести к автомобилю, который возможно им удастся заполучить в свое распоряжение. Вторая половина дня, время ориентировочно часа четыре пополудни. Довольно жарко. Прошло часа два, или три с момента происшествия и над частями организма летают мухи и уже ощутимо разливается в стороны от кучи запах тлена.

Вроде собрано всё и почти в единое целое. Лейтенант, сбросив с рук окровавленные резиновые перчатки, вытирает руки найденным в кустах лоскутом цветастой тряпки. Вытирать перчатки еще не время. Носовым платком вытирает пот, заливающий лицо. Форменная рубашка, в области воротника, на груди, на и спине пропиталась потом. Галстук давно уже обретается в кармане форменных брюк.

Сергей недоуменно оглядывается на капитана. Рудольф упорно продолжает прогуливаться по окрестностям, с не ведомой лейтенанту целью, делая пометки в протоколе осмотра места происшествия. Серега плюет под ноги с досады и, отойдя метров пятнадцать от перехода к лесопосадке, усаживается на пенёк в тени деревьев.

По железнодорожному переходу то и дело снуют граждане, следующие по своим делам. Кто-то от рынка на улице Менделеева, через железную дорогу, к району, именуемому, по старинке, поселок Алексеевка. Кто-то в обратную сторону.

Район этот в стародавние времена именовался поселком Алексеевка, когда еще не был в городской черте. Прошло время, поселок включили в городскую черту, но для жителей Алексеевки ничего не изменилось. Нет тут ни магазина, ни кинотеатра, ни метро, ни автобусов, ни трамваев, ни виадуков над железнодорожными путями. Чтобы попасть на общественный транспорт, надо перейти через железную дорогу по «переходу» из шпал, пропитанных креозотом, и идти метров пятьсот до улицы Менделеева.

И вот только там появляются первые проблески городской цивилизации в виде трамвайных путей и асфальтированных улиц. Как была Алексеевка деревней испокон веков, так деревней и осталась, несмотря на включение в городскую черту города Воронежа. А народ привык — так и продолжает именовать бывший поселок Алексеевка, просто Алексеевкой.

Иные из прохожих подходят поближе к куче останков и любопытствуют, но это в основном мужчины. У мужчин нервы покрепче. А проходящие женщины, поняв, в чем дело, резко отворачиваются от кучи сложенных частей организма, прибавляют скорости, стараясь быстрее убежать от набирающего силу трупного запаха. Жара, будь она неладна.

К куче подходит капитан и начинает глядя на нее недоумённо почесывать лоб шариковой ручкой, усиленно почесывать, будто стимулируя собственную мыслительную деятельность. Сергей поднимается с пенька и подходит ближе с вопросительным выражением на потном лице. Рудольф, продолжая сверлить свой мозг кончиком ручки между бровями, задумчиво спрашивает лейтенанта: «Молодой, что видишь? — и потом приказным тоном, — Вслух! Перечисляй всё, что видишь!».

Сергей понимая, что в процессе что-то срастается не так, как это необходимо , начинает послушно перечислять …

Отдельно лежащая голова. Две руки, с соединяющей их в одно целое верхней частью грудины. Брюшная полость с тазом и, вывалившимся наружу кишечником. Две ноги, каждая сама по себе, с сахарно белыми торцами срубленных бедренных костей. Нижняя часть грудины отдельно. Желудок. Простенькие истоптанные женские туфли. Женская соломенная шляпка. Хозяйственная сумка. Авоська, с не рассыпавшимися остатками продуктов. Документов в сумке не обнаружилось. Вот и всё.

Рудольф, слушая перечисляемые Сергеем наименования, открыживает точками пункты в протоколе осмотра происшествия и, чуть погодя, в конце списка говорит: «Теперь скажи мне, Серега, чего ты не видишь. Вернее, чего здесь нет, хотя оно, должно быть?», — и упирает конец ручки в собственный нос.

Серега с мольбой на лице, в который раз вытирая лицо носовым платком:

«Ну, Рудольф Иванович, дружище! Ну, всё мы уже нашли! Всё! Пора грузиться и уматывать. А то мы этим смертельным духом всю округу в радиусе пяти километров отравим, и сами себе неделю вонять будем, даже при условии тщательной помывки и дозы для успокоения нервов. Я же детский инспектор — я с детьми работать должен, а не с трупами. Меня жена домой не пустит с таким амбре!».

Капитан, продолжая усиленно массировать собственный нос ручкой, задумчиво произносит: «Трудности укрепляют молодежь!». Затем разворачивается и молча, уходит в сторону кустов у лесопосадки. Через пятнадцать минут он с видом победителя появляется у кучи снова. Рубашка его облеплены каким-то растительным пухом, брюки в репьях. Руки расцарапаны не то ветвями, не то колючками.

В правой руке, вытянув ее перед собой, капитан несет нечто красного цвета, довольно увесистое, слегка прикрытое обрывком газеты за который голыми пальцами он, с риском уронить, держится. Принесенный предмет, вернее принесенную часть, капитан аккуратно укладывает сверху на кучу останков: «Печень! Она всегда улетает при разрыве брюшной полости. Нашлась! Причем с циррозом! Учись, пока я жив». Серега вытаращивает глаза.

— Откуда?

— В куст шиповника залетела. Весь угваздался, пока вытащил.

— Да я про цирроз!

— Когда ты посмотришь столько сортов чужой печени, сколько их в своей жизни видел я, тогда и ты разбираться будешь. Я понятых пойду, поищу. Потом минут на пятнадцать по делу в одно место. Ты сиди здесь, да смотри, чтобы собаки чего не утащили, особенно голову, желудок и печень – они легкие.

Капитан деловито, в раскачку, словно моряк, направится к двум местным мужикам, лениво бредущим к железнодорожному переходу со стороны улицы Менделеева.

Минут десять Рудольф водил мужиков по месту происшествия. Показывал им схему из протокола осмотра, что-то рассказывал, потом подвел к куче, в которую были сложены части организма и по пунктам из протокола осмотра места происшествия показал всё в натуре.

Мужики кряхтели, мялись, крестились. Зажимали ладонями рты и носы. Старались глубоко не вдыхать, исходящий от кучи с останками, неприятный запах. Несколько раз порывались уйти, но Рудольф, вцепившись, как краб клешнями, уйти им не дал. Получив на протокол осмотра подписи от понятых, капитан махнул Сергею рукой и удалился за лесопосадку в сторону Алексеевки.

Сергей, оглядев округу, обозначил себе в мозгу, что собак никаких не видно. Он представил, какой будет конфуз, если, паче чаяния, какой-нибудь пес умыкнет из кучи голову или печень организма. Убедившись в отсутствии опасности, лейтенант отошел метров на пятнадцать к посадке. Дышать здесь было легче. Присел на корточки, закурил и стал зорко обшаривать округу глазами, выискивая наличие возможных опасностей для охраняемого имуще… организма.

Появился капитан минут через двадцать, сопровождаемый жестяным грохотом корыта, которое он волочил за собой. Бросил корыто около Сергея, поставил дипломат на землю и, сняв фуражку, принялся вытирать платком потное лицо: « Ну, вот, старушка знакомая, с Алексеевки, заимообразно, так сказать… Давай уложим всё и к дороге, а там я машинку тормозну и в морг. Корытце потом надо будет отмыть и вернуть. Ну, назад вместе потом, на твоем мотоцикле привезем».

Корыто было из оцинкованного железа, размером примерно сто пятьдесят на семьдесят, если считать в сантиметрах. Серега таких огромных корыт раньше и не видел. Поди периода Первой мировой войны, из армейской прачечной, для стирки солдатских обмоток и кальсон. Но для их целей подходило куда как в самый раз. Организм должен был по любому уложиться в имеющийся объем данной тары.

Сергей подозрительно смотрел на Рудольфа, на то, как он рассказывает про свою знакомую старушку, отводя при этом глаза куда-то в сторону. Затем лейтенант хмыкнул многозначительно и, состроив серьезную мину лица произнес: « Рудольф Иванович, ты хочешь сказать, что какая-то твоя знакомая бабуля, в трезвой памяти и здравом рассудке, дала тебе заимообразно корыто, в котором она стирает белье? И не просто дала, а дала для того, чтобы ты в это корыто загрузил окровавленные останки мертвого организма? Рудольф Иванович, тебе не стыдно? Ты спёр корыто без спроса в чьем-то дворе, а мне морочишь голову. А ещё товарищ капитан! И в будущем даже товарищ майор… возможно!», — произнес Серега Рудольфу с укором и долей сомнения в голосе. И, почувствовав, как росток нервного цинизма пустил еще один корешок в его душе, затем выпустил два свежих наглых циничных листочка и нагло продолжил: «Стыдно, Рудольф Иванович… сказал бы мне, я бы сам спёр».

Наполнили корыто они довольно быстро. А вот с переносом пришлось помаяться. Женщина, упокой, Господи, её душу, судя по телосложению, была явно не балериной. Пару раз, спотыкаясь на кочках под тяжестью корыта, они чуть не вывалили содержимое себе на ноги. Но, Бог миловал. В итоге донесли свой скорбный груз до автодороги без ущерба. Донесли и поставили корыто за кустиком, дабы с дороги не особо видно было. Припрятали.

Рудольф открыл свой бездонный, словно ящик Пандоры, дипломат и вытащил из него белую ГАИшную портупею с белой пустой кобурой. Следом за портупеей появился пластмассовый черно-белый ГАИшный жезл. Капитан навьючил на себя белоснежную сбрую, поставил дипломат рядом с корытом и отправился на проезжую часть дороги.

Сереге было видно от корыта, как минут через десять, разгуливавший по осевой линии капитан тормознул бортовой ГАЗончик. Потребовал у водителя документы на машину и водительское удостоверение. Минуты три глубокомысленно изучал документы, уперев жезл себе в подбородок.

Затем подошел к кабине и, выдернув ключ из замка зажигания, засунул вместе с документами себе в карман. Видимо, с целью недопущения возможного дезертирства водителя вместе с автомобилем, в недалекой перспективе. Залез на заднее колесо, глянул в кузов и велел водителю открыть борт.

Водитель, разобравшись, что предстоит везти, было взбунтовался. Но Рудольф Иванович бунт пресек быстро и эффективно, попутно посоветовав водителю не «бздеть». Рекомендовал, в приказном порядке, ехать медленно и аккуратно, во избежание перевертывания корыта и растекания сопутствующих жидкостей по кузову.

До морга добрались не спеша, ввиду того, что водила, таки сильно проникся ситуацией, под впечатлением увиденного груза. А вот с пустым корытом до отделения докатили мигом, так, что Сереге, ехавшему в кузове, с трудом удавалось контролировать, мечущуюся от борта к борту оцинкованную тару.

Корыто Рудольф отмывал перед Линейным отделением из шланга собственноручно. Не доверил Сереге, засомневавшись в его скрупулезности. Промыл несколько раз. Причем, каждый раз, предварительно посыпал неведомо откуда взятой, хлоркой и, прополоскав струей, производил контрольное обнюхивание. Угомонился только после пятого подхода. Так же пристально, на нюх, контролировал отмытые Сергеем перчатки и два раза заворачивал его на повторную мойку.

К угловой избушке, от которой Рудольф умыкнул корыто, они подкатили уже в сумерках. За рулем желтого милицейского Урала сидел Серега. Рудольф сосредоточенно давил ягодицами заднее сидение. К коляске мотоцикла веревкой было привязано отмытое, продезинфицированное и высушенное корыто.

Урал был старенький. Он уже почти умер, года два или три, выстояв без движения, под навесом на территории линейного отделения. Реанимировал его Серега, для своих поездок на железку по линии борьбы с детским безнадзорным бродяжничеством. Собственно, реанимировал не сам, а с использованием формы, милицейского удостоверения и силы милицейской воли, для внушения неким гражданским лицам желания вернуть к жизни сей аппарат канареечного цвета.

Глушитель был более похож на дуршлаг, нежели на мотоциклетный глушитель. А по сему реанимации глушитель не поддался, несмотря на все усилия Сереги и неких гражданских лиц. Обычно Серега, приезжая домой на обед, слышал от жены:

— «Привет, лягушонка в коробчонке! Я, как услышала грохот мотоцикла, успела обед разогреть».

Рёв мотоциклетного двигателя слышно было километра за три. Танковые двигатели просто нервно курят в сторонке.

Когда Рудольф с Сергеем подъехали к нужной избушке, разрывая вечернюю тишину грохотом двигателя, у калитки стояла бабуля. Согбенная, сухонькая старушка, лет семидесяти пяти – восьмидесяти, с выцветшими, усталыми глазами.

Капитан слез с заднего сидения мотоцикла, отвязал корыто от мотоциклетной коляски и потащил корыто в сторону хозяйки: «Здравствуйте, хозяюшка! Мы тут, намедни, жуликов отловили. Хотели они умыкнуть, значит, ваше корытце. Ну, вот и возвращаем, в целости и сохранности. Я повешу, оно у вас, вроде, вон на том гвоздике у стены висело».

«На том, на том, Рудольф Иванович! Не пахнет?», - улыбнулась старушка и наклонилась к, проходившему в калитку покрасневшему, Рудольфу. Затем она недвусмысленно повела носом в сторону корыта и продолжила: «Да вы не тушуйтесь, мы тут все про вас знаем. И про корыто знаем. Часто вы его берете, и не первый год. И для чего берете, знаем. Я уж, в нем не стираю. Сил нет, корыто ворочать. Отмываете вы его хорошо, чисто. Я всякий раз проверяю – принюхиваюсь. Да и не боюсь я крови. В войну в этом корыте кровавых гимнастерок, да бинтов гнойных столько перестирано.

У нас санитарный батальон рядом стоял. Вот мы и помогали воинам постирушками. Мы же здесь были, на левом берегу, в прифронтовой зоне. Не эвакуировались сразу. К санитарному батальону прачками пристроились. А потом уж и эвакуироваться ни к чему было — немцев от Воронежа на запад погнали».

Уже изрядно стемнело, когда Серега отвез Рудольфа домой в Юго-западный район и завернулся к себе до дому, на улицу Менделеева, супротив Алексеевки, где с женой снимал комнатушку. По-хорошему надо было мотоцикл отогнать в отделение, а самому пешочком идти домой.

Тут ходу-то двадцать минут не спехом. Но заленился, не хотелось по темноте маршировать пешком. Промчался по району, грохотом мотоциклетного двигателя, тревожа уже улегшихся на ночь обывателей. Мотоцикл бросил во дворе, как обычно ранее, до утра.

Спал Сергей спокойно. Не снились ему в эту ночь, ни лопающиеся черепа, ни сахарно белые обрубки бедренных костей, ни кишки, размотанные на десяток метров по земле, ни мелкие кровавые брызги на рассыпанных по шпалам карамельках и макаронинах.

Только под самое утро Сереги приснилась та самая старушка с Алексеевки. Она, согнувшись над корытом, стояла на земле на коленях. Стояла и жамкала руками, в грязно розовой воде, среди мыльной пены, серые солдатские кальсоны, в бурых кровавых пятнах с пулевыми пробоинами, и охапку красно-желтых гнойных бинтов.

А над её головой, с занятого немцами правого берега реки Воронеж, в сторону левого берега жужжали, гудели, свистели, пролетающие пули и снаряды. С неба с ревом пикировали прямо на старухино корыто огромные черные кресты юнкерсов с белыми мелкими крестами на крыльях. Кусты разрывов с грохотом взмётывались где-то за спиной бабульки, сотрясая землю под её коленями…

Утром Сергей, позавтракав, расцеловал жену и, прихватив в руку фуражку и полевую сумку, вышел на улицу. Мотоцикл стоял прямо перед входом в подъезд. Стоял он как-то грустно, даже понуро. В голубом небе светило солнышко, плыли белые облака, вокруг все зеленело и радовалось лету. Грустно было только мотоциклу канареечного цвета. Немудрено — все три мотоциклетных колеса были проколоты и спущены.

Серега чертыхнулся и сплюнул. Не все обыватели спали спокойно этой ночью. О чем-то думая, он сунул снятую с головы фуражку, слева под мышку и вытащил из кармана пачку красной Примы. Не спеша прикурил от спички.

Глубоко затянулся едким табачным дымом. Выдохнул, снова затянулся от сигареты. Успокаиваясь, чему-то слабо улыбнулся. Нагнулся, сбил пальцем невидимую пылинку с начищенного до блеска сапога, ладонью провел по наглаженным женою бриджам. Трудности укрепляют молодежь.

Выпрямился, ободряюще хлопнул ладонью по желтому бензобаку с синей полосой и подмигнул левым глазом своему солнечному мотоциклу. И тебя подлечим! Всё будет хорошо!

Перекинул через голову ремень полевой сумки и бодро зашагал в сторону железной дороги, радуясь синему небу и солнцу над головой. Сегодня будет замечательный денёк! И никто сегодня не умрёт!

Глава 4 Идеологическая диверсия.

Станция Жердевка Юго-Восточной железной дороги. Год 1985. Разгар победившего развитого социализма в Советском Союзе. Все на этой станции кипит и движется, словно в жерле вулкана. По перрону днем туда и обратно снуёт компания из семи цыганок пересаживающихся с электропоезда Воронеж-Жердевка, на электропоезд Жердевка – Воронеж.

Такая у них работа — колесить по стране. Колесить кучкой цыганских бабцов в необъятных цветастых юбках, под которыми можно спрятать пару, а то и тройку цыганских баронов, в кофтах и платках самых невообразимых расцветок.

Колесить, бродить, брать за ладошку зазевавшихся лопухов из пассажиров, предсказывая им радостную, или горькую судьбину, интригуя мужчин восклицаниями: «Эй, парень, разве не знаешь? У тебя болезнь в мужском греховном теле! — а женщин высказываниями, — Сохнет по тебе король червонный милая, а ты его и не видишь, счастье свое упускаешь!».

Интригуя, водя смуглым пальчиком по линиям на ладонях, убеждая снять с себя все золотишко, висящее на организме искателя цыганского счастья, присовокупить к нему содержимое портмоне и кошельков и…

И, передав всё, тяжким трудом нажитое, в руки смуглых сибилл и пифий, шагать в обратную сторону ровно триста шагов, в ожидании счастья, которое вот-вот обрушится на легковерного лопуха со всей своей неимоверно страшной силой.

Волшебная сила гипнотического цыганского искусства! Трах-Тиби-Дох, как говорил когда то Великому и Мудрому пионеру Вольке, джин из волшебной лампы Гасан Абдурахман ибн Хаттаб! В общем, не станция Жердевка, а насквозь сплошной, наглый абдурахман! И куда только смотрит милиция!?

Идет лопух обманутый, обобранный, солнцем палимый, ровно отсчитывая свои предсказанные триста шагов. А как щелкнет у него в головушке цифра триста – мозг снова включается и человек начинает напряженно думать. Чего это он, или она, сняв с ушей золотые сережки, с шеи бусы, цепочки и кулоны и, выпростав пальчик из обручального кольца, марширует в неведомую даль, хотя ранее намеревался двигаться совершенно другом направлении.

А когда понимает, что дело-то тут не очень чисто, а то и вовсе, напрочь грязно, устремляются в душевно встрепанном состоянии в Линейное отделение милиции Юго-Восточного Управления внутренних дел на транспорте на станции Жердевка.

И встречает лопуха в этом самом линейном отделении оперуполномоченный уголовного розыска, старший лейтенант милиции Цыганков Александр Григорьевич, в простонародье и среди коллег по профессии — просто Цыган.

Созвучность фамилии оперуполномоченного УР Цыганкова с национальной принадлежностью татей, обчистивших, обратившегося в отделение потерпевшего гражданина, сразу вызывает подозрение у заявителей.

Кроме фамилии этому весьма существенно способствует смуглая мордашка старшего лейтенанта с бравыми цыганскими усищами. А не этот ли оперуполномоченный уголовного розыска, да еще и старший лейтенант милиции Цыганков верховодит на станции Жердевка организованной цыганской мафией, обчищающей уши, шеи, пальцы, портмоне и кошельки законопослушных граждан, имевших несчастье передвигаться по станции Жердевка.

А если и не верховодит, то возможно, не очень пристально, прямо скажем, очень даже сквозь пальцы, индифферентно наблюдает за разгулом цыганской преступности на вверенной ему территории станции и прилежащих к ней железнодорожных путях.

Оперуполномоченный уголовного розыска старший лейтенант Цыганков А.Г., со вздохом, понимая всю бесперспективность затеи, берет очередную жертву цыганского коварства под руку, и они вместе направляются на перрон на поиски злоумышленников…

***

Серега, открыл дверь купе и, прихватив правой руку сумку с пожитками, двинулся по вагонному коридору в сторону тамбура. Стоянка поезда на станции Жердевка всего три минуты. Одарив проводницу вежливым большим спасибо, Серега с интересом бросил взгляд через перрон в сторону станционного поселка.

Бестолковая толчея деревянных одноэтажных домиков, в зелени окружающих деревьев, легкий запах скошенной травы и навоза в порыве ветра, голубое небо, июльское солнышко… Хорошо в деревне летом! Замечательно! Еще бы кружку парного молока. Всё как в детстве. Словно в гостях у бабушки Марии Филипповны, на станции Белоярский, Западно-Сибирской железной дороги, у речки Черемшанки, близ города Барнаул.

Серега старший лейтенант милиции, оперуполномоченный ОБППГ (отдел борьбы с преступным посягательством на грузы) прибыл в Жердевку в командировку из Воронежа. Задачу начальство поставило простую: сменив коллегу, старлея Семенова Саню, целый месяц чахнувшего в этом райском уголке, принять команду над группой из пяти местных сержантов милиции.

Силами группы в течение месяца, еженощно обеспечивать неприкосновенность грузов, следующих железнодорожным транспортом на отрезке от станции Жердевка до станции Поворино Юго-Восточной железной дороги и в обратном направлении. А буде, кто и прикоснется к сим грузам – пресечь, поймать, заковать в браслеты и бросить в зиндан.

А вот и Саня Семенов. Крутится невдалеке на перроне, видимо вышел Серегу встретить. Большой парняга ростом сто восемьдесят пять, весом сто сорок, в бежевой рубашке на выпуск, с короткими рукавами и ментовских брюках цвета маренго, с тонким вертикальным, красным кантом. Рубаха на выпуск, чтобы цивильной публике по глазам не бить поясной кобурой с макаровым. На Сереге тоже рубаха на выпуск, серая льняная и под ней кобура на поясе.

Чуть в стороне, недалеко от Семенова разгораются нешуточные страсти. Смуглый молодой мужчина лет тридцати, черноусый, цыганской внешности, в форме старшего лейтенант милиции, в паре с полным гражданским мужчиной — в окружении компании цыганок в цветастых юбках. Пытаются разобраться с каким-то вопросом. Вопросы возникающие с цыганами всегда одни и те же – обманули, обокрали, загипнотизировали.

В воздухе стоит гомон, словно на Бухарском базаре, развеваются цветастые юбки и платки, истошно орут, демонстративно поднимаемые женщинами чернявые грудные младенцы. Цыганки кружат карусель вокруг сотрудника милиции и, видимо, потерпевшего, которого, скорее всего, обобрали не более получаса назад, нагадав предварительно полные штаны счастья.

Кружатся цыганки, периодически меняясь цветастыми платками и грудными детьми, так быстро, что в круговерти этих одинаково смуглых лиц и пестрых юбок, блузок и платков, одинаковых детишек невозможно определить, кто же из них полчаса назад гадал на счастье несчастному потерпевшему. Вообще непонятно, как они потом разбираются где, чей ребенок, настолько детишки неотличимы друг от друга.

Полный мужчина в растерянности вытирает пот с лысины платком, затем неуверенно показывает указательным пальцем на одну из цыганок с младенцем на руках. Потом отрицательно машет милиционеру руками, сопровождая взмахи объяснениями, которые Серега не слышит, и снова также неуверенно показывает уже на другую женщину.

От вокзального здания к гомонящей стае цыганок, неторопливо подходят трое мужчин цыганской внешности. Один важный, видимо главный, судя по белоснежной рубашке, стильным брюкам и туфлям цвета мороженого крем-брюле. По статям не иначе цыганский барон. Двое других одеты проще – кунаки на подхвате.

Цыганки, ободренные подходом подкрепления, еще быстрее закручивают цветастый калейдоскоп вокруг милиционера. Старший лейтенант что-то сердито объясняет, подошедшим мужчинам и берет указанную потерпевшим цыганку за руку. Барон спокойно молча слушает, а его сопровождающие тоже начинают что-то говорить, жестикулируя при этом, словно итальянцы в фильмах Федерико Феллини.

Барон, выслушав старшего лейтенанта, растягивает губы в улыбку, произносит пару слов для цыганки и кивает ей головой. Цыганка, словно по команде, дергает за шнурок, стягивающий ворот малиновой блузки, двумя руками вываливает наружу полную правую грудь. Затем с яростным лицом, навскидку, целясь соском груди, будто стволом пистолета, прижимает грудь всеми пальцами от ребер к соску.

Тугая струя грудного молока бьет в лицо старшему лейтенанту в глаза, в нос, в губы. Брызги от лица летят на погоны, фуражку, форменную рубашку. Второй залп молочной струи ослепляет потерпевшего гражданина, растекаясь по его потной физиономии.

Цветастый калейдоскоп вместе с каруселью в долю секунды разлетается радужными брызгами в разные стороны, мелькая голыми пятками под длинными юбками. Барон с сопровождающими спокойно разворачиваются и удаляются в сторону вокзального здания…

***

Не прошло и получаса как Сергей и Цыган познакомились. Сразу на перроне подступать к оперу, залитому грудным цыганским молоком, смысла не имело. Можно было ненароком пострадать, попав под горячую руку. А потому Серега оттянул Саню Семенова в сторону от пылающего пламенем гнева, пунцового опера и предложил заняться текущими заботами, дав старшему лейтенанту прийти в себя.

Цыганок, понятно, ловить никто не бросился, поскольку кроме них троих сделать это было некому. Оперуполномоченный Цыган физически не способен был действовать более или менее благоразумно в своем бешеном гневе.

Потерпевший разочарованно плюнул, утерся левой и, безнадежно махнув правой рукой, удалился не солоно хлебавши. Он так и не оставил своего заявления с просьбой разыскать и наказать злоумышленников. А никто и не настаивал. В следующий раз ушами хлопать не будет. Любопытно ему стало, что за болезнь у него в мужском греховном теле образовалась. Дураков учить надо. Этого «болезного», похоже, научили.

Семенов и Серега сочли происшествие не требующим немедленных карательных мер. Да и дело-то было, собственно, не в их компетенции. Не для того они из Воронежа сподобились прибыть в провинцию, чтобы заковывать в браслеты чернявых цыганских девчат и тащить их на цугундер. Да и хватать их дело непростое. Можно сказать весьма щекотливое. С ворами, жуликами и бандитами, однако, несказанно проще будет. Впрочем, как известно всем, бандитизма в Советском Союзе нет…

Для начала надо барона с подручными в браслеты заковать, а уж потом за девчат браться. Да только хватать барона, вроде, как и не за что. На то и барон, чтобы не при делах быть. Его дело на цыганской мове команды отдавать, чтобы девчата таборные ментовские очи залпом из цыганских сисек ослепляли. Это он только одной команду отдал, а если бы они все, да со всей возможной мощью ударили по грудям? Груди-то, какие! Восьмой номер! Ого-го! Молочные реки! Захлебнуться можно!

Семенов Саня передал свои впечатления от месячного пребывания в Жердевке. Основную мысль Семенова можно было выразить тремя словами: «В Багдаде всё спокойно!».Да и не мудрено. Земля слухами полнится. Дескать, шныряет по станциям на перегоне ментовская братия, экипированная фуфайками, треухами и кирзовыми сапогами, словно бомжи, только со стволами на поясе.

Не просто шныряет, а устраивает тихие засады на станциях и полустанках, и просто таки мечтает кого-нибудь пресечь, заковать в браслеты и утрамбовать в узилище. Слухи они ведь загодя по земле растекаются. Еще никто в реалии не появился, не преступил к исполнению тайных планов ментовского начальства, а жуликам уж все известно. Этакое дырявое сито. А сито оно хоть, целое, хоть дырявое, а все протекает.

Жулики они ведь не какие-нибудь умные чукчи. Раз такое тугое дело, засели по домам безвылазно и на железку ни-ни. Ни под каким соусом не желают вылезать на волю, дабы пограбить халявных грузов на железной дороге.

Посидят впустую воронежские опера в засадах совместно с сержантами туземного происхождения, да и плюнут на это бесперспективное дело. Надоест им по ночам на проходящие составы на ходу прыгать, дапо шпалам станционным в мазуте, на пузе под составами ползать…

Короче не сезон ныне для транспортных жуликов, оттого на железной дороге все чин-чинарём – тихо, спокойно, благородно, никакого колыхания и плеска. А как съедут иногородние борцы с транспортной преступностью по домам, то уж тогда, как говорится и делу время.

К наставлениям и впечатлениям Семенов присовокупил ключи от багажного вагона, стоящего в тупике у станции, где Сереге предстояло проживать в течение месяца. Потом сводил в ДЛБ (дом локомотивных бригад), где предстояло раз в неделю менять постельное белье.

Поделился мнением о Цыгане – хороший парень, но очень уж по-цыгански горяч и цыганок поездных на дух не переносит. Это даже, если не учитывать сегодняшнее молочное крещение, ну а если учитывать – то просто жуть! Цыган теперь вроде дракона огнедышащего, готов поедом цыган жрать, в сыром виде.

***

Оперуполномоченный уголовного розыска старший лейтенант милиции Саня Цыган, мечется по кабинету, словно тигр в клетке. Саня весь на нерве. Он, яростно поглядывая вокруг, не обращаясь ни к кому, беседуя, как бы сам с собой, часто повторяет:« Господи, как же хорошо! Хорошо-то как!».

Не прошло и двух часов, как Цыган отмылся от грудного цыганского молока, каким пыталась его попотчевать чернявая молодуха, в цветастом, ярком наряде. Пар негодования все еще раздувает изнутри гордое «Я» старшего лейтенанта, порождая румянец на смуглых щеках и огненные искры негодования в глазах.

Серега с Семеновым вопросительно смотрят на Цыгана:«Что хорошо-то?». Цыган, оглядываясь вокруг, произносит:«Хорошо, что я не цыган! Понимаешь, Серёня, эти черно…, эти смугленькие, если вежливо выражаться, меня своим почитают. Я типа из их кровей, тоже смуглый. А раз так, я вроде, как им должен вкруговую всячески проникаться родством с ними и делать им всяческие уступки.

Обдурят они кого из пассажиров, а я типа должен отвернуться и в другую сторону смотреть. А я с ними не одной крови. Я им не Маугли! Специально у мамы спрашивал, кто мой папа. Мама сказала четко, дескать, не переживай, Саня. Твой папа не цыган! Твой папа лезгин. А лезгин это тебе не хрен собачий и, уж точно, не цыган!».

Серега, удивленно подняв брови, спросил:«Саня, а какого тогда хрена ты у нас Цыганков?».«Мля! И ты туда же! Не знаю я, какого хрена. Я не Маугли! Понятно?», -рассвирепел оперуполномоченный Цыганков. Старлей, сердито, в одну затяжку, выкурил окурок сигареты и, успокоившись, через пяток минут заговорил снова: « Раньше мне они нравились. Жаль, лошади все куда-то подевались. Ты помнишь, как в детстве, лет двадцать пять назад, когда мы еще на взрослых велосипедах под рамой на речку ездили?

Серега опять удивленно поднял глаза: «Помню. Только ты здесь под рамой ездил, а я по Сибири и Дальнему востоку, за тысячи километров отсюда. Цыган отмахнулся рукой, усмехнувшись:«Да это не важно, где. Важно другое. Помнишь, в шестидесятых годах, к речке по лету выезжал на полусотне лошадей цыганский табор с детворой, женами и стариками на крытых бричках, а сами ромалэ, во главе с бароном, верхами, в ярких подпоясанных рубахах, да с плетками, заткнутыми в сапоги.

Вот тогда они мне нравились, Мы с пацанами целыми днями крутились при таборе с цыганятами. Коней вместе в речке купали. А по вечерам у их костров слушали песни, кулеш с ними хлебали. Какие песни они пели, Серега! А как танцевали! Нет, видно есть во мне маленькая капелька их крови.

Сейчас они отчего-то не поют. Да и коней у них нет. Ни коней, ни седел, ни сапог, ни плеток…Бароны в кремовых джинсах и кремовых штиблетах разгуливают. Представляешь? Только воруют, да народ доверчивый дурят. Ненастоящие они какие-то! Как коники на ярмарочной карусели – фанерные.

Представь, дружище. Какой ужас, если завтра к нам на станцию закатит табор в сотню этих вороватых, вертлявых баб, и детишек, и мужиков верхами. Жуть. Меня точно уволят, я с этими поездными никак сладить не могу. А если табор? Ты вообще в курсе, сейчас таборы есть? Они теперь на жигули все пересели? Или на мотоциклы?».

***

Жизнь вошла в свое русло и текла монотонно и размеренно. Каждый вечер в сумерках Сергей одевшись в рванину, которую нестрашно испачкать, выходит за станционные пути, к стрелкам рядом с будочкой обходчика. Подчиненные ему, на время командировки, пятёрка сержантов, появляются там же в оговоренное время.

Покуривая, дожидаются проезда подходящего товарного состава в нужном направлении. Неподходящие поезда, это, состоящие исключительно из цистерн с бензином, дизтопливом, ГСМ, газом, кислотами. Не катят также составы из вагонов, груженых лесом, железобетонными изделиями, металлическими конструкциями.

Подходящие товарняки – это те, в составе которых имеются полувагоны с автотехникой, площадки с контейнерами, вагоны с товарами бытового назначения и пищевыми продуктами. Такие товарняки, с которых можно безболезненно взять что-либо ценное. А именно — аккумуляторы, автостекла, колеса. Годятся электромоторы, кабели, стиральные машины, пылесосы. Холодильники и радиоприемники тоже неплохо. Не брезгуют жулики, даже валенками и сапогами. В общем ценное это всё, что может сгодиться в хозяйстве, или на продажу.

На выходных стрелках со станционных путей, проходящие поезда обязательно притормаживают, а, отправляющиеся со станции, еще не успевают набрать скорость. Серега со своей командой прыгает на вагоны, прямо на ходу. Все молодые — мозгов еще не нарастили. Не доходит глубоко, до мозжечка, чем эти прыжки могут закончиться. Можно было бы, конечно сесть на отправляющийся со станции товарняк прямо на станции, но…

На железной дороге очень хорошо работает связь, а у жуликов на станции всегда имеются свои люди. Знающий железнодорожник может, при наличии желания, из будки обходчика около Жердевки через всю страну до Владивостока дозвониться. Усаживаться в товарняк на территории станции было бы слишком наглядно. Информация об, отправляющейся с товарняком, группе сотрудников милиции мигом достигнет ушей заинтересованных злодеев.

Прыгают парами – в голову состава, посередине и на хвостовые вагоны. И летят в ночи, среди свиста ветра и грохота колесных пар на стыках рельсов, прикрываясь фуфайками и ушанками, на вагонных крышах, молодые ментята. Желание найти, схватить, утрамбовать злодеев, оно сильнее страха грохнуться, под летящий над шпалами состав.

Опытных и умных ментов сюда не командируют. Опытные и умные уже отпрыгали свое лет десять назад и найдут место, где можно с большим толком потратить свои силы ночью. Ползание на станциях по шпалам под составами и ночные прыжки, на движущиеся составы, им ни к чему.

Если состав останавливается на какой-либо станции, вся команда скатывается на землю, и обрабатывают парами территорию станции на предмет выявления посторонних лиц. При длительной стоянке устраиваются в сторонке и скрытно наблюдают, а не появятся ли на горизонте злодеи охочие до чужого добра. Стоит составу начать движение, все снова повисают на вагонах и перебираются на крыши. И так до середины ночи, пока не настанет время двигаться в обратном направлении.

Прыгать на состав на ходу страшно, но гораздо страшнее прыгать на ходу с состава, если вдруг возникнет такая необходимость. Во втором случае шанс врюхаться башкой в бетонную опору электропередачи, или светофор, а то и просто портретом проехаться по гравийной насыпи весьма высок.

Прошедшей зимой Сергей выезжал на происшествие со смертельным исходом на станции Масловка. Арестант совершил побег с вагонзака. Вагонзак — это вагон для перевозки заключенных. Каким-то образом, арестанту удалось пройти мимо охраны в тамбур? Он открыл дверь тамбура и выпрыгнул на ходу, прямо на станционный перрон.

Вагонзак был прицеплен в хвосте скорого поезда, который миновал станцию без остановки и на весьма приличной скорости. При прыжке беглецу не повезло — угодил со всей «паровозной» дури в бетонную опору. Неприятно было, даже для Сергея, повидавшего, подобных картинок. А для неподготовленных зрителей и вовсе жуткое зрелище.

Ну, пока, чаша сия Серегину команду минует. Слава Богу! Уже скоро месяц, как они бороздят просторы перегона Жердевка – Поворино. Командировка Серегина подходит к концу. Задачу обеспечить неприкосновенность грузов на перегоне они обеспечили – ни одного случая вскрытия подвижного состава. Только вот беда в том, что начальству целостности грузов мало.

Начальство предпочитает, чтобы грузы, таки вскрывали и расхищали. А группа по борьбе с преступным посягательством на грузы исправно бы всех злодеев прихватывала, вместе с похищенным имуществом, и… В зиндан их! В зиндан! Вот тогда всем было бы понятно -не напрасно начальство ест свой горький ментовский хлебушек. А так… вроде… хреновато, как-то! Ни тебе оркестра под гром литавр, ни реляций победных!

Возвращается в обратном направлении группа чаще всего проходящими пассажирскими поездами, к примеру Душанбе –Москва. Душанбинские проводники в тюбетейках защищают грудью свои вагоны, когда в них пытается проникнуть «ватный спецназ» транспортной милиции. Все сотрудники транспортной милиции имеют при себе карты формы «3К», дающей право бесплатного проезда сотруднику милиции в любом поезде в любом направлении.

Чаще всего, поняв, что в вагон пытаются войти странного вида сотрудники милиции, таджики защищаются истошными криками, что в их вагоне едет Самый Главный Прокурор всего Точикистона. Точикистон — это Таджикистан по-таджикски.

Преодоление такой обороны требует определенных навыков. Серега знает, что Самый Главный Прокурор Точикистона не ездит поездом Душанбе – Москва, даже в вагоне СВ. Также старший лейтенант знает, как надо правильно разговаривать с проводниками в тюбетейках.

Только поняв, что этим парням в ватных телогрейках и кирзовых сапогах, с красными удостоверениями Самый Главный прокурор Точикистона вовсе не указ, тюбетейки запускают их в вагон. Ну, а затем по законам таджикского гостеприимства — отдельное купе, зеленый чай, виноград, дыня, инжир…

Среди проводников глупых ребят не бывает. Да и Сергею не до проверок вагонов забитых под завязку левыми дынями, урюком, изюмом и инжиром. Не его это тема. Из всех поездов Советского Союза Сергей предпочитает скорый поезд Душанбе-Москва.

***

В шесть часов ноль-ноль минут по московскому времени Сергей сошел в Жердевке с пассажирского поезда сообщением Душанбе –Москва, вместе со своими бойцами. Телогрейка свернута, видавший виды треух в рукаве, брюки заправлены в кирзачи, кобура с пистолетом прикрыта телогрейкой – колхозник дремучий, да и только. Дружно всей командой обошли станционный вокзал и замерли столбом при виде привокзального скверика.

Сообща закурили, растягивая губы в улыбках, и, наблюдая за жизнью, бурлящей в сквере. Докурив, хлопнули друг друга по плечам, и разбежались. Аборигены сбрызнули по домам отсыпаться до ночи. Чтобы в опустившихся на землю сумерках, с новыми силами, лихо прыгнуть, на притормозивший, на стрелках товарняк, и умчаться, куда Бог сподобит сквозь черноту летней ночи на поиски железнодорожных татей.

Серега долго смотрел в след уходившим подчиненным, затем бросил догоревшую до фильтра сигарету в урну, и направился в здание Линейного отделения ЮВ УВДТ на станции Жердевка, прямо в кабинет к Цыгану.

Старший лейтенант милиции Цыганков, судя по тому, что его голые пятки без носок были видны на валике потертого дивана из дерматина, этой ночью упорно, не щадя живота своего, боролся с преступностью. Боролся, выгибая могучими руками, неблагоприятно сложившуюся криминогенную обстановку, в нужную закону сторону. Настолько упорно, что домой уйти ночевать не сподобился — так и дрыхнет в брюках и рубашке под потертым пледом

Сергей аккуратно вытащил из-за пазухи завернутый в тряпье колючий комок. Сегодня ночью к нему, в бурьяне у станционных путей, пришла в гости ежиха. Ежи ребята чрезвычайно любопытные. Слышат, что кто-то в бурьяне шуршит, и прибегают, топая лапками. Любопытствуют — а не шуршит ли в бурьяне кто-либо съедобный? Ящерка, к примеру, или змейка, какая вкусненькая.

Когда ежика берешь в руки, он пугается и сворачивается клубком. Причём, мальчики ежовые на контакт не идут, ни под каким видом. Они пыхтят, фыркают, топорщат иголки и норовят уколоть, дергая иголками в сторону вероятного противника. А вот девочки не такие боевые. Стоит указательным пальцем чуть погладить по иглам над брюшком, как они слегка расслабляются.

А если добраться подушечкой пальца до их мохнатого брюшка, да почесать. Все! Ежиха расслабляется и сама подставляется под палец. Ты теперь её самый закадычный друг! Любят ежихи оперуполномоченных ОБППГ из транспортной милиции. А кто еще им ночью в бурьяне брюшко почешет? Девочки они всегда, везде, в любом образе – девочки!

Сергей достал блюдечко из тумбочки, пирамидальный бумажный пакет с молоком из холодильника. Плеснул в блюдечко толику молока и задвинул его под диван, куда ранее определил ежиху, освободив от тряпья. Цыган обрадуется новой квартирантке. Любит смугленький старший лейтенант всякую живность, особенно лошадей. Но, лошади, к сожалению, у Сереги для Цыгана нет. Ничего, обойдется пока ежихой.

Было слышно, как под диваном колючая Серегина подружка протопала к блюдечку. Настала очередь чайника…

Вскипятив большой чайник, Серега бросил в заварной чайничек три щедрых щепоти грузинского черного чая, дождался, пока истомится заварка. Затем насыпал в пару стаканов сахарку, вытащил из тумбочки пяток сушек, плеснул в стаканы из металлического заварного чайничка и долил до рантов из большого чайника кипятком.

Поставил стаканы на стол и принялся будить старшего оперуполномоченного УР, старшего лейтенанта милиции, борца с местечковой цыганской и интернациональной преступностью, Цыганкова Александра Григорьевича.

Растолкав Александра Григорьевича, дождался, пока тот продрал глаза и поставил перед ним стакан чая. Саня после чайной церемонии окончательно проснулся и улыбнулся Сереге. Затем оправил рубашку и брюки, пристегнул галстук вокруг шеи, надел форменную фуражку, глянул на себя в зеркало и, пригладив пальцем кончики усов, спросил:«Новости есть? Как ночь прошла? Разбойников изловил? Давай, колись!».

«Новости? Новости есть, только хреновые. Мнится мне, у тебя на вверенной территории идеологическая диверсия», — Серега поднялся с дивана и поставил пустой стакан на стол.

Цыган усмехнулся: «Какая на хрен ещё идеологическая диверсия!? Серёня, хорош шутки шутить! Не до шуток!». « Да уж, какие шутки? Все всерьез! Пойдем, покажу», — Сергей отодвинул стакан от края стола и направился к выходу. За ним, прихватив форменную фуражку, двинулся в недоумении старший лейтенант Цыганков.

Они вышли из здания линейного отдела, нырнули с перрона в вокзальное здание, с красным транспарантом над входом «Ленин — живее всех живых!». Прошли через зал ожидания, и вышли на другую сторону вокзала, под транспарантом «Под знаменем Ленина, вперед, к победе коммунизма!», над выходной дверью, прямо к скверу.

В привокзальном скверике, с монументом Ленина в полный рост, мельтешили смуглыми телами полуголые детишки, шныряющие из угла в угол с гомоном, криками, визгом, несмотря на ранее утро.

Чуть в стороне, посреди цветочной клумбы, за кустами роз, пылал жарким пламенем костер с котлом весьма приличных размеров, на треноге. Кулеш в котле изрядно булькал и исходил аппетитным парком.

К постаменту памятника в центре сквера, в виду устойчиво сухой и теплой погоды, прислонены, на просушку, не менее десятка женственно фигуристых акустических гитар. Прямо на траве, под деревьями близ памятника, разложены добротные пуховые перины, прикрытые толстыми байковыми одеялами.

К, указующей в светлое будущее, руке Владимира Ильича Ленина, привязаны веревки, веером расходящиеся к четырем углам скверика, и, завязанные узлом на угловых пиках металлического забора.

На веревках, поддерживаемых могучей бетонной рукой Вождя мирового пролетариата, под легким утренним ветерком гордо реяли панталоны, трусики и лифчики всех цветов радуги и всевозможных размеров. Ближе к забору бодро развевались цветастые рубахи и юбки, черные мужские трусы и множество белых кальсон… Табор приехал.

Глава 5 Баба Роза

Витя — рафинированный интеллигент со стажем. Стаж у него немалый, общий — сорок два, тюремный — девятнадцать. Родная мама и жизнь научили Витю главному правилу: «вежливость — залог здоровья». Поэтому всюду и со всеми Витя предельно вежлив и на Вы. И абсолютно неважно с кем Витя общается, будь то криминальный авторитет на воле, пахан на зоне, попутчик в поезде или участковый инспектор милиции, не говоря уже об операх из уголовного розыска.

— «Гражданин начальник, вы ведь знаете, сколько я отсидел? Шесть судимостей — девятнадцать лет! А знаете за что? Карманные кражи. А сумма, за которую меня судили? Так вот — я отсидел девятнадцать лет за украденные мною по разным карманам тридцать семь рублей девяносто семь копеек. Тридцать семь рублей девяносто семь копеек. Всего, вкупе! Вы понимаете?».

Карманная кража очень специфический вид преступления. Чтобы возбудить уголовное дело по факту карманной кражи абсолютно неважно, сколько вор взял на кармане – тысячу рублей или один рубль двадцать копеек. В среднем каждый год отсидки в неволе стоил Вите… Погодите. Тридцать семь рублей девяносто семь копеек делим на девятнадцать… В среднем каждый год отсидки в неволе стоил Вите приблизительно один рубль девяносто девять копеек.

— «Знаю! Знаю и понимаю! Но это ведь не мешает тебе практически каждый день брать на чужих карманах мою месячную зарплату? За день! А то и две-три! Ты уже три месяца как «откинулся», а на работу устраиваться не собираешься. Что там три месяца? Ты с шестьдесят четвертого года нигде не работал, только числился. И на кого тебе обижаться? Седьмая судимость – вопрос времени. Так, что дорогой не забивай мне голову своими обидами на несправедливость. Я тебя в чужой карман не загонял...».

Даже, выудив портмоне у мужчины в очереди к кассе Аэрофлота, или кошелек у дамы в автобусе, Витя предельно вежлив: «Позвольте. Извините. Будьте добры. Не могли бы вы...?». Витя вежлив даже, когда неприветлив, даже когда ненавидит оппонента. Настолько вежлив, что если, паче чаяния, ему когда-либо взбредет зарезать своего недруга кухонным ножом, он обязательно предварительно попросит извинения. Эта самая вежливость не раз спасала Вите жизнь и здоровье, как в местах не столь отдаленных, так и в родных пенатах.

Витя широко улыбается и пытается вежливо поиздеваться над участковым, прикинувшись «дурачком» не понимающим глубинной сути проблемы:

— «Гражданин начальник, Вы намекаете, что я Вам за свою спокойную жизнь, типа, бабок должен отстёгивать?».

Витя три месяца назад вернулся из тех самых мест, не столь отдаленных. И попал под надзор к новому участковому. Когда Витя уходил на зону шесть лет назад участковым был его знакомец с детства Пашка, лет на шесть-семь постарше. В силу давнего знакомства они друг другу кровь не портили. Витя не воровал на участке, обслуживаемом Пашкой, Пашка не чинил препятствий Вите в силу отсутствия необходимости таких препятствий. Теперь Пашка свободен как ветер – на пенсии. Сыт и пьян, охраняет коммерческую автостоянку против завода горно-обогатительного оборудования. А Витю теребит новый участковый, с которым Витя к несчастью не знаком с детства. А не знаком по той простой причине, что когда у нового участкового начиналось детство, Витино детство уже закончилось и плавно перешло в зэковскую юность на зоне.

— «Ты Витя парень принципиальный, а дурак, или прикидываешься таковым. Я тебе не Пашка и не намекаю, а конкретно говорю, что мне от тебя надо. Не хочешь сдавать корешков своих? Козлом упираешься? Ну и не сдавай! Имеешь полное право. Только с чего ты взял, что я тебе устрою тут райскую жизнь? Ты будешь рейды по чужим карманам устраивать, нарушать «режим надзора», колоться ханкой и эфедроном, а я должен смотреть на это сквозь пальцы? С какой стати? Каждый из нас тянет свою лямку».

Все шесть раз Витю на карманных кражах брали «спецы» — опера из специализированного подразделения по борьбе с карманными кражами. Терпеливые ребята и настоящие профи. Они следуют за карманником тихо и незаметно и «хлопают» его только, если уверенны, что похищенные портмоне или кошелек находится в кармане объекта. Сбросить кошелек секундное дело и надо так взять клиента, чтобы кошелек этот остался у него в кармане, да еще потерпевшего не упустить. Витя тоже настоящий профи, его клиенты никогда не замечают, что остались без кошелька. Профи Витя еще и потому, что «хлопнули» его только шесть раз за прошедшие двадцать пять лет, девятнадцать из которых он отбыл на зоне. А это означает, что в среднем спецы Витю брали один раз в шесть лет с учетом отсидки, и раз в год с учетом длительности нахождения на свободе.

— «Начальник, за козла ответите… извиниться не грех».

Участковый, несмотря на свои всего лишь тридцать лет, тоже придерживается правила: «вежливость – залог здоровья». Однако это не мешает ему обращаться на ты со всеми, кого можно отнести к классу «ранее судимый». Можно в беседе с удимым употребить слово «козел», или «петух», но это не должно быть оскорблением личности.

Можно заехать «задерживаемому» правонарушителю кулаком в ухо, или преступнику пистолетом по голове в силу необходимости, но этого же нельзя проделать с «задержанным». Со стороны разница небольшая – просто другой суффикс: «аемый» меняется на «анный», а как меняется внутреннее содержание слова. Все держится на взаимоуважении, по крайней мере, внешнем его проявлении. Ты мент, но есть правила игры, которые ты не можешь нарушать и, тогда ни один жулик не плюнет тебе в лицо. Застрелить — могут, ширнуть ножом в живот или шилом в сердце — могут, а плюнуть — нет.

— «Ладно, хорош, мне тут фасонить! Извиняться я буду, когда «козлом» тебя обзову. «За козла ответите!». Я те отвечу! На зоне фигуры выписывать будешь, художник, ёпэрэсэтэ! Твое дело воровать, мое дело тебя посадить. Если тебя «спецы» не поймают на кармане, я тебя на вполне законном основании отправлю на зону за нарушение режима надзора или на принудительное лечение от наркомании. Понял? Все, привет маме. И не забудь, завтра в восемь на освидетельствование к наркологу, в семь сорок пять я за тобой зайду. И избави тебя бог не оказаться дома».

Мама у Виктора очень интеллигентная и образованная женщина. Не её вина, что когда-то в юности Витя «зарулил» в дурную компанию, где и получил квалификацию карманного вора. Не было в их семье мужской руки, которая могла взять за шиворот и встряхнуть так, чтобы мозги в Витиной голове, наконец, сели на своё штатное место. Ну, не было. Что тут поделаешь? Встал в колею и катиться теперь по ней до конца жизни.

У участкового хорошие отношения с Витиной мамой. Ему всегда больно смотреть в ее грустные глаза, когда он в очередной раз, не застав Витю дома, составляет протокол о нарушении «режима надзора». Или изымает принадлежащую Вите трехлитровую банку сунорэфа. Сунорэф безобидная мазь — очень хорошо помогает при воспалении полости носа и путем не сложных манипуляций превращается в наркотик группы эфедринов. Готовые наркотики Витя дома не держит – жизнь приучила к порядку.

Деваться Виктору некуда. «Высокое» звание «особо опасный рецидивист» обязывает жить по распорядку. Витя находится «под надзором милиции» и с 21-00 до 8-00 обязан находиться дома. Одно нарушение – предупреждение, два нарушения – строгое предупреждение, а на третий – извольте пожаловать на зону. До года лишения свободы. Два уже имеется, не будешь в семь сорок пять дома, получаешь третье. А будешь дома, придется с участковым тащиться на освидетельствование к наркологу. А там стопроцентная гарантия направления на принудительное лечение. Витя наркоман со стажем, и последние три месяца, с тех пор, как откинулся с зоны, в глубоком штопоре по этой линии. И светит все то же самое – до года. Называется только иначе, а суть та же. Куда ни кинь – всё клин.

Последний раз участковый почти прихватил Витю на горячем. Почти прихватил. Как-то так сложилось, что Витя в силу объективных обстоятельств четыре дня сидел без дозы. И начало его «ломать» как старую водовозную лошадь. «Ломка» — страшное дело. Не дай бог узнать, что это есть такое «ломка». Наплевав на «режим надзора», Витя вечерком двинул в известное место. Как на грех, место было известно и участковому. Откуда его черт выдернул этого участкового? На притоне Витя принял дозу и оттянулся, как положено, да еще прихватил с собой про запас. Стоило Вите выскочить с пузырьком и шприцем в кармане из подъезда, как участковый «как конь перед травой» нарисовался на Витином пути. Вот уж, воистину, конь. Пришлось бросать пузырек, шприц и делать ноги «аллюр три креста» домой, спасаясь от замечания за нарушение режима надзора.

Добежал до дома Витя первым и лады. Участковому мало прихватить отсутствие поднадзорного, надо еще найти понятых, составить протокол и получить подписи оных в подтверждение отсутствия поднадзорного по месту жительства. Витя выкрутился вроде, но оба они и Витя и участковый знают, что выкрутился Витя только формально. Всё равно рано или поздно придет день, когда Витя на чем-то да проколется. И вот тогда уж участковый выполнит все формальности точно и четко, так, что комар носа не подточит.

Участковому гоняться за Витей было недосуг. Он раздавил сапогом шприц, подобрал пузырек, сброшенный Витей, сковырнул пробку и очень аккуратно помахал ладонью над горлышком, вежливо принюхиваясь. У него имелся печальный опыт трехлетней давности, когда на притоне открыв пузырек с неизвестной жидкостью, он сунул его под нос и глубоко вдохнул из сосуда. Сказать, что участковому стало тогда нехорошо, это ничего не сказать. Вежливость — залог здоровья. И деликатность. Подумав, участковый зашел в подъезд, поднялся на второй этаж, вытянул из кобуры «макаров», передернул затвор и, предварительно деликатно постучав условным стуком в третью дверь слева, выбил её плечом. И попал в точку. На самое варево...

Витя ничего не говорил участковому по поводу варева на притоне. Участковый никогда не будет утверждать, что, дескать, это Витя сказал. Тем более что Витя-то участковому действительно ничего не говорил. Но факт есть факт — участковый держал Витю за ворот, потом отпустил. Пока Витя драпал домой, участковый пошел и взял на притоне наркоту и положил на палубу под стволом всех присутствовавших нарков. А потом подъехала целая кодла ментов, загрузила весь этот «колхоз» в машину и увезла в райотдел.

А Витя никого не сдавал. Но все теперь будут думать, что это сделал он. Участковый будет многозначительно молчать, поскольку Витя никого не сдавал. Но все будут думать, что участковый молчит потому, как не хочет сдавать Витю, который сдал ему притон. Витя будет думать, что все думают… В общем, всё всем понятно! Участковому есть с кем поговорить и без Вити. Чтобы все кончилось нормально, Вите остается только, гордо подняв голову, уехать на зону, так чтобы всем стало ясно, что Витя никому никого не сдавал. Поскольку, если бы Витя согласился сотрудничать с участковым, уж тот бы озаботился тем, чтобы Витя остался на свободе, где толку от него не в пример больше чем на зоне. Жизнь такая запутанная штука…

В семь сорок пять Витя был на месте. В восемь ноль-ноль Витя и участковый стояли перед дверями врача нарколога местной поликлиники. Врач-нарколог — усатая, пожилая женщина, грузного телосложения, лет за шестьдесят, известная под псевдонимом «баба Роза». Когда-то давно баба Роза, видимо, была красавицей. Есть в ней такая женская уверенность, которая может быть утверждена в женщине только долголетним и пристальным вниманием мужчин. От былой красоты ничего не осталось, а уверенность, уверенность красивой женщины в своей значимости, в своем праве на все, что дает жизнь, по-прежнему, цепко сидит в ней. Да, пожалуй, еще глаза. Чуть замутненные годами, но по-прежнему с блеском карие вишни глаз.

Дети бабы Розы с внуками уже четыре года проживают в другом городе, да и баба Роза практически сидит на чемоданах. Она и оставалась то в Воронеже до сих пор, только потому, что семейный совет принял решение, что младший её внук должен, таки, получить диплом Воронежского медицинского института. Баба Роза потомственный медик, как и все члены семьи. Немножко осталось до получения диплома. В июле баба Роза вместе с внуком двинут к новому месту жительства.

Осмотрев Витю, оценив исколотые подмышки и ступни, и, задав ему несколько вопросов, Баба Роза отправила «больного» из кабинета. Дожидаться в коридоре своей участи. Затем сдвинула в сторону паспорт и направление на медицинское освидетельствование. Раскрыв личное дело на последней странице, записала диагноз, вывод, проставила дату, подпись и приложила личную печать. Посмотрев выразительно, на участкового, сидящего на стуле в углу, произнесла:

— «Нуждается в принудительном лечении от наркотической зависимости».

Затем, послюнявив указательный палец, она пролистнула личное дело на первую страницу, полюбопытствовать: кого же она сегодня приговорила? По мере чтения лицо её принимало все более растерянное выражение:

— «Этого не может быть! Здесь всё, таки, правильно? Вы не могли бы мне показать его паспорт?».

Баба Роза судорожно схватила лежащий на краю стола паспорт Виктора и раскрыла на нужной странице. Потом она медленно закрыла паспорт, и у неё задрожали губы:

— «Это просто невозможно!»,

Карие очи бывшей красавицы как-то вдруг наполнились влагой нависшей над нижними веками. Потом первая капелька сорвалась поверх дрожащих ресниц и прочертила влажной полоской щеку.

Слезинки стекали на дряблые щеки и задумчиво повисали на реденьких черных усах бабы Розы, потом как бы, решившись, срывались вниз и падали на раскрытое личное дело особо опасного рецидивиста, карманного вора и наркомана с двадцати пятилетним стажем. Они капали и расплывались, впитываясь в рыхлую фактуру листа из вторичного сырья. Под слезинками медленно расплывались буковки записи:

«Виктор Израилевич Самуйлович

1947 года рождения

уроженец города Воронежа

проживает: г. Воронеж, ул. ..., дом...

национальность: еврей

ранее судим:

1964 г. ст. 144 ч. 1 – 1 лет лишения свободы

1966 г. ст. 144 ч. 2 – 1,5 лет л.с.

1970 г. ст. 144 ч. 2 – 3 лет л.с.

1974 г. ст. 144 ч. 3 – 3,5 лет л.с.

1979 г. ст. 144 ч. 3 – 4 лет л.с.

1984 г. ст. 144 ч. 3 – 6 лет л.с.

Решением … суда от 22.01.1984 года, признан «особо опасным рецидивистом»… ».

Участковый подал бабе Розе её же носовой платок лежавший на столе. Затем, вздохнув, положил паспорт и направление на список судимостей в раскрытое личное дело Виктора Израилевича:

— «Ох уж эта баба Роза!», -

закрыл личное дело и, сунув его под мышку, вышел из кабинета нарколога. Участковому переживания нарколога были «по барабану». Он не разделял чувств бабы Розы, но сразу и без сомнения понял, отчего она закапала слезами личное дело наркомана Самуйловича.

Баба Роза так и осталась, зарывшись носом в платочек, оплакивать своё горе. Она просто не могла представить, чтобы еврейский мальчик, вместо того чтобы стать известным адвокатом или врачом, партийным функционером, банкиром или директором ювелирного магазина, может отсидеть полжизни на зоне и быть признанным «особо опасным рецидивистом». Пусть даже очень интеллигентным рецидивистом. В ее голове такая мысль не укладывалась, по той простой причине, что это НЕВОЗМОЖНО.

А Виктор Израилевич Самуйлович так и уехал принудительно поправлять здоровье, не узнав, отчего плакала по нему, отбывающая в июле в Землю обетованную, в город Тель-Авив, потомственный врач-нарколог с сорокалетним стажем Роза Исааковна Шпильман...

Неисповедимы пути твои, Господи.

Глава 6 Голоса свыше

За окнами темень. Январь. Луна где-то занавесилась снеговой тучкой в полнеба, а вторая половинка чистая звездочками сверкает. Сидим мы с Зобком темноте на кухне хозяйского дома да чайком балуемся. Звезды блестят через стекла веранды. Хозяйка послушная, как в туалет захочет сразу к нам: можно ребятки я на двор по нужде?

Понятное дело, что можно. Я выскакиваю во двор с фонарем и пистолетом, осматриваю двор, сарай и сортир, чтобы не дай бог не проворонить злодея. Двери в сортире и в сарае специально открытыми оставили – провел лучом фонаря и все ясно. Потерпевшая шаль накидывает и через веранду за двери к дворовым удобствам на улице, а мы как два таракана впотьмах на веранду и из-за оконных стекол поглядываем – пасем нашу потерпевшую, чтобы чего такого не случилось.

Есть дела важные и очень важные. Помните поговорку: «Война, войной, а обед — по расписанию». Так вот: война, это дело важное, обед, это очень важное дело, а «по нужде» – просто святое!

Веранда не зимняя, не отапливаемая, однако, не холодно, хоть и зима на дворе и двор сугробами припорошен. Вот и луна вынырнула, сугробы те осветила – чистые, да свежие. Ни следочка на сугробах тех пушистых. Время уж за полночь, и напрасны ожидания наши пустые. Возвращается потерпевшая, а мы снова на кухню. Чаи гонять. Чай весь попили, а нет гостя нашего долгожданного.

Верно, чует, поганец, что сидим мы тут по его поганую душу. В засаде сидим. Морды «лепешечками» — два капитана, два опера из УР. Да нет, не вчетвером — вдвоем. Просто Зобок капитан и опер одновременно, ну и я, однако, таков же. Ну, а то, что морды лепешечками — куда деваться? На маму с папой не пожалуешься. Старались они, со всех сил делали, как могли, а получилось, как всегда. Ну да мы не в обиде, лепешечкой, так лепешечкой. Лепешечки у нас распаренные, после чая-то – в сон тянет. А нельзя спать, должен он прибыть. Зря ждем что ли? Самое время ему пожаловать, насильнику грёбаному.

Беру пустой чайник, заливаю «по самую завязку» и на газовую плиту. Свет от синих языков пламени тушит блеск звездного неба за окном. Бобок закатывает глаза: опять чай хлебать. Насчет чая он парень не тренированный – предпочитает что покрепче. Это я по чайной части приучен: чай не пил, откуда шее чистой быть? Мне проще всю жизнь пива не пить — а без чая полная смерть. Водохлеб, одним словом.

Зобок лезет правой рукой под стол и достает полиэтиленовый пакет. На столе появляется полулитровая банка мутного свойского самогона. Следом — мелко порезанное сало. Каждый кусочек уложен на кусочек хлеба соответствующего микроскопического размера. Качаю головой отрицательно на вопросительный взгляд Зобка: судя по моему хронометру, время насильницкое вроде вышло, пора скорее вампирам или оборотням на подходе, по наши души, быть, но… вдруг наш батюшка беспредельщик сексуальный, таки, заявится? Да, не дай бог, стрелять по нему приведется.

Не то чтобы я совсем не употребляю, но не со стволом же под мышкой. Кто-то должен и трезвым побыть. Вован машет рукой, ну ты, дескать, как хочешь, а я как хочу. Зобок он под мухой ни при каких обстоятельствах за макарычем своим не потянется, хоть с топором на него переть будут, хоть с оглоблей. Значит, мне стрелять, если каша какая заварится. А куда деваться, если он с плотницким топором, как накануне, нарисуется?

В наших порядках такое: каждый сам себе голова. Не пьёшь, так никто заставлять и настаивать не будет. Пью я чай, а меня точит что-то, в башке потихонечку скребет. Или тикает? Размеренно так. Тик… Тик… Тик… У меня всегда так – выходишь из дому поутру и, вдруг, засвербит что-то. Слегка, неназойливо. Бывает не сразу и врубаешься. Предчувствие? Как сегодня. Что-то сегодня будет… И вот чем ближе подходит это самое «что-то будет», тем чаще во мне тикает. Проверенно уже. А перед самым-самым, так начинает тикать… Такой ритм отбивает… Отплясывать впору. Я уж по предыдущему опыту знаю, порою сам к себе прислушиваюсь, а не тикает ли у меня там? Сидим мы на кухне, я под чай, Зобок под самогон с салом, а во мне… тик… тик… тик…

Потерпевшая наша сидит в комнате, вжавшись в угол за телевизором. Не до чая. Страшно ей. А ну как батюшка с топором заявится, да нас с Зобком покоцает, а следом и за нее возьмется, как ранее, по части секса, приставив топор к горлу. Что-то у него не в порядке по этой части, если «мужское начало» функционирует только при виде женского горла прижатого плотницким топором. Видуха у потерпевшей не приведи господь, словно с разума съехала, под откос, как паровоз с рельсов. Темная какая-то история. Непонятная.

Началось все в понедельник утром. Только пришли на работу, дежурный по райотделу и обрадовал – изнасилование на Песчановке. Я по большому счету не при делах — не моя зона обслуживания. У меня горный и шинный заводы, да прилегающий жилой район. Своих приключений, что ни день-ночь, по самые уши. Песчановка надо признать, райончик не из добрых – сиделый, на сиделом сидит и сиделым погоняет. Шибко, однако, криминальный закуток, хуже в городе только мой Шинный завод.

Опера, ответственные за тамошнюю криминальную жизнь, прихватили своих участковых и, руководимые заместителем начальника УР, помчались защищать сексуальную свободу Песчановских женщин. Только и слышно было, как громыхнули «канареечными» дверями старого УАЗика, да копоть по улице Ленинградской следом повисла.

Вечером поделились – результатов никаких, одни гипотезы. Да и гипотез не густо. Проживает в частном доме женщина не старая, лет тридцати пяти. Муж ее лет пять, как бросил, и к другой на сожительство определился. За полночь кто-то и постучался к женщине. Она возьми да открой – думала, соседке не спится, поделиться, чем сердечным, в смысле по душам побеседовать, пришла.

Открыла дверь, а за дверью батюшка при полном параде — борода «лопатой»,– ряса черная, да скуфейка. Это головной убор такой, островерхий как шлем богатырский. Редкая, надо сказать, вещь – не всякий священник ее носит. Служитель культа лицом красивый, станом стройный, плечищи как у штангиста. На шее цепь златая с большим крестом. Красив – спасу нет! Разбиватель женских сердец. Дробитель девичьих душ. Дама наша обрадовалась — мужчина все-таки. В руках у батюшки топоришко плотницкий.

А у нее незадача какая-то с личной жизнью. Все пять лет определиться не может по вопросу взаимоотношений с противоположным полом. Полновата — не всякому на вкус. Попросту говоря, охотников на нее не густо. А с другой-то стороны, как говорит мой агент Жоржик: на всякую задницу — свой охотник. И то, правда. Ну, это особо и обсуждать не стоит, поскольку информация сугубо оперативная и разглашению не подлежит. Жоржик в таких вещах разбирается, не даром, он по камерам наседкой полжизни провел.

Приставил батюшка инструмент плотницкий к горлу девоньке, по мужескому полу истосковавшейся, в дом завел и сотворил с ней дело непотребное, не по сану. Кабы, он, без топора попросил чего такого, думаю, ему не отказали бы. Не всякая перед таким витязем устоит. Но под топором – какое, же это удовольствие? Одна мысль только голову и сверлит – а ну как он нужду справив, голову топором отчикает. Не расслабиться.

Развлекся батюшка, нарисовал девоньке топором пару «легких» узоров на руках, да на шее порез «нежно» оставил – кожу слегка подпортил над сонной артерией. Топор бросил и отправился восвояси.

Собрали наши соколики, опера да участковые, вещдоки – топор с кровушкой потерпевшей на топорище в протокол осмотра вписали, по сусекам поскребли и ничего более не нашли. Топор то хозяйский, в сарае на стеночке красовался. От мужа остался, ушедшего безвременно к другой бабе. Участковые подворный опрос производят: кто видел, что видел, шумы какие подозрительные, стуки, бряки, может личности странные в сутанах через забор лезли? Нет ничего. И во дворе на сугробах ни следов, тебе никаких, ни ниточек, ни кончиков, ни узелков за какие потянуть можно было бы, дабы дельце это размотать. Одна только тропочка через двор и пробита – от крылечка к «удобствам на улице». Спали соседи, как ангелы, без тревог и забот.

Отправил дежурный даму в судебно-медицинскую экспертизу мазки брать на предмет обнаружения злобных сперматозоидов этого злодея. Опера разбежались агентуру ориентировать по факту изнасилования, вдохновлять на добычу оперативной информации. Агентура, понятное дело, всю Песчановку наводнила, не протолкнуться – туда шныряет, сюда шныряет. Кто алкашом залётным прикидывается, типа, где похмелиться ищет. Кто бомжем придуривается, без роду, без племени — проездом из Урюпинска во Владивосток.

А и в самом деле, не бомжи ли? Кто их разберет? Опять же по всем церквям рванули красавца батюшку в скуфейке, да с бородой лопатой искать. По комиссионным магазинам двинули, само собой – вдруг, коллекционер какой, с ума сбрендивший, себе раритетную форму иерейскую приобрел. Тут уже не до дележа где, чья зона обслуживания – всех припахали. Все дела бросили, одним батюшкой и занимаемся.

Утром следующего дня сэпрайз пуще прежнего – новое изнасилование. В том же месте, в тот же час, фигуранты те же. Порез у дамы на шее был справа, а теперь еще и слева и роспись по груди и по фигуре филигранная, уже не топором, а стамеской. Прямо не поп, а краснодеревщик золотые руки. Стамеска из инструментального набора бывшего мужа потерпевшей — аккуратно так расписано, глубина порезов не более миллиметра. Это уже просто наглость с его стороны.

Кто же думал, что сей идиот, второй раз намерен заявиться по свежим следам. Не иначе, полюбилась дама наша насильнику в рясе. Накрутило начальство на планерке нам хвосты на десять баллов, благо хвосты те не оторвало по-простому, и отправило разгребать енто г… Кого в церковь, кого в магазин, кого по притонам – может среди жульманов базар какой просочится. Пару ребят кинули в засаду на дом к даме, может «отец святой», вовсе, напрочь, спятил и в ночь заявится полюбить «подружку». С него станется – совсем свихнулся попик.

Роемся мы в этом дерме, как жуки навозные, Роемся, роемся, разгребаем, а толку от рытья этого полный ноль. Или нуль? Это уж как кому на душу ляжет. Неважно. Полное отсутствие, какого бы то ни было присутствия. Я уж, было, снова за свои шинозаводские дела взяться собрался. Висунов, да глухарей – невпроворот. Сейф забит оперативно-поисковыми делами по нераскрытым преступлениям от 1972 года и по настоящее время. Вариантов по каждому масса, но основные два – либо раскрой преступление и жулика на зону отправь, либо папирусом набей, справками, то бишь. А в справках изложи о том, как ты везде и всюду искал следы этого преступника, но к превеликому сожалению, не нашел.

Где искать жулика, который в 1972 году под угрозой ножа, отнял у Маруси Фокиной сумочку жемчужного окраса из кожемита, в коей зеркальце было за пятьдесят шесть копеек, да кошелек с сорока тремя рублями двадцатью восемью копейками и месячным проездным билетом на «транвай»? Поинтересовался я у пожилых людей, что это за кожемит такой. Представляете, это оказывается материал имитирующий кожу – кожеимитатор, в простонародии кожемит. Ни в жизнь бы не догадался.

Это не я про транвай, это в деле так указано – «месячный проездной билет на транвай». Раскрывать их за меня никто не будет, если кто и поможет, так только участковый. Кто же еще? Только у участкового своих заморочек выше бровей: там муж жене в глаз дал, сям другой муж из-за бабы своей с соседскими мужиками повздорил и с топором за ними по подъездным пролетам наяривал. А алкоголиков в ЛТП кто направит, а наркоманов на принудительное лечение, а информацию в УР по нераскрытым? А протоколы на граждан за появление в нетрезвом виде? А за распитие алкогольных напитков в общественном месте? А ему еще и спать иногда, дураку, надо, а и жену свою в кино сводить. А может и чужую.

Почему дураку? А потому, что умные, они участковыми не работают. И операми не работают. Умные, они без всяких там затей про борьбу с преступностью, про горячее сердце и чистые руки. Умные, они начальниками штабов работают, заместителями по ПВР (политико-воспитательная работа), заместителями по тылу, инспекторами паспортного стола. А остальные участковыми, да операми. Колея! Кому как не мне про все это знать, я из таких же участковых вылупился. Поэтому… На бога надейся, а сам не плошай.

Это 1972 год, бог с ним, на дворе-то уже 1990-ый. Тут каждый день что-то происходит. Вот, к примеру, как ранее говаривали, «надысь произошло». Две недели назад дело уголовное возбудили. Вышла девушка лет двадцати восьми на автобусную остановку против своего дома покурить, да на людей посмотреть. Покурила. Пошла назад, к себе в квартиру. Сзади дверь хлоп и острое что-то в бок, аккуратненько так: не дыши девонька… Снял с нее ушкуйник серьги золотые с зелеными камушками «похожими» на изумруд, кулон золотой с таким же камешком, перстень, кольцо обручальное, набор косметики импортной, случайно оказавшийся в сумке и магнитофон кассетный Панасоник.

Приметы хорошие – черный как смоль, похож на цыгана, возраст около тридцати, рост сто девяносто, телосложение атлетическое. Серьги, кулон, перстень дева, как на грех, у сестры мужа, который на зоне за кражу обретается, на прокат взяла. Сама потерпевшая молчит, как воды в рот набрала. А хозяйка похищенных золотых изделий, засыпала УВД и прокуратуру районную жалобами на зонального опера, на меня то есть: мер, дескать, не принимает, жуликов найти не может, похищенное найти не может, прошу принять меры и принудить такого сякого к действию. В УВД я уже был, да и в прокуратуре два раза.

Ты, что это, говорят, совсем мышей не ловишь? Или на свободу захотелось? У нас на выход всегда двери открыты, раз-два и гуляй Вася. В кадрах, мол, очередь стоит желающих занять мое место. Я понятно, не возражаю ни словечка, встал во фрунт: бу сделано, виноват, исправлюсь, больше не повторится, в смысле яволь… Отпустили пока. Но предупредили: найди, а то… Вот я и собрался, дай, думаю, пробегусь по местам известным. Авось, «пичуга» какая насвистит, что, да как с изумрудами этими.

Только не дали мне висунами позаниматься. Звонит дежурный и сообщает радостную весть. Через полчаса мне вместе с Зобком при оружии, в полной боевой готовности в засаду. От самого вечера и до самого утра. На хату этой изнасилованной священником женщины.

За окнами темень. Январь. Луна где-то занавесилась снеговой тучкой в полнеба, а вторая половинка чистая звездочками сверкает. Сидим мы с Зобком темноте на кухне хозяйского дома да чайком балуемся. Звезды блестят через стекла веранды. Хозяйка послушная, как в туалет захочет сразу к нам: можно ребятки я на двор по нужде? Понятное дело, что можно. Она шаль накидывает и через веранду за двери к дворовым удобствам на улице, а мы, как два таракана впотьмах на веранду и из-за оконных стекол поглядываем – пасем нашу потерпевшую, чтобы чего такого не случилось.

Веранда не зимняя, однако, не холодно, хоть и зима на дворе, да и двор сугробами припорошен. Вот и луна вынырнула, сугробы те осветила – чистые, да свежие. Ни следочка на сугробах тех пушистых. Время уж за полночь, и напрасны ожидания наши пустые. Возвращается потерпевшая, а мы снова на кухню. Чаи гонять. Чай весь попили, а нет гостя нашего долгожданного.

Верно, чует поганец, что сидим мы тут по его поганую…

Точно. Про это уже было. Зарапортовался слегка. По кругу пошел. Ну да ладно, бывает.

К слову сказать, работал я за полярным кругом в качестве лоцмейстера, высадили меня с парохода на остров на Енисее. Остров всего ничего два на три километра. А мне надо было на противоположной стороне выйти в точку предполагаемого строительства навигационного знака.

Для пароходов, какие по Енисею туда-сюда шарахаются, чтобы на мель не выперлись по случаю. Не помню, почему сразу к месту на пароходе не подошли, то ли глубина не позволяла, а может капитан поленился крюк вокруг острова загибать. Скорее он меня, молодого специалиста, по кустам размять решил – не велика, мол, персона и пешим порядком прогуляется.

Выгрузили с катером чин-чинарем, вылез я на бережок. Сам в болотных сапогах по самое…, альпак на мне, аналог фуфайки, только с капюшоном. Капюшон затянут по максимуму, да еще физиономию сверху антикомарином сверху щедро залил. Комарья такие тучи вокруг летают, что порою белого света не видно. Лето, жарко, а я как старый узбек упакован не на шутку. Выбирать не приходится, хочешь чтобы прохладно было -рассупонивайся. Не вопрос. Только в этом случае комары обожрут до костей.

На спине теодолит в ящике деревянном, на плече тренога, для установки теодолита. Идти поперек острова пару километров. Остров кустами весь зарос метра на три высотой, так что абсолютно не видно ничего вокруг, одни ветки, ветки, ветки. Идти мне с учетом дикости и буйности окружающей природы, минут тридцать – сорок. Чтобы на противоположную сторону острова выйти.

Иду. Сорок минут иду, пятьдесят минут иду… Нет противоположного берега, нет реки, к какой я должен выйти. Упарился, как в хорошей парной. Снял теодолит и треногу, перекурил, от комаров отмахиваясь, и снова в сбрую – двигаю вперед. Иду. Гляжу, тропинка какая-то появилась. Я по тропинке – раз натоптана, значит, люди ходили, а раз люди ходили, наверное, знали куда. Ну и я туда же дойду. Иду сорок минут тропинка под ногами, все нормально, иду шестьдесят минут – нет берега, к какому мне край надо. Пот по спине рекой, в сапогах как в болоте хлюпает. Снимаю теодолит и треногу, присаживаюсь, пот вытираю со лба и закуриваю.

Глянул себе под ноги, а там мой предыдущий окурок лежит. Это я себе тропинку сначала натоптал, а потом уже по ней и кружил. В общем, не уверен, какие я фигуры ногами выписывал, то ли круги то ли восьмерки, но гулял там еще два часа и три раза выходил к своим собственным окуркам. Тундра, север – это тебе не шутки. Вспомнил в детстве прочитанное – правая нога шагает шире. Подвернул влево от своего курса на девяносто градусов, а через пятнадцать минут еще раз также. Выбрался к нужному месту. Так, что бывает и закружишься на ровном месте.

Оно и по жизни так – запрёшься на проторенную дорожку и катишь в колее, как все. Раз люди здесь впереди меня идут, да и со мной, да и позади, значит, знают куда идут. И я с ними. Невдомек что кругами вместе со всеми по колее этой наяриваешь. Хорошо, если очнешься, да из колеи выскочишь. А если нет? Так по кругу всю жизнь и проходишь. Как в овечьем стаде. Впереди баран, за ним овцы:

— Ведет, значит, знает куда. Куда, куда!? К светлому будущему. –

Невдомек овцам, что баран у них только с виду умный, а на самом деле всем баранам баран. Довести до места доведет, это точно. Только, в светлом том будущем, три шкуры снимут, а то и вовсе на шашлык разделают.

Сидим с Зобком. Тиканье в моей башке потихоньку стихает. Спать хочется, сил нет. Время, слава богу, четыре пятнадцать. Ночь почитай кончилась. Кабы не зима, а лето было, уже рассвело бы. Бобок себе из банки по дюз грамм в стакан граненый подливает, да салом… Смотрю на него, да за собой слежу, чтобы слюной не захлебнуться. Он так аппетитно выпивает и закусывает, что я уж подумываю: а не присоединится ли мне к нему? Засаде-то нашей кирдык получается – артель «Напрасный труд».

Время разбойничье кончается, все жулики свои воровские дела поделали, да по домам разбредаться начинают. На боковую. Пистолет мой лежит здесь же на столе, под правой рукой. На случай, если что, так чтобы махом. А то кобура оперативная еще та сбруя – из нее порою невозможно выдернуть пистолет быстро, а то он сам, как по щучьему велению без спроса вываливается. Это я сегодня при сборах в засаду впопыхах прихватил первое, что в сейфе на глаза попалось. Куда спешил? Вон Зобок, как капитально к операции приготовился, все при нем, и закусь, и… настоящий опер.

Был у меня такой случай в восемьдесят пятом году. Пасли мы жуликов по ночам на Левобережной нефтебазе. Там команда целая с нефтебазовской ВОХРой в сговоре была. Подъезжают по ночам на машинах, ставят их гуртом в кустах, сами в руки по четыре канистры каждый и шест, на каком канистры эти таскать. Бензин сливают в канистры, восемь канистр нанизывают на шест и, как верблюды в караване, попарно прут к машинам. Укладывают канистры и снова на территорию нефтебазы, уже с другими канистрами. Внутри ВОХР пасет, чтобы кто посторонний на эти караваны не напоролся, а снаружи у жуликов часовые, ну и караванбаши здесь же, какой руководство осуществляет всей транспортной операцией.

Надо было сразу их хлопнуть, и все дела. Но начальству захотелось со страшной силой повысить раскрываемость. А потому мы ползали вокруг этой братии на четырех костях и фиксировали на фото весь этот беспредел: номера машин, количество канистр… Ночью ползаем. А днем устанавливаем: кто такие, куда сгружают канистры, кому сбывают краденый бензин. Чем больше сопрут, тем больше у нас «палок» следак на раскрытие выставит, тем больше этим парням потом в зоне обретаться.

Начальство как-то со «старшими братьями» договорилось. Фотопленку нам выдали со страшной светочувствительностью, не то три тысячи светоединиц, не то пять тысяч. Ночью на эту пленку можно снимать, без фотовспышки. Ну и снимаем. Ползаем по кустам и снимаем. Дали мне команду послушать, о чем эти часовые с караванбаши своим гутарят. Пополз я на четырех костях по полыни. На четырех, это уже не фигурально, а буквально – полынь с метр высотой – в рост не пойдешь, заметят. А расстояние метров тридцать до них от места нашей дислокации.

Осень, каждая травинка норовит треснуть или лопнуть. Иду, осторожно руками и ногами перебираю. Чистый ослик Иа, без хвоста. Минут двадцать я эти тридцать метров преодолевал. Подполз к жуликам метров на пять. Бугорком прикинулся, лежу себе слушаю, о чем у них базар. Минут тридцать около них валялся. Да все впустую. Весь их базар нам неинтересен. Одна бытовуха. Свои бабы. Чужие жены. Водка. Баня. Прочая хрень.

Решил назад двигать. Таким же манером обратно еще двадцать минут крался. Все свои ладошки истоптал. Хорошо, еще не нагадили на меня жулики. А ведь могли. Когда вернулся, Марченко, своему начальнику отделения, доложил, что ничего у них в разговорах представляющего оперативный интерес нет. Доложил, а потом под мышку под левую к себе лезу, где оперативная кобура… а пистолета нет. Выронил по дороге, пока ползал.

Твою, в дышло! Это надо? Ну не объявлять же начальству, что я пистолет посеял. Я от коллег своих боком, боком, отползаю раком и потихоньку вылезаю на протоптанную мною тропу. По какой я до того целый час на коленках елозил.

Полтора часа ползал я в той полыни. Уж и свои, и жулики меня услышали. Жульманы фонарем посветить хотели, да старшой им запретил:

— С глузду съехали? Посвети, посвети – разом кодла ментов на огонёк примчится. Это

кабан, небось, себе на завтрак корешки роет. Слышь, как чушкан пыхтит? -

Это я кабан. Это я, как чушкан пыхчу. Запыхтишь, когда каждую травинку в поисках пистолета осмотришь. Нашел все-таки, в конце концов. С тех пор я пистолет таскаю за ремнем на пояснице, рукоятью вправо. Очень, кстати, удобно. Практически постоянно пистолет задницей чувствуешь – систематический, сиюминутный контроль. Я до того привык, что когда в отпуске с женой куда-нибудь уезжаем, я порою вздрагиваю и потом холодным покрываюсь оттого, что вдруг осознаю, что моя задница не ощущает мой пистолет. Потом отпускает: я же в отпуске, какой к Аллаху пистолет?

Зобок опять плескает себе в стопку:

— Хозяйка, у Вас огурчика солененького там случаем не завалялось? А то сало уже в

зубах навязло. –

Понятное дело, завалялось. Хозяйка разве откажет, если такой борец с преступностью, как Зобок огурчика солененького попросит. Однозначно не откажет. Подпол под верандой. Я, как входили, обратил внимание на квадрат в полу – крышку подпола. Потерпевшая наша берет литровую банку из кухонного стола. Прополаскивает под струей воды в раковине и отправляется на веранду. Огурчики, похоже, бочечные. Я предвкушаю, какая это вкуснятина, под полтинничек самогона и сглатываю набежавшую в рот слюну. У-у-у!

В доме натоплено жарко, потому мы с Зобком рассупонились по полной программе, почти на грани приличия. Сидим в брюках, тельниках и босые, потому как, даже носки скинули, дабы не запариться. Я только чайный пот полотенцем смахиваю. Слышу, крышка подпола хлопнула. Отвлекся на чай. А через минутку громыхнула банка. Звон почти хрустальный. Я даже представил, как солененькие огурчики на пол шмякаются…

Потом был вопль! Или визг? Классика! Голливуд отдыхает! Я настроение настолько прочувствовал – мороз по шкуре. Задница, будто, инеем покрылась. Пришел! Язви его в душу! Насильник наш пришел!

Хапаю я пистолет, а Зобок уже впереди меня. Ворвались на веранду. Потерпевшая наша сидит на полу, ноги еще в погребе, визжит как поросеночек, которому мясник яйца откручивает, и рукой на окно указывает. Света на веранде нет, на улице снег, так, что через стекло все отличненько видно – и сарай, и сортир, и … Плывет от окна к сортиру тихохонько не то тень, не то сгусток черный. Доплыл до сортира, внутрь втянулся и дверью хлоп. Баба наша, как Зобок ей руку на плечо положил, сразу заткнулась. Чушь какая-то. Только думать–то особо времени нет. Что думать? Прыгать надо.

Рванули в сени, Зобок впереди, я в арьергарде. Ухватился он за ручку дверную и на себя. Хрен! Не открывается. Приперто. Зобок он килограммов на сто десять потянет, а я тоже надо сказать не пушинка, до Зобка не дотягиваю, но килограммов сто пять во мне наберется за вычетом барахла тряпочного, это я про одежонку, да пистолета.

Мне тут мысль в голову мимоходом:

— А не вовнутрь ли дверь открывается? –

Куда там! Это она раньше вовнутрь открывалась. Так шибанули, с ходу, что дверь во двор плашмя упала на ступени крыльца вместе с дверным проемом. Так и ехали втроем по ступеням – снизу дверь, на ней Зобок, на Зобке я. Обломки дверного проема на моих ушах. Пистолеты в руках, ноги босые, как у деревенских мальчиков. Приехали мордами, прямо в сугроб. Отряхиваться некогда. Подпрыгнули и, как были босиком, мчимся к сортиру по сугробу. Пистолеты приставили к двери, орем что есть мочи:

— Стоять,.ля! Стоять — стреляю! -

Это для пущего страху. Жути на жулика нагоняем. Он на нас жути уже нагнал. Надо и нам, чтобы, значит, не лыком шиты. Стрелять, как понятно, никто, ни в кого не собирается. Это нам понятно, а ему мы должны совершенно противоположное мнение создать. Зобок за ручку дверную хвать, плечом придавил. Не открывается. Держит двери, вражина. Не открывается. Отступили на шаг, в две ноги как… Мне тут опять мысль в голову:

— А не наружу ли дверь открывается? –

Мысли думаю, а ноги сами по себе отдельно от мозгов работают. Завалились двери прямо внутрь сортира. Мы с Зобком прямо на двери прыг-скок. Ну, чтобы насильника придавить слегка. Я, да Зобок –двести пятнадцать килограммов живого веса. Двери пополам. Благо стульчак не проломили, а то кто бы нас, из дерма вытаскивал?

Не оказалось там никакого насильника. Мы уже и двери вытащили, надо ведь посмотреть, кого там придавили. Нет никого. Сразу весь двор с Зобком проскакали по сугробам, сараи как рентгеном просветили. Не никого. Минут пятнадцать метались. Я сам видел эту тень. Кому другому не поверил бы, а себе-то? Как самому себе не верить? Следов — никаких. Кроме наших, голыми пятками в снегу натоптанных.

Вернулись в дом. Трясёт обоих не по-детски. Что уж потерпевшая, коли мы сами, два опера в штаны просто чудом не наложили? Я Зобку:

— Что видел?

— Попа… в рясе… с топором! А ты?

— Тень какую-то черную. От окна к сортиру пролетела.

Потерпевшая, заикаясь в слезах, да соплях, поведала, что видела рожу бородатую, с носом, прижатым к стеклу, да топор в руке. Больше мы от нее ничего не добились. Что за тень, которую видел я? Кого видел Зобок? То ли действительно видел, то ли под самогоном ему приглючилось? Чего только под самогоном не увидишь? А если еще самогон гнали на продажу, да для большей дури, с куриным пометом, как на Песчановке водится…

Зобок хозяйку под руки поддерживает, ведет в кухню, да далее в комнату – уложил на кровать, пледом накрывает. А меня все еще трусит мелкой дрожью. Засунул я пистолет к себе за ремень, на поясницу, вернулся на веранду, поднял с полу огурчик, под струей из крана обмыл. А мурашки по моей спине, словно в футбол гоняют.

На кухне из Зобковской банки нацедил половину стакана и… огурчиком закусил. А как закурил, тут и руки у меня в норму приходить стали. Я уж потом думал над этим. Сидели на кухне, я пил чай и смотрел в окно, а на стекле, над занавеской, отражение лампочки кухонной. Яркое. Прямо по глазам. Может это мне та лампочка кусок в поле зрения выгрызла, когда я со света да во тьму веранды нырнул? Вот мне и пригрезилась черная тень на снегу. Ну, не приведение же я, в самом деле, видел!? До сей поры мурашки по шкуре бегать начинают, как вспомню...

Заходит Зобок на кухню, наливает себе, берет у меня из руки обкусанный огурец, а я ему и говорю:

— знаешь, Вовка, давай-ка мы про этот сегодняшний чудильник никому ни слова, ни

полслова. Иначе нас в лучшем случае в ведомственную поликлинику, к психиатру загонят, а могут и похуже, что удумать. Кто поверит, что у нас кукушки в порядке, на бекрень не съехали? -

Так и решили: никаких рапортов, никаких докладов – не было ничего, все прошло тихо, без приключений. А что двери повыбиты, так это мы не знаем. Оно, может, так и раньше было.

Утром пришли нас менять, сержанты из патрульно-постовой службы. Их на сутки загоняют к потерпевшей, согласно указания сверху. Посмотрели, как мы собираемся. Двор весь обнюхали, сарай, осмотрели, сортир, и к нам:

— Чё это, у вас видуха, будто на вас бегемоты всю ночь верхом скакали? Двери в сенях выбиты, двери в сортире и вовсе напополам. Да и во дворе все сугробы босыми ногами истоптаны. Тарзан к вам в гости приходил? -

Что тут скажешь? Сказали, что так оно и ..., до нас значит. А насчет следов, это, говорю, мы с Зобком со скуки моржеванием ночью занимались, здоровье укрепляли путем хождения по сугробам голыми пятками. Зобок такой способ давно практикует, лет уже десять, вон какую морду себе наморжевал, вот и меня сманил попробовать … Сержанты ехидно так похихикали, вроде того:

— Набрали идиотов в опера, вот они всякой хренью и занимаются. Хе-хе!

Моржеванием…

Жоржик позвонил на следующий день. Нашел де, вашего красавца, во исполнение данного оперативного поручения. Приметы сходятся на сто процентов – ряса, скуфейка, борода лопатой, плечищи на зависть громилам с большой дороги. Пошептал я Толяну, из оперов наших, старому розыскному волку, дескать, есть Толян наколка от старого агентурного змея с пятидесятилетним стажем сидения по камерам: попик наш прорезался. Жоржик калач тертый, прокола быть не должно, на три метра под землю видит, не говоря уже о жуликах. Жулики, они для него вовсе прозрачные, как стеклянные. Да что там стеклянные!? Просто из богемского хрусталя.

Я уже успокоился по поводу наших с Зобком ночных приключений – навыдумывал всяких научных объяснений. В общем, жизнь идет дальше, и все у нас тип-топ. Или, как говорит Жоржик:

— Абсолютно чуки-пуки! -

Толян старый опер. Тоже не пальцем деланный. К сорока пяти годикам со дня на день подкатит. Руки потирает, молодец говорит, молодой, правильно с агентурой работаешь. Это я молодой — у нас с Толяном разница лет в пятнадцать. Толян и говорит:

— Смотри, как твои барабаны по городу зашуршали, как муравьи снуют. Это я, своихбездельников никак не раскачаю. По домам сидят на задницах мох наращивают. Старый кадр он и есть старый, сила духа, понимаешь, с возрастом в ём выдыхается. Собирайся, щас мы в церквуху эту шмыгнем, да батюшку под белы руки тепленького и… заломаем. Да ствол смотри не бери. Тебе по молодости еще рано со стволом по церквям шастать, да, и не положено в церкви-то с оружием появляться. Религия, она этого не одобряет. И я ствол не буду брать. А то еще осерчает Всевышний. Нам это надо? Нам этого не надо! Да мы попика этого на раз голыми руками! Что ли мы не орлы? А, Серега?

Ну, я-то ладно, со своими ста пятью кило живого веса. Может и не орел. Но уж сокол-то точно. Было дело, голыми руками людей оружных хапал. А Толян, тот действительно орел, легкий, правда, всего килограммов на пятьдесят пять, ну шестьдесят от силы, хотя за свою оперскую жизнь повидал немало. Вот только насчет стволов я тут засомневался. Толян он, без всякого сомнения, орел, да только мне до плеча головой не достает. Батюшка наш по описанию статей мужских непревзойденных, ну плечи там, борода, рост с оглоблю, не говоря уже о плотницком топоре под рясой. А ну, как он нам с Толяном полное туше устроит в церквухе той? А мы без стволов. А? Аргументировать нечем!

А потом помыслил логично: не, думаю, прав Толян, а ну, как не сладим мы с этим Алешей Поповичем? Ладно, еще, если он нам просто трендюлей надает по ушам. А ну как стволы отнимет? Вот, позорище будет! Не! Стволы не берем. В крайнем случае, просто по ушам получим. Оно, знамо дело, по ушам получить двум бравым операм из уголовного розыка тоже позор. Кто бы сомневался? Но так мы ведь с Толяном не будем ходить по городу и всем рассказывать, что попик нам уши надрал. Однозначно не будем. А и рапортов на имя высокого начальства писать не будем. А коли стволы отнимет, да еще у обоих, тут уж в молчанку не поиграешь. Решено. Стволы не берем.

Короче, собрались мы на пару и вихрем помчались на трамвае к церквухе, у которой нас Жоржик с полным оперативным раскладом ожидает, дабы пальцем ткнуть в искомого нами попика. Вот он, дескать, тот самый злодей со всеми своими злобными сперматозоидами – полный серийный сексуальный маньяк. Машину у дежурного просить не стали. Оно и понятно. Все равно не даст. Кроме того, нам ведь самим маньяка хлопнуть хочется. А доложи сейчас по начальству, мигом из управы куча прилипал налетит, в задержании поучаствовать. Нам помочь. Потом рапортов понапишут, и окажется, что это они тут всех позадерживали, а мы с Толяном только помогали, а то и вовсе мешали — под ногами путались, проведение оперативной комбинации чуть не завалили.

Было уже такое. В соседней школе, в зоне обслуживания Башки, года два назад, злоумышленники вскрыли оружейку и сбондили учебные автоматы и мелкокалиберные винтовки. Я еще участковым был. Так мы всем опорным пунктом с участковыми и операми, с Башкой во главе, трое суток по округе копытили, пока злодеев с автоматами, да мелкашками изловили и раскололи. А как раскололи, так начальству и доложили. Что тут было. Я столько народа в милицейской форме только на День Советской милиции видел. Даже от «старшего брата» представители приехали.

Потом по телевизору передачу показывали, как в результате превентивной оперативной комбинации «старшие братья» прознали о готовящемся преступлении, проникли в планы злоумышленников, приняли меры и успешно реализовали хитроумную оперативную комбинацию. Мы с нашими соколами себе все копыта обтоптали, а все лавры… Вот уж хренушки. Недаром Толян руки без конца потирает. Чует старый опер — премией пахнет. Рублей по тридцать, не меньше! Мы уж без посторонней помощи. Не надо нам помощников. Сами с усами.

Примчались к церквухе, а то вовсе и не церквуха – цельный Собор. Все чин-чинарем: купола в золоте, кресты на солнце блестят, колокольня колокольцем негромко так гукает – служба идет. Ан и Жоржик нарисовался из толпы, и к нам прётся. Не напрямую, конечно, противолодочным зигзагом, чтобы никто не понял, что он нами интересуется. А мы хоть и в гражданском платье, а конспирация есть конспирация. Притулился, он ко мне, и шепотом:

— Батюшка в церкви, на амвоне, службу служит. –

Твою…, думаю я сам себе. Где этот амвон? Я в жизни до сей поры всего-то пару раз в церкви был, первый раз, когда в младенчестве крестили. Во второй раз вот сей час, в сей момент. Шепчу ему:

— Жоржик, не дури! Что такое амвон? Сей же час веди нас туда и просто покажи пальцем. Ясно? –

Жоржик губы скривил, не иначе обиделся. А и не мудрено, он мне в папы годится, а я ему по-начальницки: Жоржик, да Жоржик. Он уже полжизни отсидел в зоне, когда меня еще и в планах не держали.

Повел. Прямо к парадному входу в Собор. Мы за ним гуськом. Идет Жоржик, а сам шепотом нудит:

— На паперти остановитесь, да на Господа нашего три раза с поклонами креститесь. –

А мне и слово-то паперть знакомо только потому, что присказку когда-то слышал: «как нищий на паперти». Остановился за Жоржиком, крещусь и кланяюсь как велено, сам пистолет в оперативной кобуре под левой мышкой прижимаю, по привычке. А пистолета-то нет — не взял. И начинает у меня сердчишко в груди бухать, словно кузнечный паровой молот – бум… бум… бум… Шутка ли? Насильник в церкви молебен служит, а под рясой у него плотницкий топор, которым, он, может, через пять минут наши черепушки колоть начнет. Тут я еще вспомнил, как он по ночам по снегу, не оставляя следов, ходит. Демон, а не поп. Жуть!

Входим. Снова крестимся, кланяемся. Прошли чуть вперед – вот он! Толян мне до плеча своей лысиной не достает, а я этому батюшке хорошо, если до подмышки дотянусь макушкой. Ха! Задерживать приехали! Да он десяток таких, как я, словно горох по Собору рассыплет, а Толянов и пару десятков. Запросто. Ему бы гири пятипудовые в цирке под купол кидать, как Дикуль, а потом их затылком ловить.

Батюшка только службу отслужил, весь в ризу упакован, сошел с амвона, так вроде это у них называется. К нему бабульки, с бабками, да старушками под благословение спешат. Руки целуют батюшке, он их крестит и благословляет. Тут у меня в голове затикало:

— Ну, не может такого быть, чтобы этот верзила, этот Алеша Попович, которому

старушки, подходя под благословение, руки целуют, мог с топором молодух

насиловать. Не мог! А потом сам себе думаю: кабы все маньяки, маньяками

выглядели, их уже давно бы всех переловили, с перевыполнением плана на сто три процента. Кто их разберет придурков этих сексуальных, на чем и от чего у них крыша съезжает?

Толян тоже смотрит на эту картину и говорит:

— Ладно, Серега, подстрахуй. Я пошел на задержание. Пока сей молодец

старушкам ручищу для поцелуев протягивает, подойду и я, якобы под благословение. Да подойду сзади. Видишь, он руку правую под поцелуи сует. А я ему загиб руки за спину при подходе сзади на левую рученьку. Слышь? Как в боевом самбо учили. Тут ему и кирдык. Хоть и здоров, орясина, а от моего загиба руки за спину никуда не денется. И сам двигает вперед, к батюшке.

А я ему:

— Сам, ты, подстрахуй! Толя, ты для чего к нему идешь? В пупок ему дышать?

И тоже в сторону батюшки движение начинаю.

Жоржик как услышал такие наши речи, сразу хвать Толяна рукой. Хвать меня другой рукой. И тормознул. Вы чё, говорит, менты, с дуба рухнули? Ты батюшке загиб руки за спину при подходе сзади из боевого самбо, а старушки, какие ему руки целуют, да благословения просят, стоять смиренно, что ли будут? Да они тебя родимого за такое богохульство на сто маленьких Толянчиков растащат. А если и не растащат, глаза точно выцарапают, поверь уж моему опыту. И тебе мало не покажется, не посмотрят, что молодой, да симпатичный. Они махом вам суд Линча устроят. Родственники в морге не опознают.

Это я симпатичный! Смотрю, Толян-то мой задумался. А то не так? Я молодой, а и то понимаю, что выцарапают. Ведомо, выцарапают. Однозначно! Был со мной такой случай, вместе с Башкой малого задерживали с ножом, так рядом бабульки какие-то отирались. Не долго думая, старушенции напали на нас и дали такого чёсу, что варнак только чудом не ушел, да и сами мы едва живы остались. Бабульки понятно не въехали что мы с Башкой из угро, а жулик, которого мы пытаемся задержать, в кармане ножище в кулаке греет. Момент только ждет, кого из нас двоих на него первым насадить, а то и обоих одним движением. Думали, это мы хулиганим. Вот и напали. На выручку жулику пришли. Старушки с бабульками, они такие, с ними шутки плохи.

Вышли мы из Собора, поскольку понятно, что там нам батюшку не заломать. Покурили. Жоржика от греха домой отправили. Срисует кто из его друзей жульманов, что он с операми у Собора отирается — его однозначно не поймут. Придется потом еще и Жоржиково бренное тело где-либо в болоте притопленое разыскивать. Нам этого не надо. Да и Жоржика таки жалко, коли его собственные коллеги закабанят. Он хоть и судимый не раз и не два, а мужик полезный в нашем непростом деле. Да, что там полезный! По мне, так ему цена: ого-го! Как у картины Эдгара Дега «Две танцовщицы в голубом». А то и пуще того. Во всяком случае, пользы от него много больше, чем от Дега. В данном конкретном случае.

Жоржик, как понимаете, не настоящее его имя. Они у меня все Жоржики. Ну, агентура в смысле, Жоржики. А этот Жоржик, всем Жоржикам Жоржик. Он еще во времена НКВД по зонам затеревшихся в серую уголовную массу лесных братьев, бандеровцев, полицаев, немецкую агентуру и иже с ними выявлял. Я его собственно и не вербовал, он мне по наследству достался, так скажем. Сам пришел. Скучно и пресно ему на пенсии тихо жизнь доживать, а воровать — уже возраст не тот, здоровьице по зонам растратил.

Минут через двадцать батюшка вышел. Не мудрствуя лукаво, сунули мы ему под нос наши удостоверения и предложили проследовать… Он, как ни странно, плотницкий топор из-под рясы не выхватил. Вроде и не маньяк он и вовсе ему ни к чему колоть топором наши черепушки. Попросил, правда, разрешения по начальству своему доложиться – приглашают вот, дескать, неясно с какой целью, но приглашают.

Тут уж мы за ним проследовали прямиком до самого его высокого начальства, чтобы он, значит, по пути без присмотра стрекача с перепугу не дал. Лови его потом по селам и весям. Начальник его по церковной части поинтересовался, куда вы мол, моего иерея отца Тимофея приглашаете и по какому вопросу? Толян ему что-то нечленораздельно-туманное пробуробил. Тот, конечно, понял, что ему морскую капусту на ушах развешивают, но виду не подал — удостоверения наши посмотрел, да звания и фамилии записал.

И повезли мы батюшку под белы руки в райотдел. На трамвае. Он поначалу удивлен слегка был таким оборотом дел. Видно думал, что его на черной Волге повезут с синими мигалками, под звуки ментовской сирены. Ан, нет! Советские опера они все больше на трамвае, да на троллейбусе ездят. Это только на Мосфильме менты в черных Волгах раскатывают.

Как только мы батюшку не кололи, и чай с ним пили, и по душам беседовали. Даже покурить по душам с ним пытались, но на беду батюшка оказался некурящий. Даже на мужское его достоинство давили. Не в буквальном, конечно смысле, не звери в конце концов, а, так сказать, фигурально. Не колется батюшка ни так, ни сяк:

— Не, чада мои во Христе, не насиловал я никого. Вот вам истинный крест, не

насиловал, да и не в моем это характере насиловать кого-либо. Христос учил… -

Ну и далее, в том же духе. Не колется ни в какую. Беседуем мы с батюшкой по очереди уже пятый час. Я беседую – Толян отдыхает. Толян беседует – я отдыхаю.

Старый опер Толян уже на грани нервного срыва. Притаскивают нам от следователя протокол опознания батюшки по фотографии. Нашей потерпевшей предъявили несколько фото бородатых мужиков и среди них фото батюшки. Это уж ребята подсуетились, через паспортный стол его фото вытащили и следаку на опознание притащили. Потерпевшая на раз указала среди прочих фотографию нашего задержанного. Вот он, говорит и есть тот злодей, что дважды сотворил со мной половой акт против всякого моего на то согласия, да и желания. Мы протокол батюшке под нос – на тебе, читай, злодей такой сякой. Видишь, женщина опознала тебя, как лицо, которое злонамеренно совершило сексуальное насилие над ней, причем приставив ей к горлу плотницкий топор.

Вскипело во мне все. Ах, думаю, витязь, твою перетак… Оно ведь как? По перву, да по началу, вроде он, а вроде и не он. Да и хрен его знает — он ли? Колоть то мы его колем, да только наобум Лазаря. Уверенности никакой. А тут уж полный точняк! Потерпевшая опознала. Точнее не бывает! Другие в такой ситуации уже во всю явку с повинной рисуют, да еще причитают, я дескать сам, добровольно, мне в суде послабление должно быть. А этот не колется и все тут!

Толян, тот вовсе в крике заходится:

— Признавайся, так, распрастак, твою маму в дышло. Опознала тебя потерпевшая! Не

признаешься, все равно в тюрягу упечем, да еще ославим на всю епархию. Да, что там епархию – на всю православную церковь прогремишь, до Иерусалима и Вашингтона, как насильник, опоганивший свою сестру во Христе, без её согласия на то. Признавайся! А признаешься добровольно, мы тебе явку с повинной нарисуем, тихо в тюрьму посадим и никому, ничего не скажем. Будешь себе там тихонько сидеть лет семь. С зэками на зоне церковь построишь и будешь им молебны служить. Если на то их согласие будет. На зоне тоже насильников не любят. Ох, и не любят!

А батюшка, знай одно, твердит:

— Это Господь меня испытывает… -

Вышел я покурить на свежем воздухе, в отсутствие всяких смрадных сексуальных маньяков. Курю и все думаю: больной что-ли? Девку по добру без топора уговорить на любовь не может? Вот! Вот! Больной!? Больной! Бросил сигарету и бегом в райотдел, к себе на этаж. Дай-ка, думаю, такую штуку проверну. Захожу в соседний кабинет. Там у нас практикант от безделья мается. Беру того практиканта-стажера за хобот и объясняю: лети, молодой, аллюр три креста, к дежурному, пусть он тебе нарисует запрос в областной психоневрологический диспансер: а не проходил ли такой сякой гражданин имярек такой-то лечение по психиатрической части. А не находится ли он под наблюдением психиатра?

А буде дежурный заартачится и не станет писать запрос, скажи, что это по батюшке, какой по изнасилованию. При буром, дескать, дело на контроле у генерала. В общем базлай, как хочешь, а добейся, чтобы он тебе запрос написал. А то сам напиши, да у дежурного чекуху поставь. И бегом с тем запросом на 20-летия Октября к психам, ставь их на уши любым способом, потому как они вот-вот закроются, а ответ на запрос мне принеси всенепременно. Можешь перед дежурным на колени упасть. Не факт, но может случиться чудо и он тебе даст машину туда-сюда смотаться. Дерзай!

Через час на столе перед иереем отцом Тимофеем лежала справочка из областного психоневрологического диспансера, в коей утверждалось, что имярек такой-то (фамилия, имя, отчество нашего батюшки, в миру) находится под наблюдением психиатра, за последние семь лет, пять раз находился на излечении в областной психоневрологической больнице с диагнозом Delirium tremens.

Ну, что же, болезнь известная с доисторических времен. Попросту – белая горячка. Еще Нерон с перепою Рим спалил. Тот же Нерон маму свою любил явно не по-сыновнему. ВанГог вовсе себе ухо ножом отчекрыжил – тоже винцом не брезговал. Такие-то вещи белой горячкой только и можно объяснить. Отравление алкоголем. Хреновым, как правило, алкоголем. Или ударной дозой. Развивается после сильного опьянения, длительного вдыхания паров алкоголя или продолжительного обмывания тела одеколоном.

Однако, наш батюшка, похоже, паров алкоголя не вдыхает, а принимает скорее как все, общеизвестным способом, под огурчик. Да и одеколоном не умывается. Хотя? Может, надышался во время службы винца, каким народ верующий причащают? Случай с одеколоном наблюдался Шлезингером у дамы преклонного возраста. Впрочем в преклонном возрасте чего только не бывает. Да и не только с дамами. И не только в преклонном возрасте. Знал я одного молодца лет двадцати пяти. Тоже, все встречные фуфырики с одеколоном опоражнивал, без закуски. Сахаром просто присыпал сверху, чтобы язык сильно не щипало.

При Delirium tremens язык покрыт толстым налетом, дрожит при высовывании; аппетит почти вполне отсутствует; больной беспокоен; выражение лица испуганное и беспокойное. Хм! Точно наш батюшка. Сидит напротив меня, на лице испуг, и уверяет, что его вовсе не от белой горячки лечили. То есть лечили то от белой горячки, но плуты врачи диагноз поставили неверно.

Никакой у него абсолютно ни Delirium tremens. Просто он вечером перед ужином имеет обыкновение выпивать пару-тройку стопок. Пару-тройку – не более того. Она ведь, водочка, что? Повышает врожденную чувствительность организма, расслабляет и освобождает разум. Что и приводит к проявлениям повышенной чувствительности.

Вот эта повышенная чувствительность и позволяет батюшке слышать ГОЛОСА СВЫШЕ. Что эти голоса говорят батюшке я так и не добился, или просто не понял. Он до того разнервничался, до того часто начал облизывать дрожащим языком с белым налетом губы, что я уж начал подумывать, а не рецидив ли у него намечается с Delirium tremens? И считает батюшка, что ГОЛОСА эти, Свыше, от Бога, потому, как плохого ему не советуют. А вот здесь надо бы большой вопросительный знак поставить! Не советуют ли плохого?

Мог бы я еще много чего вам про Delirium tremens рассказать. К примеру, что различают четыре стадии течения болезни, что сон в процессе неудовлетворителен и непродолжителен, а то и вовсе отсутствует. Далее бессонница, дрожание, галлюцинации. Больные выскакивают из окна, чтобы убежать от преследователей, или наоборот заскакивают в окна, чтобы догнать кого-либо. Могут развиться паралитические явления, эпилептические припадки; повышенная чувствительность, сменяемая потерей ее; ненормальности пульса и т. п. Надо Вам это? Неинтересно!

Стоит отец Тимофей по-прежнему, как спартанцы при Фермопилах — насмерть стоит. Не насиловал, не резал, топор под рясой не носил, стамеской девушку не разрисовывал. Одно ясно – не вызывает у меня батюшка никакого доверия, не говоря уже об уверенности в его непричастности к данным изнасилованиям. Не вызывает, и я бы даже сказал, что вовсе даже наоборот. И алиби никакого: в интересующий период был дома, но дома был один. Попадья, жена то есть, с детьми уехала на недельку погостить к маме в рядом расположенный районный центр. Если все в горсть собрать, что мы на батюшку имеем, сразу становится ясно, что вот он и есть тот самый… Все вкупе – просто железные улики.

В общем, голова кругом. Вижу ничего у нас не получается с отцом Тимофеем. В смысле никак мы с ним общего языка не найдем. Плюнул я на это дело, решил пойти в дежурку физиономию лица освежить, ополоснуть проще говоря. Спустился на первый этаж и сразу же носом завертел. Духан стоит, не приведи Господь, словно рота диарейных дезертиров под окнами райотдела по нужде присела. Я к дежурке, дверь распахнул, а оттуда сей самый духан тугой струей, едва с ног не сбивает.

Дежурный с двумя сержантами разбирается. При них же мужичок, чуть менее меня по комплекции, в гражданском, вроде, как задержанный. Все вроде прилично выглядят – не могут служить источником запашка этого. Беседа меж ними правда на повышенных тонах, ну да кто в райотделе спокойно беседует. Здесь все и всегда на взводе. От начальника, до уборщицы. Работа такая. Нервы у всех ни к черту. Просочился я промеж них в закулисное пространство дежурки. За кулисами у дежурного чего только нет. И оружейка тебе тут, и умывальник, а за умывальником что-то вроде предбанника и две камеры, для задержанных.

Открыл дверь к умывальнику. Вот он источник. Над умывальником, в котором я физиономию лица освежить собирался, бомжара перышки чистит. Таких кадров, даже среди бомжей, днем с огнём поискать надо. Дух от него, как раз, и исходит. Под краном личико свое обмывает. Меня в дрожь бросило при виде картины ползающих по его голове вшей. Они не просто по голове ползают, а организованными группировками, да еще с головы в умывальник и на пол такими же группировками падают. Такого я еще в своей жизни не видел. Страсть.

Освежаться, я, естественно, сразу передумал. Возвращаюсь снова в дежурку и дежурному от дверей кричу:

— Тихоныч, ты, что это тут вшивый бивак для бомжей организовал, они же нам весь

райотдел заразят – завтра всем личным составом чесаться будем во главе с

начальником.-

А у Тихоныча в дежурке какой-то кипеж. И дежурный и сержанты, и задержанный руками размахивают, правда, исключительно по воздуху, в целях пущего выражения своих эмоций. Я от дверей к ним, и снова голос подаю:

— Что за шум, а драки нет?

Пошутил себе на голову. Мужичок в гражданском вдруг разворачивается и тресь мне прямо в челюсть кулачищем. Сам-то он поменьше меня ростом, а кулачки ничего так, несколько поболе моих будут. Глазом моргнуть не успел, как челюсть моя окружающую действительность чувствовать перестала, да во рту кровушкой соленой завкуснело. Второй раз паренек этот бацнуть меня не успел – сержанты коршунами сзади налетели. Налетели и в бараний рог скручивать его, на пару, стали, используя методы самого, что ни на есть, боевого самбо. Как учили.

Вот, когда он меня в челюсть бацнул, тут мне параллельно с мыслью о бесчувственной челюсти, другая мысль в голову пришла. Ну, об этом позже. Крутят сержанты злодея, что напал на меня врасплох, нежданно-негаданно, а я челюсть щупаю и за процессом наблюдаю. Смотрю, а они вроде уже лишнего начали загибать, еще чуток и сломают парня напрочь. Тут уж я ему на защиту бросился: сломают малого пополам потом греха не оберешься. Сам ни сном, ни духом, можно сказать почти потерпевший, а по заднице сверху наотмашь надают, да в сообщники прицепят к ментовскому беспределу. Зашумел на сержантов:

— Табань, пацаны, вы же ему хребтину сломите!

Одного оттащил, а второй сам потихоньку отходить от ярости своей начал. В общем-то, понять их можно – не знаю, что у них за тема беседы была с этим кадром, но в челюсть он меня долбанул, явно не в тему. В процессе сгибания в бараний рог парня этого успели перетащить в предбанник к камерным дверям. Да спеленали на вязки как следует. Вязки потом слегка ослабили. Дежурный заскочил, сам малинового цвета и пот с лысины платком вытирает – переволновался. Шумит мне:

— Иди, Серега, рапорт пиши! Нападение на сотрудника милиции. Мы его, засранца, махом на пару лет в зону определим.

А какое тут нападение на сотрудника милиции, если из всей ментовской компании я один и есть без милицейской формы. Оттого злодей, судя по всему, и выбрал меня объектом своей агрессии. Не бить же ментов в красных фуражках, да с резиновыми палками и пистолетами на поясах. А ярость, накопленную в процессе предшествовавшей беседы, куда-то сбросить надо. Вот он мне в челюсть её и переадресовал.

Пощупал я челюсть свою – вроде цела, не треснула, не лопнула. Побаливает слегка. А и ладно, впервой что ли? Присел на корточки, по-зэковски, рядом с повязанным разбойником, выкурил сигареточку, закурил вторую. Злости, как ни странно, у меня на него ну никакой. Я курю и сам себе мысль тихонечко думаю, какую злодей из моей челюсти кулаком вышиб:

а) выяснить у дежурного, что это за злодеи – этот драчливый и второй — вонючий. И, за что их собираются определить в камеру? А то, что в камеру они попадут, совершенно однозначно – к бабушке не ходи.

б) Время уже позднее. Опознание потерпевшей батюшки Тимофея, как насильника, хоть и по фото, но имеется. Следовательно, если я что-то в этом деле понимаю, следак постановление о задержании подозреваемого в совершении изнасилования гражданки Х. отца Тимофея в уголовное дело по любому подошьет. А, иначе, его высокое следственное начальство из прокуратуры просто не поймет. Батюшке камеры однозначно не миновать, по крайней мере, сегодня ночью. А там, как фишка ляжет.

в) Моя задача организовать, чтобы эти трое оказались в одной камере. Зачем? А чтобы отец Тимофей слегка прочувствовал все прелести тюремной жизни. А эти двое – дебошир и бомж, у меня зараз и психологическим и бактериологическим оружием послужат. Мне потом с подозреваемым легче общаться будет.

Сварил потихонечку в голове всю эту кашу, а тут, слышу, гражданин на вязках сипит мне:

— Кореш, дай пару раз зобнуть. –

Затянуться сигаретой ему пару раз захотелось. Лежит себе на левом боку, руки за спиной к пяткам подвязаны – «ласточкой» позиция называется. Почти успокоился. Смотрит на меня чистыми глазами, вроде и не он меня по челюсти оприходовал. А и я уже успокоился. Да и не волновался я особо. Засунул я ему свою недокуренную сигарету меж зубов, дымит он ею потихоньку и мне:

— Слышь, брат, ты, как докурю, бычок пригаси, будь ласка. А то эти держиморды увидят меня с бычком, замордуют напрочь.

Помрачение на гражданина нашло, он уже и не помнит, что десять минут назад творил. Такое бывает. Дождался я, пока он докурил. Окурок забрал, под краном погасил и здесь же в урну бросил.

Обговорил диспозицию с дежурным. Получил от него одобрение. Рапорт, правда, по факту нападения на свою персону, писать отказался. Не стоит моя челюсть того, чтобы за нее два года на зоне кто-либо парился. Сколько мне в челюсть пытались бить, если всех за это сажать, уже народу в городе не осталось бы. Утрирую, конечно, слегка. Но только слегка. Лицо у меня, верно, такое – всякая пьяная рожа, при виде моего лица…

Сдали мы батюшку на руки дежурному, честь по чести, со всеми положенными для задержания бумажками. А уж тот определил слугу божьего, как оговорено, на ночевку с этими злодеями. И совесть меня не замучила. Если, думаю, он насильник (а я так и думаю, что насильник), то так ему и надо. А если не насильник и «Господь испытывает его крепость в вере», то это Промысел Божий. Это я от батюшки терминологии нахватался. Знать такова у батюшки планида – в загазованной камере с бомжами и хулиганами посидеть. На все воля Божья. Засим, мы с Толяном, по домам и разбежались.

Можете представить наши лица наутро, когда дежурный объявил, что у нас новое изнасилование, с уже известной нам потерпевшей, совершенное тем же злодеем в рясе, что и два предыдущих, и по тому же адресу. Третье по счету. Засаду-то дальновидно сняли. Поскольку преступник был нами установлен, изловлен, опознан потерпевшей и определен в камеру в компании других менее злобных негодяев.

Страшнее наших лиц, были лица наших начальников. Они так таращили глаза в нашу сторону и скрипели зубами, что мне боязно, вдруг, стало, как бы с ними чего плохого не приключилось. Да и с нами тоже. От начальства теперь любой пакости ждать можно. Им теперь заслонка нужна. К тому месту, на котором сидеть полагается. А и то! Это ведь им, поначалу, перед генералом оправдываться. Мы в этой очереди на ковер не первые — команду на отмену засады не мы давали.

По церковной линии скандал разгорается. Церковное начальство отца Тимофея в набат бьет – где он есть, почему, и за что? А в наличии одно опознание по фотографии. Чистосердечного признания нет и, похоже, уже не будет. А чистосердечное признание – царица доказательств. Проще сказать, доказательств — кот наплакал! Полный пшик!

Надерут нам задницы сверху до состояния частичной лохматости, как пить дать. И пуще всех надерут мне, поскольку это мой Жоржик информацию притащил, а я и есть инициатор задержания отца Тимофея. «Премия! Не меньше тридцати рублей!». Тьфу! Дернул же … инициативу проявить…

Помчался я в дежурку, подозреваемого своего вытаскивать, дабы от вшей отряхнуть, ну и, вообще, чтобы прилично выглядел. Вдруг его сокамерники за ночь помяли слегка…

Прицелился в камерный глазок, посмотреть, как жулики его по камере гоняют. Ан, нет! Сидят жулики тихо, мирно, с открытыми ртами. Даже духан их уже в трепет не вводит – принюхались. Сидят и батюшке внимают. Он им наизусть из библии шпарит: о вреде криминального образа жизни для общества, и пагубности такого образа жизни для души каждого отдельно взятого субъекта. И доходчиво так излагает, похоже, достал жульманов, до самого донышка, своей религиозной мотивацией.

Потерпевшая в райотделе мается. Дежурный сдал дежурство вновь заступившему, рапорт пишет: задержанный такой-то всю ночь находился в камере в компании с сокамерниками такими-то, никуда, ни под каким видом не выводили, вплоть до отказа в отправлении естественных потребностей. Это он, с перепугу: а вдруг удумают, что подозреваемый, будучи выведен для отправления естественных потребностей, воспользовался халатностью сотрудников, успел из сортира смотаться на адрес к потерпевшей изнасиловать её и незаметно вернуться в камеру.

Следак сокамерников вытащил на допрос: а не выпускал ли кто такого сякого из камеры в ночное время, из каких непонятных, а может и корыстных побуждений? Убедился, что не при делах подозреваемый, по последнему изнасилованию, и затребовал организовать опознание в живую. А что такое священника опознать в живую? Это надо еще минимум двух других священнослужителей в рясах, чтобы борода лопатой и по комплекции схожих. А батюшка такой «облом» по комплекции, что аналогов в природе вряд ли существует. Содом и Гомора!

Созвонились с религиозными инстанциями. Там пошли нам навстречу и выделили троих священнослужителей для участия в опознании. На опознании жертва изнасилования уверенно указала на отца Тимофея – вот он злодей. Причем опознала по всем трем фактам, включая, произошедший сегодняшней ночью. А мы-то знаем, что не мог батюшка никого изнасиловать нынешней ночью. Он в камере всю ночь вел беседы на религиозные темы, спасая души овец заблудших, чад своих в грехе закосневших…

Как туман начал рассеиваться, смотрю, Зобок мне от дверей руками знаки делает, дескать, давай сюда, к выходу. Выбрался я к нему, вышли за двери, а он, мне взахлеб:

— Порезы-то порезами. А ты топор видел? А ты порезы видел? Порезы, будто опасной бритвой, нанесены. Куда там топору! Ну-ка, собирайся! Мы к мадам на хату еще раз заглянем. Думаю, не додумалась она мусорное ведро опростать. А, ну, как мы там что найдем? Или в шкафчике бритвочку дедушкину, трофейную Золинген, в партизанах на трупе шарфюрера из СС взятую? Баба та уж лет пять никем по женской части не употребляется, с тех пор, как муж к другой ушел. Соседи все в один голос, дескать, ни-ни она по мужской части все пять лет. В ней женский гормон играет. Куда там гармошке. Он ведь как хороший орган, тестостерон этот, или как его там? Женский гормон он не то, что кукушку набекрень спихнет, он и ноги вывихнуть может. Слышь, батюшку мы по «тихому дому» проверили, а потерпевшую не додумались. А ну, как у нее башка набекрень съехала? С этого, с недоё..? А и сперматозоидов-то, кстати, злобных в потерпевшей нашей не нашли. Не с презервативом же он её насиловал? Фигня какая-то! Понятых на месте найдем. Поехали, одним словом, нутром чую, найдем… -

Ну и рванули мы. Водилу какого-то на москвичке тормознули и силой данной нам власти мобилизовали его на пару часов, на борьбу с преступностью. Гони, шумим, дескать, гони, водила, что есть мочи, а сами ему в лицо своими оперскими удостоверениями тычем. Ну, водила и погнал. Погнал, что есть духу, какой в его москвичке еще сохранился. На улице Новосибирской на перерез с полосатой палкой выскакивает мент. И полный нам стоп. Макей. Лейтенант. Участковый с нашего опорного пункта милиции.

Зобок аж подпрыгнул, едва крышу москвичевскую головой не погнул. А Макей в развалку к водительскому оконцу:

– гражданин вы превысили допустимую скорость… -

А сам из кармана рублевый штрафной талон вытаскивает для наказания пешеходов, за переход проезжей части вне пешеходного перехода. Интересно, каким таким прибором он скорость нашего москвича определил? Тут уж Бобок высунулся и рот, как разинет:

– Макей, ты какого хрена ГАИшником заделался? У тебя, что на участке всепреступления раскрыты? Все алкоголики в принудиловку отправлены? Тебе, что, нахрен, заняться нечем? –

Зобок-то он Зобок, а должность у него — заместитель начальника уголовного розыска райотдела.

– Замначальника розыска, понимаешь, по засадам носится, а ты тут водителейобилечиваешь, бензинчиком разживаешься. Твою, в дышло… -

И мне:

– Ты понял, Серьга? Это мы с тобой, два идиота, преступность победить норовим, а вон ему по хренам преступность… -

– Наказывать его будешь?

– Да ладно! Его накажешь! Жена у него на рынке от санэпидстанции чекухи на справки ставит торговцам мясом. Теперь всегда при мясе. А где мясо, там и связи. Погоди, управленцы этот вопрос раскусят, он карьеру моментом сделает. Если уже нераскусили. Чуть погодя в управе сидеть будет на солидной должности. Ну, да хрен сним. А пока вон, рубли с водил собирает. Погнали водила, погнали… -

Нашли! В мусорном ведре окровавленные ватки, бинты, лезвиями от безопасной бритвы. «Самострелом» наша потерпевшая оказалась – сама себя резала, а потом в милицию с заявлением об изнасиловании звонила.

На лезвиях эксперты ее отпечатки пальцев обнаружили. Группа крови на бинтах да ватках с группой крови потерпевшей совпали. Судмедэксперт бумаги прислал – материальных данных подтверждающих факт изнасилования не обнаружено.

Не иначе решила изнасилованием приподнять подмоченный авторитет? Да и мы не подкачали – нашли под представленный её больным разумом образец, реально существующего плечистого, бородатого красавца в рясе. А и то! Такому мужичку-молодцу любая самая разнеможная паненка не откажет и в здравом то уме, а уж при больном воображении...

Соседи потом вспомнили, что горазда, наша потерпевшая, по Соборам, да церквям, монастырям, да прочим святым местам. Похоже, где-то отца Тимофея она и высмотрела во время службы, да образ его в голову забила…

А я вот последнее время все думаю, если уж у бабы этой крыша настолько набекрень съехала, что она себя бритвенными лезвиями резала, так что ей помешало нас с Бобком той ночью со страшной силой изнасиловать, а потом теми же лезвиями покоцать на нет? Может только то и спасло, что мы не в рясах, да без скуфеек были. Женщины они такие! От них чего угодно ожидать можно!

Отца Тимофея отпустили с миром. Кстати. Забыл совсем. Про грабителя, того что девку в подъезде ограбил. Помните? Черный как смоль, похож на цыгана, возраст около тридцати, рост сто девяносто, телосложение атлетическое. Нашел я его. Оказалось, что не черный вовсе он, а рыжий — лет двадцати, тщедушный, как жизнь Робинзона Крузо. Не богатырь, словом. Как нашел? Вам это надо?

Фишка была в том, что девонька покурить из дома вышла, да уже во хмелю была. Покурила на остановке, а мимо этот кавалер чешет. Ну, она его сходу и «сняла». Одиноко женщине – муж на зоне второй год за кражу обретается. А тут под стопочку, под сигарету — подвернулся мужичок. Домой пригласила. Посидели. Выпили. Полюбил он ее, во всю силу, какая в нем была. Она, потом, во хмелю и придремала. А ему не спится. Собрал он, что под руку попалось путного с изумрудами, да, что выпить-закусить осталось. В память о любви. Сувениры. И пошел себе тихо домой.

Дева, поутру пошарила рукой по кровати – нет кавалера. Хватилась пропажи – нет золота с изумрудами. Тут и заметалась, как угорь на сковороде. Что делать? Золото, кабы, свое было, так и хрен с ним. А так возвращать надо, мужниной сестричке. Выдумала наобум Лазаря приметы по принципу «от противоположного» и заявила в милицию о выдуманном ограблении.

Перед родственницей вроде очистилась – ограбили. Милиция ищет чернявого грабителя атлетического телосложения, какого в природе не существует, поскольку грабитель рыжий и тщедушный. А и как нормальные приметы назвать? А, ну, как найдут его, а он, как на духу, скажет, что не было никакого ножа в бок и ограбления не было – собрал просто сувениры в память о любимой женщине. А муж с зоны вернется? Да он любимой жене голову, за ту любовь, напрочь отобьет!

В общем, разобрался я с ними, и девицу на чистую воду вывел и рыжего. Только легче мне от этого не стало. Пока я рыжего искал, мне под давлением «общественности» успели в личное дело два выговора впиндюрить «за халатное отношение к раскрытию преступления». Вот такие тут у нас, что ни день, приключения. Одно хлеще другого.

Определили нашу паненку на лечение в психоневрологическую лечебницу. Как далее всё у нее в жизни сложилось не знаю, не интересовался как-то. Да, верно, вылечили. Лечение нехитрое — ударную дозу успокоительного, пару недель крепкого сна, а потом мужика хорошего и строгий постельный режим. Женщинам это от всех болезней, без исключения, помогает. Если бы каждой хорошего мужика, да в сочетании со строгим постельным режимом… Женщины вовсе не болели бы. Ничем!

Батюшку, безусловно, жалко – натерпелся без вины виноватый. В камере с вшивыми бомжами и пару часов отсидеть, жуткое наказание, а уж целую ночь – просто дец! Один духан чего стоит, не считая психологического давления вшей, осыпающихся с соседских голов на твои башмаки. А вши, они ведь не просто осыпаются на пол, они еще со всех сторон ползут, ползут. Ползут прямо к тебе… Бр-р-р!

С другой стороны как рассудить, не было бы ему «голосов свыше» в состоянии чрезмерного злоупотребления алкоголем, да не носил бы он скуфейку один на всю окрестную церковную братию, глядишь, все и уладилось бы без урона для чести. У нас ведь на его «голоса свыше» официальный документ имеется, справка из «Тенистого», то бишь из психушки городской, что там его пяток раз пользовали на предмет излечения от белой горячки.

Что оставалось? Логика, есть логика. Потерпевшая опознаёт насильника по фотографии, потом опознает вживую, лицом к лицу. Опознанный — полный псих, согласно медицинского документа. Ну? Кому же еще женщин насиловать, как не сумасшедшим? Нормальный он ведь просто попросит – и все дела. Кто же нормальному мужчине откажет, коли он знает, как просить? Ну и скуфейка эта! В заблуждение ввела...

Вот тебе и железные улики! Извинялись мы перед батюшкой все оперативным составом, привлеченным к раскрытию данной серии изнасилований. Я Ложкова, ну Толяна (фамилия у него такая) уколол, однако:

– А ты хотел батюшку перед амвоном скрутить в бараний рог, посредством боевогосамбо. Иди в церковь, да свечку поставь, во искупление грехов своих. -

Мне и самому не грех бы свечку поставить. С меня, в свое время, еще спросится, за что это я, иерея отца Тимофея, в камеру за компанию с завшивевшим бомжом определил. Прости меня, Господи! А батюшка нас простил, да еще благословил. Так и сказал:

– Прощаю с чистым сердцем, чада мои. Вы, хоть и менты, но без переборов. Творите, во Благо! А, что в кутузке посидел, так это Промысел Божий. Господь меня испытывает – крепость мою в вере.

Действительно, какой с нас спрос? Все мы, только орудия в руках Господа. Мы с Зобком при встрече вспоминаем, как у нас волосы дыбом стояли, и задницы инеем покрылись при виде фантома сексуального попа. Ну, Зобок-то ладно, под самогоном был, а я то? Трезвый, как стекло. Массовый психоз — Кашпировский отдыхает. Шибко мы, однако, насильника ждали, вот он нам и привиделся. Заглючило!

Смеемся над концовкой этой истории. А смеяться то не над чем. Грустно. Мне, почему-то, жаль по человечески ту некрасивую толстую бабу. Как надо было ее довести, чтобы она сам себе наносила порезы на тело и выдумывала изнасилования. А что делать? Выдумывать! Потому, что она настолько в этой жизни никому не нужна, что и изнасиловать-то ни у кого мысли не возникает, не говоря уже о чем-то другом.

Так вот без злого умысла и оконфузиться можно до «неполного служебного соответствия»! Понятно? Может, это вовсе и не белая горячка была? Бог он ведь есть и все видит – не оставил батюшку. Голоса свыше неспроста слышатся, да не всякому. А мы его — в зиндан. В кутузку, то бишь. То-то у меня в голове не укладывалось: священник и изнасилование. Правильно не укладывалось – теперь я знаю, что быть такого не может. С той поры, я нет-нет, да и захожу в церковь. Жоржику я объявил выговор. Устный. Без занесения. За политическую близорукость.

Толяна уже нет на белом свете. Царство ему небесное, упокой Господи его душу. Интересно: попеняли ему на том свете за то, что он батюшку в ранге иерея посредством боевого самбо заломать хотел? А Макей сделал карьеру. Полковник. В областном управлении внутренних дел обретается. Мясо, оно и в Африке – мясо. Ныне поговаривают, что он будучи в ранге лейтенанта и карманы не брезговал у пьяных выворачивать, но я по этому поводу ничего сказать не могу — чего не знаю, того не знаю.

Понимаю все, про честь мундира там, и… только, уж, что по жизни было, то и было – не вымараешь. Если грязные пятна на мундире фиговыми листочками прикрывать, не возникает желания от пятен избавиться. Да и мундир, не мундир уже, а полная фигня.

Сумочку жемчужного окраса из кожемита, в коей зеркальце было за пятьдесят шесть копеек, да кошелек с сорока тремя рублями двадцатью восемью копейками и месячным проездным билетом на «транвай», принадлежащие Марусе Фокиной, и злодея, ограбившего её, я так и не нашел.

Да. Кстати. Во избежание неприятностей. Вся эта история, как говорил мой дед, «наскрозь выдуманная». А, если кто Вовку Зобка из Левобережного знает, так это не тот Вовка, просто недоразумение – чистой воды случайность. Не дай Бог, Вовка эту мою писанину прочитает — хвоста на руку накрутит мне по полной программе, да дернет что есть мочи. Договаривались же – ни слова, ни полслова…

Глава 7 Это я мент позорный

19 марта 2006 года. Валяюсь на диване. Время — девять утра. Не спится. По телевизору крутят воскресные новости. Великий французский путешественник Николя Ванье в одиночку проехал на собачьей упряжке восемь тысяч километров от Иркутска до Москвы. Снег искрится под полозьями нарт. Лайки несутся по снежному полю, залихватски вертя хвостами. Смотрю на экран и думаю о том, что на свете нет ни одного пса красивее эскимосской лайки с голубыми глазами.

Диктор говорит, что это помесь сибирской и эскимоской лайки и один глаз у этих вертихвостов голубой, а другой карий. Затем на экране показывают упряжку бегущую по шоссе, к полозьям уже приделаны колеса. Следом тянется кортеж из автомобилей группы технической поддержки. Мнится мне, там и туалет с подогревом везут. Кортеж сопровождают три или четыре милицейских машины и машина скорой "скорой помощи". Вот так в одиночку!

Похоже, у нас в стране побороли преступность и вылечили всех больных. Ментам и врачам боле делать нечего, как сопровождать великих путешественников на просторах нашей великой Родины...

1991 год. Вот и трандец Советской власти. Спасибо партии за наше счастливое детство. Каждый год девятнадцатого мая опрокидываю стопочку за Советскую пионерию — чуть в шутку, чуть всерьёз. Почему в шутку понятно — из пионерского возраста давненько вышел. А всерьёз, потому, как с момента появления октябрятской звездочки на груди, всегда верил, что нет на свете страны лучше нашей и мы — самые правильные пацаны на всей земле. "И молоды мы снова и к подвигу готовы, и нам любое дело по плечу...".

Ан, нет. Оказалось, очень даже наоборот — коммунары заморили без счета "без вины виноватых" голодом да зонами, коллективизацией да индустриализацией. А мы-то, детишками: Будь готов — Всегда готов! Во как! Спать ложишься в одной стране, лучше которой нет на свете, утром просыпаешься, а она уже другая — хуже не придумаешь. Гитлер со своими "наци" просто "юноша сопливый" против Сталина да Ленина с "большевиками". Гитлер, тот хоть чужих долбил. Э эти? Какие горы черепов на пару накатали. Своих, не чужих.

Коммунары меняют кумачовые стяги на трехцветные флаги, и большевистскую сущность на демократический макияж. Старый президент в "разливе", новый на броневике. Номенклатура гримируется под демократов. Артель "Напрасный труд"! Кто же не узнает эти большевистские морды за бронежилетами? А ну, как они и стены кремлёвские перекрасят в бело-голубые тона. А что? Который век, они краснеют? Особливо после семнадцатого года. Красного наелись по самые уши. И пусть канают… Перестройка заканчивается — дорогу "приватизации". Вот еще проблема. Нам-то ментам, что приватизировать? Стволы, сапоги да галифе, в паху штопанное? Широко шагаем. Галифе в борьбе и то пообтрепалось!

Ну что же, за упокой Советской власти. Все равно по большому счету, для нас ничего не изменилось — мы, как были, так есть и будем самыми правильными пацанами на Земле. И не при чем здесь ни Ленин, ни Сталин, ни КПСС, в коей состоять не сподобился. Просто мамы нас так воспитали, училки в начальной школе по кирпичу в фундамент подпихнули, Родина, как могла, приложилась. Родина, она хоть и ..., но своя, не чужая — куда от нее? Да и не надо нам другой! А уж, над теми кирпичиками фундаментальными, мы сами "твёрдо корячимся".

Окна разрисованы ледяными узорами. На улице мороз под двадцать. До Нового года всего две недели, а настроение что-то не новогоднее. Ковыряю в носу от расстройства, пытаясь занять чем-то душу. Жена гладит галифе, бриджи, то бишь. Терпеть не могу бриджи — коленки зажаты, как в тисках. Когда был маленький, меня водили в детский сад в чулочках, а под шорты надевали специальный пояс, как у мамы — чулки за помочи пристегивать. На концах помочей специальные резинки с металлическими зажимами. Зажимы холодные, даже мурашки по всему телу. Когда я пытался отбрыкиваться от чулок и пояса, папа задирал форменные брюки и показывал свои подтяжки для носков. Для личного примера. Смешные устройства, в цветную полоску, облегающие икры под коленом. С внешней стороны резинка с такой же пристежкой, как на моем поясе — носки цеплять, чтобы на щиколотки не сваливались. Раритетные по нынешним временам вещицы...

Завтра учебная тревога. Оповестили неделю назад. Позвонят часа в четыре, а то в пять утра и известят, что я должен прибыть, как говаривали в гражданскую войну, "аллюр три креста", на пункт сбора, согласно боевому расписанию. Получить оружие, шифровальные таблицы и притупить к борьбе с условными вражескими диверсионными группами… Всякий раз, когда я прусь, среди ночи, поднятый по тревоге, в сапогах и портупее, с "тревожным" чемоданом в руке, стиснутые бриджами коленки рождают у меня чувство, будто мама отправила меня в детский сад, при поясе и чулках.

Явлюсь, или прибуду… Был у меня командир, царство ему небесное, хороший мужик — капитан третьего ранга Голицын Альберт Сергеевич. Альберт говорил, что являются привидения, а прибывают поезда. Докандыбаю к месту сбора и какой-нибудь полковник из Управы, как родная мама, проверит прическу, чистоту моих носовых платков, степень нагуталиненности яловых сапог, наличие удостоверения, свистка и расчески, и добросовестно принюхается к моему дыханию — не несёт ли от меня "после вчерашнего". Потом мы будем играть в войну. Надо же и полковникам чем-то заниматься.

Укладываю "тревожный" чемоданчик. Чемоданчик у меня раритетный. Специально у тестя выпросил. Саквояж — самая популярная модель зимнего купального сезона сорок шестого года. Этим саквояжем тестя наградили за отличную работу для нужд фронта. Всю войну, с двенадцати лет, тесть работал в сапожной мастерской — принимал с фронта товарные вагоны, забитые обувью с убитых бойцов. Трофейщики следовали за войсками и разували всех: и наших, и фрицев. По зиме немецкие сапоги с трупов снять было невозможно, примерзали к ногам намертво. Трофейщики ампутировали сапоги вместе с ногами, да так в вагон и грузили.

В тылу обувь сортировали, проверяя, нет ли в ней оторванных ступней бойцов Красной армии и Вермахта. Тесть, вместе с другими пацанами, оттаивал и выковыривал из сапог вражеские коленки, а уж потом обувку отмывали, сушили и, при необходимости, ремонтировали. В нашу обувку снаряжали новобранцев, чтобы отправить на фронт, а в немецкие кованые "боты" одевали тружеников тыла. То же самое происходило и обмундированием. Новобранцев частенько одевали в пробитые пулями и осколками шинели. Тесть с этим саквояжем до восемьдесят первого года в баню ходил. Теперь я его с собой таскаю на игрушечные тревоги.

Всё согласно списка: бутерброды, консервы, фляжка, перочинный нож, фонарик, кобура, портупея, полевая сумка, носовые платки… Подворотнички, свисток, блокнот, ручка, офицерская линейка, карандаш, курвиметр, свежие портянки… Тьфу! Список, делали еще для курсантов кавалерийских школ, во времена боев с басмачами, и не меняли с тридцать шестого года. К какому месту подворотнички пришпандоривать? И где я им курвиметр со свежими портянками изыщу? Благо хоть буденовка, сабля и обмотки не предусмотрены. Интересно, как майоры портянки на свежесть проверяют? Сдаётся мне, что по вкусу...

Суечусь с саквояжем, а сам извилинами шуршу, пощелкиваю. Думаю про советскую власть, про друзей-товарищей, про ментовку, про себя, про… Эх, да про кого я только не думаю?! Вот за это начальство меня и не любит, как та обезьяна: "нечего думать — прыгать надо". Знает мое начальство, что я и о нем думаю, и нелестно думаю — оттого и не любит. А и я его не люблю. А оно и знает. За что любить? За чушь, которую оно несет? Хочешь быть начальником — буровь что положено, каким бы бредом это не выглядело. Послушаешь иной раз, и сомнение берет — может у него пуля в башке сидит? Obles nobles. Так кажется? Положение обязывает.

Это я, "мент позорный"! Не по натуре, по званию. Куда деваться — народ так величает. Народ он всегда прав. Да нет, не величает — шепчет вслед. А раз шепчет, значит, ты не бездельник и приносишь какую-то пользу. Если ни у кого не возникает желания тебя обматерить, значит, ты совсем безнадежный и бездельный тип. Опер я — так точнее. Когда-то это звучало солидно — инспектор уголовного розыска. Опер из провинции. Не захотел в свое время в столицы выбираться. Не нравятся мне большие города. Порядки не для моего характера: не хочешь, чтобы тебя грызли, грызи сам.

Не совсем уж, чтобы за тридевять земель от столицы, километрах так в шестистах от "Златоглавой" — в самом, что ни наесть Центральном Черноземье. Самая глушь Российская, хоть и рядом со столицей. Самое темное место — под лампой. Тут и грязь жирнее, и народ грубее, проще. Что касается местной грязи, она настолько хороша, что в Париже её выставили в качестве эталона чернозема. Целый метр! Лучшей грязи во всем мире не нашли. Что там метр? В Черноземье этом грязи-то по самые уши, если хорошо поискать. А это, по самым скромным прикидкам, всяко больше метра. Нет уж, мы тут в провинции как-нибудь проживем, без грызни. На своем "эталонном полтораметре".

В первые ряды не лезу, за чужие спины не прячусь. Марширую там, куда судьба занесла. Ловлю жуликов, вербую стукачей. Добровольных помощников. И не добровольных тоже. Выбиваю правым, а когда и левым плечом двери алкогольных и наркотических притонов, разгоняю алкоголиков и вяжу "нарков" со всей экипировкой и зельем. Пистолет, почитай, не вынимаю. Если, что было, так это не в счёт. Обходится без стрельбы. Да и как это в человека стрелять? Встречались, правда, в каких и стрельнуть не грех, но как-то изловчался не стрелять. Повода не давали. Раз только, охламона одного рукоятью по башке брякнул. По делу.

Порою, расслабляюсь стопкой и огурцом в кругу таких же оперов и участковых инспекторов. После трудов праведных. Не до! Кривая раскрываемости преступлений, медленно, но загибается вверх. Счет выбитых в притонах дверей приближается к сотне, а возможно и перевалил. Кто их считал? Начальство ставит в пример за крепкие показатели по раскрываемости, но двигать по служебной лестнице не спешит. А и то! На то оно и начальство, чтобы "давай, давай" выкрикивать. Докажи, дескать, свою компетентность, а мы тебя на хороший счет поставим. Доказал? Ну, да, доказал. Еще раз докажи. Сколько доказывать? А столько, сколько надо, столько и доказывать. Незаменимых нет. В отделе кадров очередь стоит, в УгРо просится. Не нравится — заменим. Брушите, брушите, товарищи опера! Социалистическая Родина вас не забудет.

Ха! Товарищи… Где та очередь в отделе кадров? Кто её видел? Может и есть очередь, да только не в наши окопы. Кому в дерьме ежедневно ковыряться захочется? Уж к десяти годам подкатывает, как окопался в "окопе". И звезд-то всего выслужил четыре, капитанских. Сроки подходят к майорству, а должностей под такое звание в обозримом будущем не наблюдается. Нет должности с соответствующим майорским потолком, нет и звезды большой, майорской. Не научился начальству ягодицы раздвигать, да в засос прикладываться — извини

В день зарплаты, краснея от стыда, несу жене мелочишку, какую государство, с вздохами, от "щедрот" своих отмусоливает. Кабы хлеб не маслом, а гуталином мазать принято было, оно, может, и нормально было бы. А так, куда ни кинь — всё клин! Жил бы я в Японии, Министр внутренних дел по Кодексу самурайской чести, от стыда за мою зарплату, уже два раза сеппуку себе сделать должен. Да что там! Хорошего мужика Министром не сделают. Морда даже по телевизору лоснится. Хрен педальный!

Благо в КПСС вступить не сподобился. И так всю голову забили марксистско-ленинской философией, научным коммунизмом, политэкономией, историческим материализмом, Кодексом строителя коммунизма и прочей бурдой. Для путного в голове места не осталось. Всегда готов! Одно утешает: не один он такой — все тут таковские. Хотя, какое это утешение? Сомнительное! Все мы люди, все мы слабы — у каждого своя "ахиллесова пята". Я тоже не исключение из правила: ни звёздами тебе покрасоваться, ни бляхами позвенеть, ни деньжатами… Нечем утолить своё, пусть маленькое, но честолюбие. Только корешки опера, соседи по окопу, иной раз хлопнут по плечу за стопкой с огурцом, да скажут в подпитии доброе слово.

Десять лет — суета сует, а в ответ один "евпаторий". Нет, ныть не ною. Снаружи не видать, в голове просто вертится всякое. Улыбаюсь. Как лимон! Свежий да красивый. Чего уж ныть? Со стороны глянуть, просто цвету и пахну. Иначе нельзя, иначе жулики бояться и уважать перестанут. Кто плаксу уважать и бояться будет? Нельзя менту плаксой прослыть. А то, что внутри кислый, так кто об этом знает. Кому до этого дело. Не любите кислого, так и не ешьте! Есть и еще утешение — на хорошем счету. В смысле: у начальства на хорошем счету. На каком счету? Где тот счет? Кто его видел? Хрен его знает! Но все равно приятно. Худо-бедно, но все десять лет гарцую, не спотыкаясь, как хорошая, резвая коняга.

Грусть, грустью, а дела за нас никто разматывать не будет. Жизнь бьёт ключом. По самым больным местам. Надо шевелиться. Там сарай у бабули вскрыли, банки с помидорами да огурцами вынесли. Надо найти. Пустяки вроде, копеечное дело, огурцы да помидоры. Ан нет. Не найдешь, старушка всю жизнь тебя клясть за те помидоры будет. Замаешься, икавши! Здесь закурить у мужика попросили. А он, как на грех, не курит. Так, не куривши, и ушли. Вместо курева шапку норковую прихватили, предварительно нож к боку приставив.

Намедни залётному фраеру с правого берега нож кухонный в живот засунули. Лежит фраер, кровяные пузыри дыркой в животе пускает. Доктор палец ему в дыру засунул, дабы убедиться, а проникающее ли ранение? Проникающее. Без повреждения внутренних органов. Сбоку ударили, лезвие брюшной пресс пробило и вдоль мышечной стенки пошло, органы внутренние не задело. Вроде бы так, а на самом деле кто его знает. Всему своё время. Хороший перитонит сам "вылезет".

Кряхтит фраер, а колоться, кто же ему ножом кухонным в самое чрево засадил, не хочет. Понятное дело, что корешки. А толку-то, что понятное? Тут конкретные фигуранты нужны. Кабы не они его, так он бы их. Точно. Круговая порука. Фраер претензий не имеет. А кого это волнует? Если по горячим следам не разобраться — "висун". Начальство потом всю голову "пробьет". Ищи теперь кухню, с которой тот самый нож. А на кухне и виновный найдется.

Сегодня моё дежурство в опергруппе. Серьезного пока ничего, а посему пешком прохожу триста метров до травмопункта — взять справки по битым и прочим пострадавшим. Пока медсестра оформляет справочки, у дверей травмопункта возникает "лицо казбекской принадлежности", как на пачке папирос. "Лицо" крепко поддатое. Настолько крепко, что боли не чувствует. Вместо носа лохмотьями хрящи торчат, а кончик носа "Гиви" в ладошке держит. На автозаправке сказал про чью-то маму, как он её...

Обиделись на него крепко. Откусили нос да обслюнявили, вдобавок. Врач занят потерпевшим с проникающим ножевым ранением. Нет, ждать не будет. Обиделся. Грустно покачиваясь, с зажатым в ладони носом, "казбек" исчезает в ночной метели за входной дверью. Нет обращения — нет сообщения. Не насильно же нос ему пришивать. Может он ему и не нужен вовсе!? Судя по всему, он тоже в милицию с претензиями не пойдет — ему проще без носа остаться. Да и у меня, думается, не возникнет особого желания, разыскивать ребят, кои на него обиделись за свою маму. Откусили и поделом, за маму-то. Могло быть хуже.

Сидим мы в этом дерьме и потихоньку его разгребаем. Потихоньку, это, чтобы "волну" не гнать. Дерьма-то по ноздри, поспешишь — сам нахлебаешься. Дерьмо разгребать, дело тонкое. Сарайных погромщиков нашел. Злоумышленники только и успели после первой стопки водочки закусить. Дальше уж рукавами занюхивать будут, на зоне. С шапкой разобрался. Вот она родимая, у "дуси" самогонщицы. "Дуся" не будь дура, рисует — от кого, когда и за сколько? Дальше дело техники. Хорошо вовремя в нужное место заглянул. Деваться "дусе" некуда — вынуждена оказать добровольную помощь. А не зашел бы, только и видали бы шапчонку. "Прижопил", это называется. Пардон за выражение — ментовская жизнь без прикрас. В натуральном соусе.

Это я, "мент позорный". Ну и ладно. "Позорный" я для всех кого кручу под наручники. Я не обижаюсь, пусть кряхтят да сквозь зубы шепчут. Я их понимаю — обидно жульманам, что я "крылья" им за спину заворачиваю, вот и "позорят". Я ж их не просто так кручу. За дело. "Позорный" — не продажный. Потому и не обидно. Не такой я хороший, как в уши тут дую. Не без греха. Бывает и в ухо кому заеду, или там по печени. Но все по делу, при задержании, когда уж деваться некуда — или тебе в печень, или ты по печени. А чтобы просто так, без повода — такого никогда. Впрочем, со стороны оно виднее. Не суди, да не судим будешь. Особенно себя… найдутся, кому осудить.

Можно, конечно, у "дуси" всю аппаратуру перегонную вывернуть наизнанку, самопальные продукты "жидкого питания" изъять, исписать бумаги кучу и оштрафовать со страшной силой. Беда вот, только, следующую шапчонку с грабежа, или шубу с разбоя неизвестно куда сдавать понесут. Где её искать? А тут все заранее известно. Как разбой или грабеж — сразу к "дусе". Не совсем сразу, а чуть погодя. Времечко выждать, чтобы жулики успели до неё добежать. На том оперская работа и держится, на "дусях" да "васях". Да и "дуся" снова за свое возьмется, не искоренить её микро заводик никому, ни при каких условиях. Только вот отношения уже перейдут в другой разряд. Из добровольно-принудительных, в насильно-принудительные. "Дусь" ценить надо, лелеять и холить. Опер без "дуси" как "макар" без патронов — стрелять может, а нечем.

С ножевым "проникающим" разобрались. Молва людская, она, как цунами, до любого уголка докатит. Нашлась кухня, откуда нож родом. И хозяин нашелся, признается чистосердечно. Отгрёб дерьмо от ноздрей. Не всё, конечно, — сливки последние. Полной грудью вздохнуть можно, пока следующая волна фекалий не захлестнёт. Самое время стопочку с огурчиком. Старушка от жуликов оборонённая, из благодарности баночку трехлитровую оставила, от щедрот своих: "Много, сынки, не пейте, да плотно закусывайте. Вы, хоть и менты, а ничего так ребятишки". Спасибо, на добром слове. От начальства-то не дождёшься, так хоть бабулька какая, на словах "представит к награде". Доброе слово не токмо собаке, а и менту приятно.

Все мы, менты, по сути, жертвы. Встречаются, конечно, среди нашей "братии во менте" и "жертвы аборта", и "жертвы пьяного акушера", фигурально выражаясь. И не редко. Что греха таить?! Так уж природой заложено — допустимый процент брака. Или недопустимый. Как повезет. Но я, собственно, не про них. Я про всех нас. Мы менты — все жертвы. Жертвы тяжелой работы — это те, кто работают. Жертвы низкой оплаты — это те, кто взяток не берут. Жертвы глупого начальства. Это только кажется, что раз начальник, значит должен быть умный. Жертвы жажды власти, которых хлебом не корми, а своё " Я" дай показать. А что там показывать, если "Я" больное? Такое не показывать, а прятать надо. Жертвы соблазна — это те, кому предлагают, а они отказаться не могут. Гаишники к примеру. У них ведь бедных вся психика дармовыми деньгами, просто изломана… Им дополнительный отпуск давать надо для реабилитации. Какая психика выдержит такой поток "бабок"? Это я не про всех, конечно, не огульно — верно, и там есть приличные люди. Или нет? Ну, вам, виднее.

Да что там менты, люди, все без исключения — жертвы обстоятельств. Это я вам, как мнет, говорю. В ментовском случае это лежит на поверхности, для тех, кто видеть может. Все мы жертвы, брошенные обществом на заклание преступному миру. Преступники тоже жертвы — жертвы неправильного воспитания, нищеты, равнодушия общества. Да и само общество о нас ноги вытирает почем зря. Обо всех вытирает, и о левых, и о правых, виноватых и невиновных, причастных и непричастных. Оно, общество это самое грёбаное, как забором пытается отгородиться нами от преступности. Оно же и от нас отгораживается, как от чумных, считая чуть менее низкосортными, чем уголовную братию. Если к этому вопросу подойти с научной точки зрения, то всю нашу братию можно "разложить по полочкам".

Понятно, что не один я гребусь. В одиночку давно бы захлебнулся. С коллегами по оперским мытарствам и участковыми инспекторами. Да и добровольных помощников хватает — Сашок "Мякушка", Колюха "Самогонщик". Колюха, он самогон не гонит, он его пьет. Колюху хлебом не корми, а понятым на изъятие самогона возьми. Оно и понятно: пробу кто-то снимать должен? Не участковый же Петруччо в форменном галифе с сапогами. Петруччо при исполнении в рот ни грамма, только после. А Колюха на вольных хлебах, одно слово — понятой:

— "Хочу, пью, хочу, закусываю, а коли, не хочу, так и не закусываю".

Саньку кличут "Мякушкой" за глаза, потому как, он "февраль" — с легкой "мякушкой". А в глаза зовут нормально, Сашком. Не дело человека обижать — нет в том его вины. Мякушка — это когда в башке нехватка "масла", как в феврале дней. Приблудился к участковым. Не так он парень ничего, добрый, но легонько "тормозит" головой, а иной раз и не легонько. От рождения легкий дефект. Ну да вреда от Саньки нет, и на посещения им "опорного" все смотрят сквозь пальцы.

Мякушка нарисована у него на лице, но как-то не очень отчетливо — не всякий с первого взгляда разберется. В паспорте у Сашка про это ничего не написано, так что в понятые годится на все сто процентов. Хороший понятой, который под рукой в любое время суток, просто мечта любого участкового или опера. А кто нам еще помогать будет? Только феврали гребанутые! От нормальных не дождешься. Да это еще вопрос кто больше гребанутый — те нормальные, или февраль Сашка?

Саньке уже за двадцать. Несмотря на "вполне зрелый" возраст, он все никак не может познакомиться с "приличной девушкой для серьезных отношений". Настолько долго не может познакомиться, что ему уже не до рассуждений о порядочных девушках и серьезных отношениях — уже хотя бы какую, хотя бы на разок. Природа требует своего. Когда-то Башка необдуманно брякнул, что познакомит "Мякушку" с "одной знакомой". Брякнуть брякнул, но руки все как-то не доходят.

Менты "позорные" — это те, которые вытаскивают на своих плечах всю работу по раскрытию преступлений, задержанию преступников. Ходят слухи из непроверенных источников, что таких в системе МВД всего десять процентов.

Менты "бездельные" — это те, которые с 9 до 18 перекладывают с места на места какие-либо бумажки и палец о палец не ударили, чтобы на деле подтвердить почетное звание "Мента позорного".

Менты "продажные" — с этими всё ясно и комментарии ни к чему, информации по процентному составу не имеется в силу их врожденной скромности. Скажу честно: лично не лицезрел, но ходят разговоры всякие. Ан нет, приврал — видел пару раз, когда корешей-курсантов выкупал из ментовки во время учебы в Питере.

Гаишники — эти вообще не менты.

Это моя собственная классификация. Мы, к примеру, менты правильные — "позорные". Остальные пусть сами решают, к какому разряду себя отнести. Но для окружающих законопослушных и не очень послушных граждан, мы все на одно лицо — "позорные", в смысле плохие. Одно слово, а в разных устах смысл по-разному передаёт. Ну да ладно.

Башка потому, что умный. Голова! Опер Божьей милостью. Без ложной скромности — "Мент позорный". В лучшем смысле слова — с большой буквы "Мэ". Парень он весёлый. Не зазнается и не унывает. Если кого "взять" нужно, цепляется как клещ, а вцепился — не оторвешь, покуда наручниками не пристегнёт. "За спину встанет", можно не оглядываться, все там, за спиной будет "тип-топ". Скучно ему просто так жить, уныния не терпит, а посему периодически пытается жизнь свою и окружающих хоть как-то скрасить.

Жизнь скрашивает весьма специфическими способами. Если бы Башка жил лет сто назад, он всем своим знакомым прибивал бы калоши гвоздями к полу ради шутки. К счастью калоши давно вышли из моды. Какое-то время Башка, веселья ради, прикручивал к столешницам шурупами форменные шапки участковых. Потом это наскучило и теперь приходится для веселых шуток изыскивать другие резервы.

Ментовская жизнь такими резервами, откровенно говоря, не богата. Что поделаешь? Чем богаты, тем и рады. Бывает, что дела оперские, особенно, если работать приходится всем кагалом, заканчиваются под утро. Задержанные отправлены в камеру райотдела, протоколы написаны, "вещдоки" изъяты — Фортуна обернулась нужной стороной. А чего ей лицо воротить — мы менты правильные. Всё отлично. Победа за нами. Но! Расходиться домой смысла уже нет, да и не добраться при всем желании. Ментовская братия глушит гуд в голове стопкой-другой под рукав или в лучшем случае под сухарик. А потом, составив в ряд стулья, дружно укладывается спать, здесь же в "опорном", оглашая храпом окрестности подведомственной территории. Наступает время "Башкирских" шуток.

"Опорный" на русский переводится — опорный пункт охраны правопорядка. Одному Башке не спится. Он хоть и выложился на засаде-погоне, задержании, допросах, изъятиях, но не до такой же степени, чтобы не улыбнуться самому себе. Когда же еще повеселиться, как не ночью? Днем не до этого. Служба. Работы по самые уши — планёрки, бумаготворчество, и прочая бурдомага, вроде нотаций начальства о необходимости поднять раскрываемость на высоту, недосягаемую для других отделов УР. Башка, презрев желание выспаться, выходит на "делянку" и в результате успешно проведенного оперативно-розыскного мероприятия находит пару бомжей "в самом соку". В "самом соку", это когда бомжее не бывает.

Если настроение у Башки хорошее, он просто приглашает бомжей проследовать в опорный, выражаясь при этом весьма туманно: "для проведения оперативно-следственных действий". Ну, а, если настроение "не фонтан", производит задержание вышеуказанных имяреков, за нарушение сими особами общественного порядка, путем злостного оскорбления чувств законопослушных граждан затрёпанным внешним видом, храпом, матом и другими звуковыми проявлениями, характерными для спящего пьяного бомжа. Состав амбре исходящего от каждого бомжа сугубо индивидуален и точной идентификации не поддаётся, возможно только приблизительное описание терминами типа: "О...!, У...!, Ё...!", и другими, недопустимыми в приличном обществе, выражениями. О задержании, согласно административному кодексу составляется протокол.

"Оперативно-следственные действия" состоят в том, что Башка для начала определяется с жертвой шутки. То есть выбирает кандидатуру из числа камрадов по оружию. С двух сторон, вплотную к спящей кандидатуре устанавливается по ряду стульев. Башка предварительно тщательно проверяет задержанный контингент на отсутствие насекомых, дабы шутка не превратилась в проблему для ошуткованного камрада. Бомжам выдаются поощрительные сто граммов и сухарик, для расслабухи. Затем проводится инструктаж задержанных по поводу отсутствия ограничений на производство звуков и запахов. Задержанные, согласно указанию старшего оперуполномоченного уголовного розыска, капитана милиции по прозвищу Башка, дружно укладываются в "люлю", практически в обнимку, с другим, мирно храпящим, оперуполномоченным и капитаном.

Кульминация наступает минут через десять — двадцать. У поименованной жертвы кончается воздух, и она вынуждена дышать продуктами переработки самогона, водки, одеколона и прочих гадостей, употребленных бомжами внутри-кишечно и, выделяемых кишечно-наружно. Не говоря о других постоянно присутствующих составляющих бомжового амбре. Ну и вонища, я вам скажу! Не приведи господи! На себе испытано.

Когда объект шутки окончательно понимает суть происходящего, Башка, во избежание возможных травм "под горячую руку", с максимально скоростью "делает ноги" прочь из "опорного", на свежий воздух. За ним в панике несутся бомжи под жуткие, неописуемые "О...!, У...!, Ё...!" и звуки пинков, раздаваемых жертвой "исполнителям". Вся бражка вываливается наружу и брызгами разлетается в стороны, оставляя поле боя за объектом шутки. Потерпевший бросает погоню на противоположной стороне улицы, когда бомжи, как дельфины, ныряют в темные дворы.

В этих дворах можно без глаз остаться в пылу погони, а то и вовсе пикой в живот заполучить. В таких местах не бегают, в таких местах крадутся. Да бог с ними с бомжами, у меня и обиды-то большой на них нет. Да собственно, какие обиды? Возвращаюсь в "штаб-квартиру" в возбужденном состоянии. Никто не спит. Мужики осматривают на предмет отсутствия вшей и блох, вероятно подцепленных от бомжей. Порядок — пронесло. Где этот Башка? Уж я над ним подшучу при случае!

Удачная шутка "вспрыскивается" с коллегами. Когда наливается по второй, слышен слабый скрип половиц — крадется Башка. Повинную голову меч не сечёт, да и мой боевой настрой уже иссяк. Пространство оглашается хохотом ментовской братии, перемежаемым подробностями произошедшего. Коллеги подначивают слегка, но аккуратно — знают, что следующей жертвой Башки может стать любой. "Башкирские шутки", они и есть башкирские. Достается всем, и левым и правым, и своим и сторонним, по принципу: "Наказать невиновных, наградить непричастных".

Жена говорит, что все мы, менты в смысле, наказаны в этой жизни, за грехи в прошлой. Проштрафились, вот нас и того — небесная канцелярия в порядке наказания в ментовку и распределила. И быть нам ментами и в будущей жизни, если не искупим потом или кровью. Так что, только настоящих "ментов позорных", может, и простят да в следующей жизни в разряд "приличных" людей переведут. Каждый погибший мент, сразу в рай отлетает, если он не "продажный", конечно. "Продажным" и в аду только сортиры доверяют. Все "менты позорные" об этом знают, оттого и лезут, куда собака… не совала. Хочется, хоть в будущей жизни, попасть в "приличные".

Да, насчет охламона, какого я по башке пистолетной рукоятью брякнул. В прошлом году было. В тютельку первого января. Отпраздновали Новый год в семейном кругу, отоспались, а часиков в пять Вовка в гости пожаловал с женой. Заранее уговорились. Мы с ним частенько в паре работаем. Так уж повелось — он на моей делянке участковый, я на его делянке опер. Сели за стол. Хорошо сидели, выпили не то чтобы много, но граммов так по двести. Сидим, закусываем, о своем, о ментовском разговоры ведём. Жены про женские дела разговоры завели. Так уж выпало, что и второго у нас выходной, и третьего. В кои веки повезло.

Только налили мы по пятой, за удачу, чтобы вражьи пули стороной летели — телефонный звонок. Дежурный по райотделу:

— "Здорово! С Новым годом! Вовка у тебя? На ногах стоите? Ну, валите ко мне — у вас на делянке кто-то из ствола по окнам мирных граждан пальбу открыл".

Надо ехать, раз такие дела. Что греха таить: глянули с Вовкой друг на друга. Зря, что ли наливали за вражьи пули, которые мимо лететь должны? Где двести, там и двести пятьдесят. Ко времени тост пришелся. Сами мы стрелять ни в кого не собираемся. А вот в нас очень даже могут. Вражьи пули, глядишь, и пронесет мимо. Опергруппа она ведь трезвая, вот пусть и стреляет. А мы для массы — жути на разбойников навести. Успокоили жен. Как уж и не помню, фигню какую-то придумали. Выходим из подъезда. Небывалое дело — дежурный машину прислал. У меня сразу сомнения закрались: неспроста это. Приезжаем.

Дежурный на праздники в райотделе — царь и бог. Командует: вооружаться соколики! А куда нам вооружаться? По трезвости-то стрельбы избегаешь, а уж в пьяном виде! Только стрельни в кого! Тюрьма голимая! Фёдорыч, ты, что, башкой ударился? Какое оружие? Мы только из-за стола! Мы, хоть и не пьяные, но и не трезвые, однозначно! А он знай, своё жмет:

— "Стволы получать! Опергруппа на выезде. А вы свое дерьмо, на родной "делянке", сами разгребайте. Старший участковый на "опорном" встретит, вот втроем и хлёбайте".

Куда деваться? На Путилина неизвестные злоумышленники произвели не то пять, не то десять выстрелов по окнам квартиры на пятом этаже — адрес прилагается. Получили мы оружие и прямым ходом ко мне в кабинет. Запер я все четыре магазина с патронами к себе в сейф, а стволы пустые в кобуры. Старший участковый с нами будет, у него дежурство праздничное, вот пусть и палит в белый свет, как в копеечку. Мы сегодня, если по чести, отдыхаем.

Начальник райотдела узнает, как Федорович нас приказном порядке вооружил в состоянии "под шафэ", он ему галифе пониже поясницы на кресты порвёт. Тогда мы не при чём — с нас и взятки гладки. А коли мы, паче чаяния, по пьяному делу палить удумаем, наши оправдания никто в разум не возьмет. Законное применение табельного оружия в пьяном виде, оно по любому незаконное. В Нижнем Тагиле климат холодный. Так что, от греха подальше. Без патронов обойдемся. Что-то я не припомню, чтобы кого-то за "незаконное неприменение" табельного оружия свободы лишили. Эка, завернул! После праздничного стола до чего только не додумаешься.

Забрали мы от "опорного" старшего участкового инспектора и рванули по адресу. Граждане там под пулями на полу лежат, надо поспешать. Добрались. Во дворе тишина — никакой тебе перестрелки, никакой канонады. Поднимаемся в указанную квартиру — действительно, граждане на палубе хоть и не лежат, но мимо окон ракообразно передвигаются. Ну и мы, понятно, от входа раскорячились. Кому пулю на Новый год заполучить хочется? В будни еще, куда ни шло, но на Новый год — пардоньте!

Крадемся на карачках. В окошко выпуклым глазом глянуть: кто это по нам стрелять изволит? Оконные стёкла в пулевых отверстиях. Судя по отверстиям, стреляли либо с земли, либо этажа со второго из дома напротив. Пули в потолок угодили, квартира на пятом этаже, слава Богу. Старший участковый у потерпевших соломинкой для коктейля разжился, просунул в пулевые отверстия на стеклах — прицел берет. Вот оно окошко, из которого стрельбу вели. Как на ладони.

Хозяева, супружеская пара, притихли, кумекают, что дальше будет. Жена лет двадцати пяти, симпатичная девчонка, муж щупленький, в очках. У старшего участкового инспектора извилины в голове скрипят. Он тут каждую собаку знает. Поскрипел, поскрежетал мозгами как железный дровосек, да и говорит симпатичной потерпевшей:

— " Вам, гражданочка, ничего такая фамилия ..., ничего не говорит?".

— " Как же, как же!", -

Отвечает симпатичная:

— "очень даже говорит. Этот самый ..., как вы его назвали, недели две уже встречает меня у подъезда с цветами и предлагает любовь и дружбу. Я мужу рассказала, он все поговорить хотел с ...".

Повезло очкастому — не успел поговорить. Разбирались бы сейчас с трупом. Разбойнику что по окнам стрелять, что по очкам — всё едино. Старший участковый из постовой сумки тетрадочку с "картотекой" дёргает. Полистал, фото, приклеенное на страничку, показывает:

— "Этот?".

— "Он!".

Все правильно, все сходится. И фото, и адресочек на листочке против фото, и адресочек дома против простреленных окон. И двинули мы в дом напротив, третий подъезд, второй этаж, квартира слева, согласно указаниям соломинки для коктейля, в пулевые отверстия продетой. Народец там молодой, неуравновешенный — до стрельбы вполне снизойти могут. Переложили мы пистолетики свои из кобур поясных в карманы курток, да ручонками придерживаем. Отсутствие патронов, не повод для расстройства. Ствол он и без патронов душу греет — спокойнее с ним как-то.

Дверцу в подъезд приоткрыли, "базар" какой-то выше по лестнице слышен. Старший участковый в форме, так мы его с Вовой от греха в арьергард перевели, а то своим "светофором" на голове всю публику распугает. Поднимаемся. Сидит на лестничной площадке бомонд местных ковбоев — круче только яйца. Человек десять-двенадцать. Ну, это так, на скорый взгляд, считать их некогда. Дым коромыслом и приняли они все на грудь весьма прилично. До неприличия прилично. Кривые в дым все, как один: ха-ха, хо-хо, га-га! Веселятся. Дверь в левую квартиру приоткрыта — наши пацаны.

Поскольку мы с Вовой в цивильном "прикиде", подпустили злодеи нас почти вплотную, а как фуражка-то снизу замаячила, тут и засуетились. Веселье с них слетело, вместе хохотушек рык по нестройным рядам пошел. Состояние у компании такое, что хоть на танках мы в гости заявись, им всё одно — океан по щиколотки. Подрывает один из них когти и чешет в направлении двери во все лопатки, в дверь нырнул и… Едва успел метнуться за ним, да ногу в проем вставить. Сзади слышу: "Ё пэ, рэ, сэ, тэ, бэ, бэ, бэ...".

Глянул, а эти варнаки на коллегах моих уже повисли. Рукопашная. Разберутся сами, у меня другие задачи. Подтолкнул дверь покрепче, оппонент мой дверь подпирать бросил и в квартиру наутек. И мнится мне, что к стволу он бежит. Не иначе. Добежит, а там и до свиста вражьих пуль недалече. Ствол свой я из кармана выдернул, как к двери соколом летел. Для пущего психологического нажима: смотрите, мы тут не шутки шуткуем — у нас всё по самому серьёзному происходит. Глянет, кто со стороны на меня со стволом в руках, глядишь и испугается. А мне чего побаиваться? Если в пылу битвы в кого и стрельну, по пьяному делу, так и не беда — патронов в пистолете всё едино нет.

От дверей входных по прихожей метра три. Бежим дистанцию друг за другом. Он себе что-то думает, а я себе. Затылок его передо мной маячит. Заманчиво так маячит. Что там он себе думает мне неизвестно, а мне есть, о чем подумать. Добежит он до ствола, что мне с ним делать? Плеваться в него? Кинуть "макаром"? Не по уставу. Устав патрульно-постовой службы Советской милиции не читали? И я давно уже не читал. По затылку тяпнуть рукояткой? Тоже не по уставу. Да хрен, думаю, с ним, с Уставом. Ну, и тяпнул. По самой, что ни на есть, макушке. Вертанулся он, болезный, винтом, метра два пролетел, уже по гостиной комнате, и бряк на палубу. Я тоже — бряк. На него сверху.

Подъезжаем, как в бобслее, тандемом, к батарее, у окна. Он подо мной, — я на нём. У стеночки винтовка мелкокалиберная стоит. ТОЗ-8 называется. Снайперская позиция у злодея туточки оборудована. Он из этой винтовки по окнам дамы сердца шмалял, в порядке мести за дамский отказ. Снайпер рот раскрыл, по кочкам меня несёт: стёбаный, грёбаный, такой, сякой, разэтакий. Хапнул я винтовочку, приложил меж плечами и затылком, да придавил слегка. Понял супостат, что не шутят с ним, голову руками обхватил, дабы второй раз по "чекухе" не получить. Нутром чую — сдаётся.

Сел на злодея удобнее, "крылья" ему к затылку пакую, а сам прислушиваюсь: кто же там, на площадке лестничной, победит? Братья мои "во менте", или дюжина этих мерзких хулиганов? Против такой компании и стволы не грех применять. Стрельбы не слышно. У Вовки патронов нет. У старшего участкового кобура армейская — врагами народа проектированная. Пока из неё пистолет достанешь, враги от Бреста до Урала дойдут. А с другой стороны плюс — пистолет никто отнять не сможет, потому, как вытащить его из кобуры дело непростое.

С лестничной площадки доносятся звуки рукопашного боя и отборная нелитературная лексика. Пристегиваю варнака браслетами к батарее, прислоняю винтовку за кухонную дверь и двигаю к выходу. Только к прихожей придвинулся, дверь с треском на распашку. Начинают, через неё хулиганы залетать, не планируя, в угол прихожей на жесткую посадку. У входной двери Вовка хулиганов к дверному проёму на конвейер подает, а старший участковый сапогом придает им ускорение. Наши ломят — враг бежит. У старшего участкового инспектора фингал под левым глазом наливается, да и Вовка носом шмыгает — губы в крови. Работают быстро — вспотели, разрумянились. Тут и я к ним присоединяюсь — из прихожей за шивороты подхватываю и в гостиную комнату таким же манером переправляю. Уложили. Что дальше? Браслетами всех не спеленать. Где ж браслетов столько набраться?

Старший участковый главного злодея отцепил от батареи и в дальнюю комнату изолировал, чтобы народные массы на восстание против нас не поднял. Парняга-то, судя по всему, вовсе без башни. Я винтовку из-за кухонной двери подхватил. Отступили мы с Вовцом ближе к прихожей, а вся эта гоп-компания в гостиной чухается. Это явление временное — очухаются, снова в бой пойдут. А нас всё не прибавляется и не прибавляется, как пришли втроём, так втроем и "скучаем". Нам бы пяток ребят в поддержку. Шепчу я Вовке: беги, дескать, звони дежурному, пусть кровь из носу подмогу высылает, иначе ситуация докатится до смертоубийства. Вовка и помчался, дверью только громыхнул.

Стою я один, как во поле берёзка, с винтовкой наперевес, и сам себе думаю: то ли мы их окружили, то ли они нас? И куда эти "анчутки" стопы свои направят прочухавшись? Освобождать корешка своего из неволи, или в сторону свободы, к выходу, через меня то есть? Если они всем десятком в "тевтонскую свинью" построятся, да дружно ударят — вынесут меня вместе с дверями к ядрёной фене до самого первого этажа. Вопрос только в том: успеет дежурный усилить нас до того, как шайка эта в себя придет и на штурм двинет?

Компания, между тем, потихоньку с карачек поднимается. Сначала потихонечку меж собой шуршать начали, потом осмелели, носы вытерли — за водочкой потянулись. Праздник. Да и закуска, какая никакая тут же — шведский стол. Смотрю я, как они разливают да закусывают, да сами себя заводят, а поделать ничего не могу. Что тут поделаешь? Знай себе, слюну сглатываю. Меня же от стола по служебной необходимости оторвали — насладиться не успел. Пейте, думаю, мне бы минут двадцать еще выиграть и полный порядок. Пока я им втихую, завидую, они вовсе в кондицию вошли — сытые, пьяные, на полный завод заведенные.

И летит в меня пустая водочная бутылка. Заслонился прикладом, только осколки в разные стороны. Стою. Разливают вторую и опять в меня пузырем. Весь пол в бутылочных осколках. Я тоже потихоньку заводиться начал про себя. Молча. Лезть мне к ним сейчас не с руки. Тут бы на своем рубеже оборону удержать — не до рейдов. На их стороне по всем параметрам перевес, а на моей стороне одно моральное превосходство. От силы два, моральных превосходства, не более. Ну, думаю, козлы, сейчас моя штурмовая бригада подъедет, я вам за эти броски пустыми пузырями в мою личность, салазки заверну по "самое никуда"!

Стою. А они родимые, на словах распаляются всё больше и больше. Слов сначала всяких в мой адрес рассказали, да и ко мне подтягиваются нестройными рядами. На переговоры. Слово за слово, это… по столу. Стою. Вовки с подмогой нет. Старший участковый узника нашего, стрельца оконного, в отдельно выделенной комнате под стволом держит — не оторваться. Уйдет задержанный супостат, считай понапрасну все наши жертвы. Винтовка винтовкой, а стрелец "должон быть при ей". Нам "ментам позорным" в каком суде на слово поверят, без протоколов, да понятых? Тут вам, не там. Не Америка, однако, где показания полицейского перевешивают показания трёх свидетелей.

И пошли они в атаку. Все при деле, один я с этими башибузуками грудь, в грудь. Начали эти чудаки на букву "Мэ", как говаривал присной памяти Василий Макарович Шукшин, чудохать меня, почем зря. Поначалу довольно вежливо, я бы сказал вяло, ну и я с ними жалеючи — увертываюсь, да отпихиваюсь, близко не допускаю. Ох, уж, эта вежливость! Нет бы сразу прикладом "прощупать", на корню все их враждебные поползновения пресечь. С боем отступаю из гостиной комнаты в прихожую. Благо тесно в квартире — "хрущёба" натуральная. Спасибо Никите Сергеевичу! Как знал, что мне в этой тесноте биться сподручно будет.

Проход из комнаты в коридор узенький, так что я оборону с грехом пополам держу, вежливо на удар ударом отвечаю. Дальше — больше. Не понимают они, что я к ним "по-отечески", как взрослый пацан, к маленьким. Удары круче пошли, пинки, уже включили, по плюсневым косточкам каблуком топнули. Кулаки мельтешат как мотыльки под лампочкой — только увертывайся. Как до сей поры, не затоптали, непонятно. За правую руку поймали и о косяк дверной переломить норовят. Больно! Это я про правую руку.

В левой-то руке у меня винтовка, правая на косяке трещит, сам на правой ноге стою, левой отбиваюсь. "Макар" в правом кармане. Как "снайпера" по затылку бабахнул, ствол снова в карман припрятал — всё равно патронов в нём нет. Слава Богу, поддатые они крепко, а то бы руку мне мигом открутили. Старший участковый из дальней комнаты дверь приоткрыл, пистолет выставил, да только толку никакого. Не полезет он меня выручать, иначе вся эта свора на нём повиснет, ствол отберут, а дальше — вилы. И ситуация такая, что стрелять нельзя. Пацаны эти зелёные без оружия. Невдомёк им, что стрельнуть больно могут. А мне еще не совсем голову в ж… забили, чтобы без сомнения ствол применять. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих.

Правши всё больше наседают — левой бровью чувствую. Один раз чувствую, второй. Так чувствую, что бровь моя собственная мне уже видна — над глазом провисает. Левши к печени почти добрались. Не, думаю, дело так не пойдёт — замолотят почем зря. С такими переживаниями до старости не доживёшь. Напрягся я, сколько сил было. Вывернул правую рученьку, чудом с косяка. Чуть согнул и дальше пошло всё нормально — вырвал я её из вражеских лап. Левой своей рученькой подал в правую свою же приклад винтовочки. Вздохнул глубоко. Да как выдохну весь свой терпеливо накопленный негатив, всю энергию "Ци" от пупка, через горло в стиле "твою мать":

— "Ну, суки, держитесь!".

И давай прикладом этой винтовочки через дверной проем шуровать на уровне груди:

— "Хенде хох! Хенде хох! Хенде хох! Хенде хох! Хенде хох!".

На уровне груди, это, чтобы лбы этим, мягко выражаясь, хулиганам не поколоть напрочь. А грудные клетки — да хрен с ними! Ну, а ниже пояса, святое дело — ни-ни!

На пятом "хенде хохе" они отступать начали. А мне пофигу, я уже в атаку иду. Куда там варяжским берсёркам! На десятом "хендэ хохе" полегли они на палубу и сдались по полной программе на милость победителя. На мою милость. Это я описываю долго, а происходит всё быстро: бам-бам-бам, ба-бам, ба-бам, плюх… и в дамках (каждый сам почёсывает свои раны). Я уж и про мысли о своем "макаре" забыл. Куда там "макару", супротив эдакой вошебойки! Не напрасно я когда-то старенькую книжонку листал, "Фехтование со штыком" называется. Судя по лицу старшего участкового, он за них испугался. Верно, не чаял, как меня тормознуть, чтобы я эту братию на муку в тонкий помол не перемолол.

Загоняю я всю эту бражку в угол. Прикладом повел, морду лица оскалил — сами в угол зажались. Высказал я им непечатно всё, что о них думал, пока молча стоял. Тут звонок в дверь — Вовка от телефона вернулся. Открываю дверь, вот он: подмога будет, дежурный к нам опергруппу бросает. На пару полегчало, я даже перекур себе устроил, дабы азарт боевой притормозить — адреналин-то не весь выпустил. Затягиваюсь Примой, а самого еще трясет — пар из ушей выходит.

Минут через десять и опергруппа на рысях подскочила, усиленная сержантским составом. Погарцевали без реверансов. Это они увидели мой "бланш", нависающий над глазом, и стало им за капитана обидно. Похватали сержанты буянов, упаковали в ПМГ. Умеют утрамбовывать. Бравада с "бакланов" — как пух с одуванчиков. Старший участковый, пока мы все гимнастикой занимались, уже "явку с повинной" оформил от главного злодея. Не зря время с ним проводил тет-а-тет. Следователь в присутствии понятых бумагу протоколами в ускоренном темпе марает, за винтовку захваченную принялся. Затвором клацнул, а оттуда патрон возьми и выскачи.

Тут мне дурно и стало. Все это время, пока я носился с винтовкой и всю эту компанию прикладом да стволом на крепость зондировал, в патроннике сидел боевой патрон. А ну как оно выстрелило бы? Вот тут весь мой хмель как из пушки вылетел. Вернее остатки, какие до того не улетучились. Хоть по новой наливай. Тело гудит от "боевых ран". Руки-ноги, как из бетономешалки. В черепе внутри кувалда стучит — не то с перепугу, не то с похмелья. А и то! Мне по нему и снаружи не единый раз настучали. А я ведь сюда из-за праздничного стола не напрашивался!

Закончили мы с Вовкой эту катавасию часа в три ночи. Старшего участкового бросили на произвол судьбы — дотягивать праздничное дежурство. Сдали оружие и ко мне — посидим тихонько, жены-то спят, небось, уже. Какой там спят! Ждут! Не пьют, не едят, все глаза проглядели ожидаючи. Мы в дверь, а они из дверей — на розыски. Обтерли они наши "раны", поахали, гематомы наши щупая, да давай по новой стол накрывать. Не буду хвалиться, повезло мне с женой. Специально искал. Таких жен, как моя, много меньше, чем чукчей в Советском Союзе, из расчёта на квадратный километр. А может и пуще того. Ну и посидели!

"Погоняло" это нам не уголовники выдумали! Уголовная братия все больше нас "суками" и "падлами" величает, либо "гражданин начальник", если на цугундер зацепят. Откуда "менты позорные" взялись? Мы все, под одну гребенку, "мусора" и "менты позорные", без различия просчетов, заслуг и званий. Это нам по наследству досталось. Скорее всего, от ребят ретивых с синими околышами, которые "врагов народа" сотнями тысяч лицом ко рву ставили, и стволы наганов в затылки упирали. Да и после них кое-кто постарался, и ныне старатели имеются. Торжественные концерты Дню Советской милиции посвященные по телевизору смотрите? Ну, посмотрите на первые ряды. Сытые там "пацаны" сидят, как будто не на ментовскую зарплату живут.

Не о них речь. Речь о правильных "позорных ментах". Человек с пеной у рта и топором в руках, гоняющийся по двору за своей женой, не поймет ничего, кроме удара ногой в пах или пули в ногу. С таким бесполезно и опасно разговаривать. Пнешь его между ног, топор отнимешь, а он на тебя обижается — шипит, слюной брызжет. А и как не пнуть? Или шею для его удовольствия под топор подставить? Не реагирует он на заявления типа: "Гражданин прекратите немедленно своё хулиганское безобразие".

Все! Теперь для него на всю жизнь любой мент — "мент позорный". А тут жена, которая только что "за ради Христа" мечтала с жизнью не расстаться, норовит глаза тебе выцарапать с криками: "Да, что же это творится? Менты убивают!". А чего обижаться? Скажи спасибо, что не пристрелили. А ведь могли, и на законном основании. Вот и приходится разговаривать гражданином правонарушителем на понятном ему языке. Другого языка он не понимает. Мы с ними говорим на одном языке. Все эти разговоры о перевоспитании сознания — бредни политруков с коньячным перегаром поутру. Надо же им как-то своё существование оправдывать. Если человека правильно не воспитали, его потом не перевоспитаешь. Тем более в тюрьме. Не то это место, где люди перевоспитываются.

Со "снайпером" встречался потом. Чуть погодя, изъяли мы у папы боевой подруги "стрелка" двуствольный обрез, а тот возьми да брякни: обрез принадлежит будущему родственнику. Поехал я в СИЗО, к "стрелку" на "свиданку" — выяснять происхождение обреза. Приезжаю. Бумаги оформил на вывод, а мне и сообщают: вывели его уже — общается с адвокатом. Захожу, извиняюсь. Действительно беседует с адвокатом. Солидная мадам этот адвокат, не из дешевых. Представился, пояснил цель своего приезда. Смотрю, мадам на меня неласково коситься начала:

— " Это не вы моего клиента пистолетом по голове избивали? Мы тут на вас жалобу в прокуратуру готовим".

— "Я! Только не избивал, а ударом пистолета воспрепятствовал попытке оного, ранее судимого, гражданина завладеть огнестрельным оружием, из которого он ранее вел стрельбу боевыми патронами по законопослушным гражданам", -

Скрывать мне ни к чему, всё в рапорте описано, следователем протокол моего допроса оформлен и в уголовном деле "пронумерован, прошит и опечатан печатью". Повертела адвокат головой и опять мне:

— "Вы мне своё видение ситуации подробнее не опишите?".

Описал я ей своё видение ситуации. Потом она "стрелка" расспросила подробно, а он головой кивает, всё, дескать, так и было. Надо ему отдать должное — лишнего не придумал. Поговорили еще, смотрю, она бумажки свои собирает в портфель, к уходу вроде готовится. Я свою канцелярию готовлю — для беседы по обрезу. Парень глазами хлопает: а как же жалоба в прокуратуру? Повернулась мадам к нему и поясняет:

— "Ты парень, капитану спасибо скажи, что тебя не пристрелил. Ему и надо-то было дождаться, когда ты винтовку в руки возьмешь. Тебя уже зарыли бы, а ему медаль вручили. Так, что капитан ради тебя своей медалью пожертвовал. Отбудешь срок, ящик коньяка ему проставь, в порядке компенсации. Жалобу можем оформить, только нет тут никакой перспективы".

Это она так думает, что нам тут не чают, как медаль на грудь подвесить. А я то знаю, что кроме "пинков" от верхнего начальства, никаких медалей мне не светит. Да знаю я, что таких адвокатов не бывает. Только так и было, везет мне видимо не только с жуликами, но и с адвокатами. Неведомо ей, что я с пистолетом без патронов бегал, а были бы патроны, может, и пристрелил… Да нет, пожалуй, не пристрелил бы. Разве что, вопрос встал бы: или-или?

С тех пор я с этим "стрелком" не виделся. Коньяка от него естественно не жду. Я не со всеми коньяк пью. Я его вовсе не пью. Не по карману мне коньяк. А и то? Взяток-то я не беру, какой уж тут коньяк? А не беру, потому что не предлагают. А и правильно, что не предлагают. Рискованное это дело, взятки мне предлагать. Да все про это знают. Оттого и не предлагают. Всё оттого, что когда мама мною беременна была, нас с ней телега переехала. Да не по животу, по ногам её. И становлюсь я, когда меня сильно рассердят, слегка бешеный. Если бы по животу, то вышла бы мне прямая дорога в политработники подаваться. Это я так — дурачком прикидываюсь. Чтобы начальству не показалось, что я "шибко умный". Дурачкам жить легче. Начальство дурачков любит.

Район у нас самый забойный в городе, а территория, закрепленная за "опорным", то есть за нами, самая забойная в районе. И оказываемся мы не в лучшее время, не в лучшем месте. Так и течет ментовская жизнь. Долбят нас все кому не лень, где ни попадя, и как Бог на душу положит. Только успевай отмахиваться. Ну, про всех кому ни лень, я, пожалуй, через край хватил. Мы тоже в долгу не остаёмся. Лишь иногда рутина скрашивается какой-либо шуткой сомнительного остроумия. Шутки эти хоть и дурацкие по большому счету, но позволяют сбросить напряг, накопленный ежедневным вынужденным общением с не самыми лучшими представителями человечества.

Мы все приходим в ментовку с наилучшими побуждениями — служить и защищать. Проходит время и оказывается что на самом деле всё не так, как в книжках и кинофильмах. Приходишь "одуванчиком", которого выворачивает на изнанку при виде внутренностей, вываливающихся из жертвы преступления. Блюёшь при осязании чужих сломанных костей. Блюешь, когда при попытке поднять потерпевшего, сваливается и повисает на лоскуте кожи затылочная часть черепа, открывая испещренный извилинами мозг с каплями сукровицы на поверхности.

Потом привыкаешь. Привыкаешь к крови, зрелищу мертвых, расчлененных тел. Привыкаешь к трупному смраду, трупным червям на чужих глазах. Привыкаешь, блюешь, привыкаешь. И не можешь привыкнуть. Так уж вышло, что пригласили тебя не бумажки на столе перебирать. Не можешь привыкнуть к зрелищу ран на живом человеке — к откушенным носам, рубленным ранам, проникающим ножевым ранениям… Это зрелище наносит боль, будто это твои раны, будто их только что нанесли тебе.

Бывает и иначе — шиворот на выворот. Поехал я в бытность свою участковым инспектором на семейную ссору. Соседи позвонили, что "пьяный муж убивает жену и двадцатилетнюю дочь". Приехал. За дверью верещат — "мама не горюй". Точно убивают. Громыхаю сапогом в дверь, чтобы злодей от семейства своего отвлекся, да на меня внимание обратил. А он и обратил, открывает дверь: мать твою трамтарарам. В левой руке — топор, в правой — молоток. Обоерукий боец. Как витязь былинный — с обеих рук воевать обучен. Пьяный в дым! Лицо черное от сажи. Профи с шинного завода. Они там так в саже кувыркаются, что после двадцати лет трудового стажа отмыться невозможно — в кожу въедается.

Корячится человек всю жизнь в этой саже, стремится куда-то: вот еще немножко и выбьюсь в люди… Проходит десять, двадцать, тридцать лет. Ан нет, не получается выбиться — та же сажа, только уже не отмыть её. Заворачивает он со смены в гастроном, берет бутылочку дребедени, из сучков выгнанной, глотает, рукавом занюхивает. Приходит домой и так ему обидно становится за жизнь свою сажей пропитанную… Из сучков, "она" забористая, так на агрессию и тащит. А тут жена вместо того, чтобы разумно спать его уложить, что-нибудь нетактично вякает. Слово за слово… и понеслось, по кочкам — "пьяный муж убивает жену".

Коридор узенький и удрал бы да некуда. Либо он меня топором, либо я его промеж ног. Лучше уж я. Заскулил он бедный, топор бросил, ручкой правой раненое хозяйство поддерживает. Ретираду из коридора взмахами молотка сопровождает. Вытащил я пистолетик от греха, передернул. Если он меня по голове этим молотком приласкает, кто моих детей кормить будет? Не государство же родное. От него дождёшься, в смысле, от государства. Двигаю в комнату. Справа на диване жена его с дочерью бело-сине-красного цвета, как Российский флаг. В побоях. Белый от страха, синий от синяков, красный от кровопускания. Осмотрелся. Нет у клиента моего душегубских намерений, иначе давно бы при такой вооруженности родственников меленько нашинковал. Просто он душу решил отвести по рабоче-крестьянски.

Оппонент мой в угол отступил, к молотку гладильную доску присовокупил: хана тебе мент! Я кумекаю, как бы мне от него молотком по голове не получить, а он на пистолет косит. А в глазах страх разливается. Но все равно шумит: хана тебе, мент! А у самого лицо — вот-вот заплачет. И шибко ему, однако, страшно, хоть и хмель в голове гуляет. Чую: не хватит у него духу молотком меня угостить. Понты это всё. А ведь ничего не боялся, пока я ему в пах сапогом не угодил. Увидели его родственники меня с пистолетом в руке да как с визгом надрывным возопили хором:

— "Убей его, участковый! Убей паскуду! Убей его к ядреной фене".

Страшно им тоже. Никак, совсем на себе крест поставили — помирать собрались. А и мне чуток страшно. Я как вопли услышал: убей, убей, убей, так и вздрогнул. Не по себе мне вдруг что-то стало. А они, леди эти с шинного завода, знай себе, визгом захлебываются: убей, убей, убей. И так им хочется, чтобы я его убил, что мне от этого убивать его, напрочь, расхотелось. Да собственно и раньше не хотелось, просто я что-то мало-мало разгорячился. Не иначе, как с перепугу за пистолет ухватился. Возможно он и паскуда. А может и они, дамы эти, до паскудства его довели. Кто знает? Сунул я "макар" в кобуру и взял его так. Он, видать, настрой мой понял, а посему больших усилий к моей ликвидации не прикладывал — сразу приступил к капитуляции. Сначала гладильной доской в меня запустил, а потом и молотком. Для вида. Я его понимаю. Не может же он мне просто так сдаться. Стыдно ему перед дамами.

Вероятно, он и заслужил того, чтобы быть расстрелянным перед строем родственников. Только пусть уж они сами с этим делом разбираются, по-семейному. У меня своих проблем хватает. Ох, и выговорили мне потом эти дамы, за полное моё пренебрежение к просьбам трудящихся, а также разгильдяйское поведение: убить, дескать, его, сволочь такую, надо было. Убить.

А я не убил. И вопрос почти мирно решил — клиент понес минимально возможный урон. Доставил в райотдел, а поутру и дамы его заявились, с заявлением, что претензий к нему не имеют, что муж их и отец, опора и надёжа, "Ударник коммунистического труда" и "Победитель социалистического соревнования 1978 года". А телесные повреждения они получили по неаккуратности — гололёд на улице. Клиент тоже заявление написал, что претензий к сотрудникам милиции не имеет. А что до гематомы в паху, так это он там же, где и его родственницы, на гололеде поскользнулся. Вот бы я был хорош, если бы пристрелил. А так все довольны, и мне без хлопот. А как же иначе? Интересы клиента превыше всего. Нас для чего держат? Служить трудовому народу.

Привыкаешь к подлости, потом к ненависти, исходящей от реальных и потенциальных "клиентов", начинаешь ненавидеть сам и привыкаешь к ненависти исходящей от тебя, вообще к ненависти. Пытаешься привыкнуть и привыкаешь. Пытаешься привыкнуть и не можешь. Ощущаешь весь этот поток страха, ужаса, ненависти, исходящий от жертв насилия, свидетелей насилия, преступников совершающих насилие, и обращенный на весь мир.

Пропускаешь этот поток через себя, через свою душу, как через сито. Весь наш мир, жизнь наша стояла, стоит, и стоять будет на насилии. Большом, или маленьком? Какая разница? На насилии! Река помоев протекающая через твою душу ежедневно в течение десяти — пятнадцати — двадцати лет не может не оставить черного, поганого следа. Какое сито выдержит? Если ты нормальный "позорный мент", а не ссученный.

Намедни, нас с Башкой опять позорили "ментами позорными" на всю ивановскую. Часиков так в семнадцать прилетает в опорный какой-то "щегол" лет пятнадцати и плетет, с одышкой от бега, историю. "Щегол" с друзьями на лавочке бездельничал. Подходит к ним "дяденька" лет двадцати пяти пьяненький, а может обкуренный. Поставил в бок "свинорез" без всякого к тому повода — бегите пацаны отсюда, пока я вас по мужской части не почикал, Пацаны дернули так, что только пыль завихрилась. Кому по мужской части быть почиканым хочется? А "щегол" правильный оказался, до нас добежал — мало ли чего этому обкуренному в голову взбредет. Рисует приметы — возраст, рост, одежда.

Бросили мы с Башкой писать индивидуальные планы борьбы с нашей местечковой организованной преступностью. Выгребаем из "опорного" и давай по дворам принюхиваться. Со стороны глянуть — псы псами, только не лаем. Гребем без шума и плеска, да приглядываемся: не видать ли нашего Рембо. Все вроде обошли — пусто. Ну, ничего не поделаешь, возвращаемся к "опорному". Идем не со стороны фасада, а со двора. Во дворе на скамеечке бабульки сидят, а среди них… наш варнак. Точно наш! Приметы тютелька в тютельку — и рост, и возраст, и одежда. Под нашим боком пристроился — во дворе "опорного". И с бабульками разговор ведет, и ручки у него в карманчиках куртки, будто он там, в карманах нянчит чего. Ну, мы-то знаем, что палаш при нём знатный. А ну, как он бабок "щекотать" им возьмётся? Встаем чуть в сторонке. Закурили, оцениваем клиента.

Ошибиться нельзя — вдруг не тот, хорошего человека обидишь. Да и неприятностей потом не оберешься. Не подойдёшь ведь и не спросишь: мужик, а не ты полчаса назад ножищем в соседнем дворе размахивал и пацанов стращал на предмет лишения потомства со всеми вытекающими последствиями. Тут жестко надо — хоп, и взяли. Рассусоливать опасно. Пока курили, провели с Башкой консилиум. Как не крути, а диагноз один — наш это парень. "Свинорез" формами из-под куртки так и прёт. Похоже, нет у него никакого кармана. Вырезан. Руку просто засунул и нож за пазухой, так в руке и держит. Берем. Команда — не с… ть! Берем, так берем. Ручки потрясывает — адреналин пошел по жилам. Возбуждение покруче сексуального будет! Ножом "заполучить" — перспектива впечатляющая. Затушили мы дрожащими пальчиками свои хабарик с чинариком и прямым курсом к этой компании. Башка речь толкает, типа: "Стоять! Бояться! Уголовный розыск!". Бычок с ходу в драп ударился. Ясное дело. Он! Не ошиблись мы.

Не успел он от бабок и трех шагов сделать, мы его цап-царап, под руки и подхватили. Я слева, Башка — справа. Справный "бычок" попался. Покрупнее меня. Сильнющий! Башка тоже парень сильный, но легкий. Закрутился юлой, наш башибузук, завертелся как червяк на рыболовном крючке. Башка правую руку ему держит, не дает из кармана с ножом выхватить. Я ему левую руку за спину вытягиваю, в тыл захожу. Чувствую, однако, по-хорошему с ним не сладить. Крепкий парень. С таким не посюсюкаешь. Не дай Бог из "тисков" наших вырвется — кишки выпустит. А стволы-то мы не планировали. Куртки застегнуты, пока рассупонишься, тут тебе и придет "полный трандык".

Валера уж обеими руками в этого супостата вцепился, ну и я стараюсь. Кружимся, приплясывая втроем, как те "сиртаки". Эхма! Нет, не получается добром. Прицелился я как следует, момент поймал и, как трахну "анчутку" кулаком по затылку — сейчас обмякнет. Кулак у меня, конечно, не кувалда, но и не тряпочный. Хрен! Не обмяк. Я опять по затылку ему, уже со всей дури, какая есть — чпок, чпок, чпок. Аж, в кулаке заныло. А ему хоть бы хрен! Голова-то, она ведь костяная. По такой "костяшке" в пору кувалдой долбить. Мы думали "бычок", а оказался "бычара"!

И тут на нас напали бабульки. Штук пять не меньше. А то и семь. Как завизжат хором:

— "Ах, вы, менты позорные! За что человека убиваете? Паскуды грёбаные!

И давай нас со всех сторон дубасить-колошматить, за воротники тянуть, "ботиками" своими модельными, в стиле "прощай молодость", по ногам пинать. Шум, гам, тарарам! Того и гляди: на клочки порвут. Какие шутки? Не до смеха! Бабки-то еще те — в Великой Отечественной войне, небось, участвовали. Не бабульки, а прямо спецназ ГРУ. Всерьёз нас долбят. Встречный бой на уничтожение. Как от них отбиваться? У них, поди, вся грудь в орденских колодках. Только притронься, только толкни — не отпишешься.

Отвлеклись мы на тех бабок. Хоть "бычка" и придерживаем, но отвлеклись. Он, не будь дураком, моментом воспользовался. Выхватил свой палаш, пока мы "лицом торговали-щёлкали". Выхватил, вражина, нож и давай им размахивать, вместе с повисшим на его руке Башкой. Справа налево вжик "ножичком" — по моей кожаной, мамой даренной, бельгийской куртке. Слева направо вжик — по ней же. Куртка от возмущения трещит и под ножом расползается. Напрягся Валерка, повис на варнаке, руку ему выключил.

Бабки, как нож-то увидели — брызгами в разные стороны. Тут уж мы всё свое внимание на "бычка". Коррида! Неясно, только, кто в роли тореадора. То ли мы, толи он? Долго ли, скоро ли, но кое-как скрутили Рембо в бараний рог. Руки ему за уши задрали, самого под лавочку дворовую заклинили, да браслеты накинули. Сели на него — сами в поту, с перепугу-то. Вот тебе и "не с..!". Утираемся. Бабки поняли, что битва кончилась, и потихоньку к нам сползаются. Молча. Встали и смотрят. И мы на них поглядываем, как бы снова в атаку не пошли.

Ножище на земле валяется. Добротный, такой! Пара ментов на нём точно поместятся, и еще кончик у второго из спины торчать будет. "Бычок" под нами кряхтит. Утерлись, закурили. Я пострадавший мамин подарок рассматриваю. Ё пэ рэ сэ тэ! Одни лохмотья от подарка — трандец куртке. И так мне обидно стало. Мамы уж пять лет, как не стало, а этот "ишак бухарский" мамину память ножом почикал. Штанины задираю — все ноги в ссадинах от старушечьего джиу-джитсу. Валерка тоже раны "зализывает".

Смотрю на бабок, и не столько на этого супостата злюсь, сколько на тех "божьих одуванчиков". Супостат, он на то и супостат, что бы с нами, с ментами биться. А эти сидельцы дворовые, они ж нам все вместе, в купе с супостатом, чуть кишки на улицу не выпустили. Заскрипел зубами — ну… бабки, я вам сейчас "хенде хох" заделаю. Поворачиваюсь к ним:

— "Ну что, божьи души...?".

Башка руку мне на колено кладёт: тихо, дескать, я сам. Встает, куртку расстёгивает — кобура наружу, руки в бока, и бабкам:

— "Внимание, гражданочки! Вы все арестованы за нападение на сотрудников уголовного розыска при задержании особо опасного рецидивиста, совершившего четыре зверских убийства, и пять фактов развратных действий в отношении малолетних детей, с особой жестокостью...".

Не успели мы глазом моргнуть, бабок, словно ураганом, со двора смело.

"Бычка" мы упаковали и с бумагами в дежурку отправили. Не знаю, что уж там с варнаком дальше будет. Скорее всего, пропоет боевую песню жалостливому судье, как он, проходя мимо мусорного бачка, случайно нашел нож и прямым ходом направился в милицию, чтобы сдать его представителям внутренних органов. По дороге в милицию на него, нецензурно выражаясь, напали неизвестные лица в цивильном платье и принялись избивать, с целью лишения жизни означенного гражданина. В результате чего, сей гражданин, вынужден был принять меры для защиты своей жизни и здоровья, используя при этом случайно найденный нож.

И попросит полноправный советский гражданин оградить его от наглого ментовского беспредела. И отпустит его судья на свободу. И испишем мы с Башкой по пачке бумаги, объясняя, зачем напали на этого невинного агнца. И… Ладно, проехали. Первый раз что ли? Целы, слава богу, а это уже хорошо. Геройские мы с Башкой парни, но дураки, дураками! Ох, и дураки! Нет бы, куртки расстегнуть, да если что не так...

На душе от окружающей мерзости и ненависти, как на ладонях от лопаты набиваются мозоли. Мозоли жесткие и нечувствительные, или кровавые и больные. Это уже зависит от человека. Слабаки просто "отбывают номер", с девяти до восемнадцати, исправно получая зарплату ни за что. Таких не мало. Эти ни на чьей стороне — ни нашим, ни вашим, ни "за", ни "против". Это они так думают, но все равно — они против нас. Менты слишком часто и слишком плотно контактируют с представителями преступного мира. Волей-неволей в процессе общения "отпечатываемся" друг на друге. Это, как профессия "золотаря", выгребающего фекалии из сортира — что кидаешь лопатой, тем от тебя и припахивает. Самые поганые — продажные. Редиски — сверху красные, внутри гнилые. Даже самая грязная проститутка может вызвать жалость. На свете нет ничего гаже продажного мента...

Как обычно звонит дежурный и нацеливает нас… Очередной труп в районе водохранилища, только в этот раз без головы. Дожидаемся ПМГ, высланную дежурным, и грузимся подобно килькам в томате поверх опергруппы. Опергруппа, конечно и без нас первичные мероприятия выполнит, только в итоге все равно нам эту проблему за ниточки раскручивать. Так что и ниточки лучше самим по горячим следам искать.

Подъезжаем в сумерках. Труп действительно без головы. Прикопан, скорее всего, по осени. Потом зарядили дожди, берег размыло слегка, а потом и подморозило. По тропинке все больше рыбаки на зимний лов на лёд выходят. Кто-то из них увидел и сообщил. Стоит он теперь, вертикально, у самой тропинки — руки к прохожим протягивает. Среди ветвей завалившегося куста сразу и не разберешь, что это человек безголовый к тебе тянется. Все тело в земле, снаружи только срез шеи да руки. Будто обнять пытается. В потемках наткнешься — "Кондратий хватит". Ищи-свищи злодея! До ближайшего жилья больше километра. Висун глухой! Глуше не бывает.

До поздней ночи шарахаемся по округе. Следов, понятно, умных не находим. Выход один — двигаться к ближнему жилью. Обходим частный сектор. Может, кто случайно углядел душегуба? Может, злодей все же оставил какие следочки… Возвращаемся часа в два ночи. Пока всё впустую. Трясёмся в УАЗе в полудреме. Приличные люди спят давным-давно. А мы… "Нет нам буржуинам покоя ни ясным днём, ни темной ночью".

Интересно, сколько сил нужно в ментовской шкуре человеком остаться, не ссучиться и честно делать до конца свое дело. До пенсии. Только напрасно все это. Пустой номер. До пенсии в окопе сидеть, это какая же задница нужна? Дубовая. Надоело в дерьме барахтаться. Наступает момент, когда от всего этого настолько "воротит с души", что ты просто мочи нет. И хочется уйти куда-нибудь подальше. Уйти, чтобы не ссучится, не быть статистом, не продаться на корню криминальному быдлу, не сдохнуть с проколотым сердцем от удара шилом в притоне. Уйти, потому что не видишь смысла в этой бесполезной борьбе с окружающими и самим собой.

Бесполезной, потому, что страной правят… Смотрю на экран телевизора, в нем мелькает глупая, опухшая от пьянства морда очередного главы государства, дережирующего каким-то забугорным оркестром. Смешно вроде. Только не до смеха. Стыдно. Стыдно, за себя и за Родину, которой правит такая морда. Ему за себя не стыдно, а мне, менту, за него стыдно. Рассказать кому — обхохочутся. А сколько эта морда "наворочает" ещё, в будущем? Девяностые. Паяцы сменяют клоунов, марионетки сменяют паяцев. Все отплясывают на ниточках. Все из одного "циркового училища". Что толку, что будет им возмездие где-то там в другой жизни, в другом измерении? За все грехи: прошлые и будущие? Тьфу! Муторно...

Как обычно, наш лучший друг, дежурный по райотделу. Магазин продуктовый в паре сотен метров от "опорного" — какой-то "суслик" расстрелял приемщицу посуды. Выскочили к магазину и, правда, Анжела вся в кровище, но живая. Пока живая. Кровищи, как в мясницкой, так и хлещет — коленки вдребезги. Старший участковый ей жгуты на бедра выше колен накладывает — веревку где-то зацепил, палочку отломил, знай себе, крутит. Кровь на убыль, авось до "скорой" дотянет, если от шока не преставится. Дуплетом "суслик" стрелял, из обреза охотничьего ружья, калибр двенадцать. Это уж свидетели показывают: подошел, обрез вытащил и в голову прицелился, да потом, видать передумал — пустил ствол к коленям и на спуск нажал.

"Скорая" подъехала, врач глянул на коленки и за голову схватился — рубленными гвоздями стреляли. Бросили мы Анжелу скоренько в неотложку, проводили — авось довезут. И с Богом, за свои дела. С "сусликом" определились сразу. Известная личность. Маленький, плечами не богатырь, а стреляет больно! Давно в нашей самопальной картотеке красуется. Да и с Анжелой давненько подруживает. Не иначе, как из ревности!? Мы свою картотеку собираем: "кликухи", фотографии, адреса, подвиги — все фиксируем. Иной раз потерпевший вспомнит, что один разбойник другого "погонялом" другого поименовал, а мы ему журнальчик. Этот на фото? Этот! А там и адрес разбойника, и адрес подружки его, и корешков адреса, и места обитания. Старший участковый у себя всю эту канцелярию держит — головной по картотеке. Где, кто какую информацию поимеет, или фотографии какие нашей клиентуры выцепит — всё к нему тащим.

Неделю по ночам берем на абордаж притоны. Шинный завод грузовичок старенький выделил, так в кузове по городу и мотается. Холодно. Дежурный бронежилеты выдал, так мы с Башкой "от ножа" взяли. Обрез его, конечно, просквозит без проблем. Зато легкий и тёплый. В кузове-то путешествовать — не сахар. А, что до боевых качеств, так, кому повешенным быть, тот не утонет — от судьбы не уйдёшь! Петруччо с Вовкой ЖЗТ себе подтащили, этот, дескать, никакая пуля не пробьёт. Понятно не пробьет — жилет защитный титановый. Такой только из английского БУРа пробурить можно. А холодный, собака, а тяжелый — холодильник, килограммов на двенадцать потянет.

Неделю. Избороздили всё. Все возможные норы наизнанку вывернули. Вот уже Петруччо с Вовкой от простуды свалились. Нет нигде "суслика". Информация прёт — там видели, здесь видели, ночевать может у того, днем будет у этого. Спать хочется! Когда ж это кончится? А и кончится, толку-то что? Снова какой-нибудь аналогичный придурок нарисуется. Их до пенсии ловить — не переловить!

Есть такая терапия, которую используют против обширных гнойных ран, когда все традиционные методы исчерпаны, антибиотики уже не действуют на организм и летальный исход неизбежен. На гнойную раневую поверхность запускают личинок жирных зеленых мух — опарышей. Опарыши выделяют энзимы, растворяющие некротическую ткань и гнойные выделения, а затем поглощает эту дрянь, не поражая живую ткань. Очищенная живая ткань начинает восстанавливаться. Больной, обреченный на смерть, возвращается к жизни. Опарыши спасают ему жизнь. Каково зрелище!? Копошение этих жирных белых червей в зловонной гниющей ране.

Я буквально физически чувствую себя таким опарышем. Опарышем, ползущим по смердящей ране, и, поглощающим желтую гнойную массу. Смотрю на себя со стороны, и мне становится мерзко и тошно от отвращения к самому себе. Зачем я здесь копошусь? Еще десять-пятнадцать лет и меня пинцетом снимут с этого зловонного тела, освобождая место молодым. Пожмут благодарно руку за весомый вклад в дело очищения больного, сунут в зубы смехотворную пенсию и отправят к ядреной фене. И буду я "пенсовать" накачанный дерьмом по самую завязку?

Два часа ночи. Проходной подъезд, заблокированный с одной стороны и переделанный в подсобное помещение. "Суслик" сегодня ночует здесь. В чужом районе нору выкопал. Слышно как он храпит где-то за дверью. Будет фокус, если это не он, а просто пьяный бомж.

Так до сей поры, никто и не понял, за что он своей даме из обреза коленки металлом нафаршировал. И от нее ничего не добились. Надо бы определиться как-то, а то пока разглядывать будешь "он или не он", так рублеными гвоздями требуху нашпигует, мама не горюй! Никакой хирург не разберется.

Передал, через корешков:

кто, дескать, полезет брать его, послабления не ждите -

по коленкам стрелять не будет.

Выше коленок стрелять будет.

Гвоздей на всех хватит..

На лестничном пролете обломки елочных веток.

До Нового года десять дней.

Надо колбасы вареной на "оливье" достать.

И ёлку купить...

А злодея Валерка нашел.

Того, который мужика у водохранилища головы лишил.

Жена родная.

Он пьянкой и побоями так её достал, что обухом благоверного по затылку жахнула.

Голову чикнула и в печь, а самого на бережок.

Повесят вдогон какую-нибудь медальку на грудь, или даже поднесут оружие с дарственной надписью. И окажется, что вся моя жизнь прошла на помойке, что дети мои выросли безотцовщиной, жена всю жизнь прожила в ожидании моего позднего возвращения. И окажется, что все мы нищие. На помойке труд оплачивается соответственно — по-помоечному. Даже квартира, полученная мною от государства, была когда-то притоном. Притоном, бывшие обитатели которого или отбывают срок на зоне, или убиты "подельниками", или сдохли от запоя и наркоты. И пойму я, наконец, что общество ценит меня ничуть не более… И даже того менее...

Это если я дотяну! Сколько их, не дотянувших! Ментов. Застреленных, зарезанных, спившихся, застрелившихся, с остановившимися сердцами, потому что сердца эти не выдерживают. И не где-то там далеко, а здесь, рядом — я с ними дружил, они прикрывали мне спину...

Валерка становится сзади с "макаром" в правой руке.

Левая на моем плече.

Мне дежурный, как на грех, "калаш" всучил.

В нагрузку.

Типа: всем бояться!

Мой друг "макар" тоже со мной.

Парадокс, но стоит наметиться чему-либо "горячему", как все начальство из райотдела исчезает. Никто не хочет брать "на грудь" руководство "операцией". Грузят все на дежурного. А дежурный на нас. А ведь задержанием вооруженного преступника должен руководить кто-либо из верхних парней. Кому приключения нужны, на "задницу"? Завтра либо "по плечу похлопают", либо "по ушам надают". В зависимости от результата. Ходит в оперской среде такая байка, будто где-то на окраине города, в частном секторе, пьяный охотник "забуровил" со стрельбой. За достоверность не поручусь, давненько было. Да и было ли? Слетелись туда верхние парни — в задержании вооруженного преступника поучаствовать. Оно ведь для карьеры весьма полезно, участие в задержании вооруженного преступника. Постоит такой парень в сторонке, пока опера злодея из "щели" выковырнут, а в приказ все равно впишут. А приказ потом в личное дело подошьют.

Слетелись. Да все без оружия. Участковый инспектор подошел и тоже без ствола. А опергруппы еще нет. И начал этот охотник, пьяница и дебошир по верхним парням да их служебным машинам картечью палить, почем зря. Одно слово — вооруженный преступник. Так за машинами и лежали пока "кавалерия" не подошла. С тех пор они избегают присутствовать при задержании вооруженных преступников.

Щупаю нагрудный карман. На месте. Когда-то давно, году в шестьдесят третьем, уезжал я в пионерский лагерь. В первый раз в жизни один, без мамы и папы. Бабуля вырвала из моей тетрадки по арифметике листочек, написала на нем молитву и сунула в карман моего рюкзачка:

— "… не убоишься ужасов в ночи, стрелы летящей днём, язвы ходящей во мраке, заразы опустошающей в полдень. Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одеснуют тебя, но к тебе не приблизятся. Только смотреть будешь очами твоими, и видеть возмездие нечестивым. На аспида и василиска наступишь, попирать будешь льва и дракона...".

Не убоишься...

Льва и дракона...

Спасибо бабушка.

Давно уже нет её, а я с листочком этим с тех пор не расстаюсь.

Мужики строятся в цепочку друг за другом.

Как в очереди за колбасой.

Только очередь за рублеными гвоздями.

Выбьем мы сейчас двери, завалим в темный закуток неизвестно какой конфигурации и...

окажемся, как блохи на лысине.

Дави — не хочу.

Надо было рекогносцировку провести в соседнем подъезде с аналогичной конурой.

"Умная мысля приходит опосля".

Как-то уж так сложилось, что двери всегда выбиваю я.

Вообще-то я покрепче других.

Или глупее?

Какого хрена я тут делаю?

И пожаловаться-то некому.

Башке разве что, который пыхтит мне в шею?

Вечно мы лезем, куда собака… не совала.

Готовы?

Господи, спаси и сохрани!

Не допусти, чтобы сыновья мои стали ментами!

Пусть минует их чаша сия.

Достаточно того, что я мент!

И пусть минуют нас вражьи пули.

Всё!

Пошли!

Башка дышит в шею.

Отхожу на пять шагов назад мимо очереди и разбегаюсь к двери.

Левое плечо расплющивается о дверь.

Дверь надсадно крякает и валится на пол.

Пошли, пошли, пошли.

Время тормозит, истекая каплями.

Кап.

Предбанник, освещаемый из-за моей спины тусклой подъездной лампой.

Господи, какое же оно тягучее!

Время...

Пошли, пошли, пошли.

Кап.

Ноги ватные.

Дверной проем, свет из небольшого окошечка над заблокированной дверью, от уличного фонаря.

Пошли, пошли, пошли.

Кап.

Куча тряпья на матрасе у самых ног справа у двери.

Желудок упирается в сердце.

Патлатая голова поднимается с подушки.

Он!

Кап.

Здрасьте!

Это я, мент позорный.

Мой "калаш" не снят с предохранителя.

Не готов я его убить.

А он?

Кап.

Движение навстречу.

Руки мои заняты.

На кой хрен уцепил я эту железяку?

Кап.

Желудок обрушивается вниз.

Сквозь тазовые кости на пол.

Перед глазами выплывают два черных отверстия обреза.

Кап.

Пронзительные, с металлическим блеском на "бровях".

Закрыть глаза и не видеть.

Смотрят "навылет".

В самую душу...

Вы, верно, думаете: замочили "мента позорного"?

Хренушки!

Живой я!

И Башка в порядке.

Кому повешенным быть, тот не утонет.

Взяли мы "суслика".

Автомат только пришлось бросить.

Голыми руками — оно, сподручнее.

И Валерка, вовремя подоспел.

А там и остальные на нас попрыгали.

Мы менты правильные — "позорные".

Если страшно — просто боимся.

Но виду не подаём.

Нас не много.

Но мы есть.

И всегда будем...

***

Динамики над баром сотрясают воздух каким-то фуфлом от "Фабрики звёзд".

Пьем с Валеркой водку и вспоминаем старые времена.

Пятнадцать лет.

Пятнадцать лет, как я не мент.

Валерка почти не изменился.

Всё тот же опер с Левого берега.

Седой только.

— "Помнишь, как я бомжей уложил рядом с тобой ночевать?".

— "А помнишь, как ты портновским метром мерил Сашково достоинство?".

— "А как Хлеба с ТТэшником брали?".

Хохочем.

— "Валер, а чего ты генералом не стал?",

— "Для чего?".

— "Чтобы больше и выше… Ну, ты меня понимаешь".

— "Для этого верхних парней надо регулярно целовать в ж… Не приучен. Да, ну их на ...".

Полковник милиции в отставке по прозвищу Башка, теперь обеспечивает безопасность какого-то коммерческого банка.

— "Это с тобой мы "ментов продажных" зацепили, за разбором краденой девятки?".

— "Не, это вы с Борей кружились… Это бывшие менты были. Квалификацию поменяли".

— "Толик застрелился. Года через три после твоего ухода. Никто не знает почему, а говорят разное...".

— "Хороший пацан был".

— "Славик спился. Со службы уволили. Проблемы в семье. Восстановили. Снова уволили. А потом мотор встал".

— "Знаю, был на похоронах".

— "Как В...?".

— "Не хочу о плохом...".

— "Витёк двенадцать раз был в "Чехии". Подполковник. Подрывал нефтеперегонные заводы. "Чехи" ему "бабки" чемоданами подвозили, чтобы мимо проехал. А он "рвал". Вернулся, а тут верхние парни: ты, что нам привез? Совсем о… ели! Ушел!".

Валерка наливает еще по одной и рассказывает.

Вчера вечером во дворе его дома убили восемнадцатилетнюю девочку.

Двадцать ножевых ран.

Рюмки зависают в воздухе.

Молчим.

Что тут скажешь?

Может и наша вина в этом есть?

Может, это я пятнадцать лет назад кого-то упустил?

А он теперь разгуливает по ночам с ножом.

Вчера кто-то "щёлкнул лицом" и девочки не стало.

Зато Николя Ванье с собачьей упряжкой охраняют по полной программе.

Перевелись что ли "менты позорные"?

Быть того не может!

В Чечне все?

Стинг из динамиков над баром затягивает "Shape of my heart".

Я не знаю, о чем он там поет.

Но поет так грустно, что мне кажется это о нас.

Потому что нам грустно, почти так же, как и Стингу.

Мы на всю жизнь остаёмся ментами.

А Менты, они… почти как люди.

Почти.

И всё же немножко другие.

Пьем не чокаясь...

Глава 8 Ошибочка

Серега медленно плавился в июльском воронежском зное. Открытое окно детской комнаты милиции на станции Придача Юго-Восточной железной дороги никак не способствовало охлаждению комнатушки размером три на три метра с металлическим ящиком у стены, столом и парой стульев в центре. Прямо в квадрат распахнутого окна перла волна жара, запаха плавленого асфальта и такой знакомый с детства дух креозотовой пропитки шпал станционных путей.

Нет, конечно, Серега знал, что такое кондишн и даже был в курсе для чего это волшебное устройство предназначено. О данном устройстве Сереге неоднократно рассказывали в далеком детстве папа и дядя, промышлявшие в тропиках у Большого барьерного рифа тунца на тунцеловных базах японской постройки.

Серега даже слышал, что аналогичные приборы выпускают и в Советском Союзе, не то в Ташкенте, не то в Душанбе, где без них нормальному человеку просто вилы, но к собственному вящему огорчению никогда не имел удовольствия их наблюдать. Да собственно с какой стати. Воронеж это не Сидней и даже не Душанбе, или Ташкент.

Пот выступал на лбу, катился по шее на воротничок форменной ментовской рубахи, по спине под рубахой к поясу форменных брюк цвета маренго с красными лампасами вдоль штанин и впитывался, впитывался, впитывался в сатиновые уставные трусы цвета ночного безлунного и беззвездного неба.

Лампасы у Сереги были обычные, не генеральские — не выслужил еще.Через пару часов и можно будет запустить пару меченосцев и стаю гуппи без риска для их жизни прямо в хлюпающие потом трусы лейтенанта советской милиции Сереги Сидорова, словно в аквариум.

Томное послеобеденное время, лениво шурша подошвами редких прохожих под окном, ползло мимо станционного здания, лишь изредка вздрагивая, испуганное ревом проносящихся сквозных товарных составов, да противным душераздирающим металлическим скрипом тормозящих электричек и пассажирских поездов.

Самое время дремать бы где-нибудь в тени пристанционных кустиков, обдуваемых ласковым, неторопливым движением земной атмосферы по направлению от северного полюса к южному. А пуще того валяться бы сейчас на песчаном бережку речки Усманки с парочкой хвостов вяленой воблы и авоськой с десятком бутылок Жигулевского погруженных под ивой в речную воду. Не судьба, однако.

Разве дадут здесь покоя? Даже когда мимо станции не мчит, не грохочет, не лязгает очередной грузовой монстр в сотню вагонов под тягой пары локомотивов, подражая ленивому дятлу, средь относительной тишины разносится перестук молотка обходчика вагонов.

Обходчик стуком молотка на слух определяет нет ли трещин в буксе, и подняв крышку буксы убеждается что в буксе наличествует польстерная щетка и смазка. Крышка при закрытии буксы издает звук схожий по уровню шума с выстрелом трехлинейной винтовки конструктора Мосина.

И вот такое бесконечное мельтешение, громыхание, лязганье, шипение, щелканье становится для сотрудника транспортной милиции настолько привычным, что дома, в собственной спальне, он по ночам периодически просыпается и вздрагивает от наваливающейся на уши нестерпимой тишины.

До обеда Серега занимался тем, что по заявлению какого-то чудика со станции Георгиу-Деж отзванивал по полустанкам на перегоне Георгиу-Деж – Воронеж, пытаясь выяснить, не выходила у них группа цветасто разряженных дам цыганского происхождения.

Чудик обратился на станции Георгиу-Деж к первому встречному сотруднику милиции с заявлением, что был ограблен бандой цыганок в электропоезде следовавшем из города Воронежа до станции Георгиу-Деж.

Георгиу-Деж, дабы не запутаться, это не на Диком Западе и даже не в западной Европе. Звучит, правда, как-то странно, почти как Шамбери, Порденонэ или Савона. На самом деле все гораздо проще. Жил такой Генеральный секретарь Центрального Комитета коммунистической партии Румынии Георге Георгиу-Деж, борец за счастье румынского народа.

А в 1965 годутоварищ Генеральный секретарьвзял, да и помер. В этом же году в связи со смертью товарища Георге провинциальный русский городок Лиски, расположенный в ста двадцати километрах к югу от Воронежа и переименовали в этот самый Георгиу-Деж.

Отчего выбор упал на Лиски тайна покрытая мраком. Судя по всему кто-то из Членов Политбюро ЦК КПСС, после поминок по товарищу Георге, ткнул спьяну указательным пальцем наобум Лазаря в карту страны и угодил прямиком в провинциальный, ничем не приметный городок Лиски.

Название Лиски, для тех, кто не в курсе, ничего общего с лисами не имеет, скорее оно уже сродни лысым, поскольку пошло название сие от покатых меловых гор напротив города на правом берегу Дона, именовавшихся издавна из-за отсутствия растительности лысками.

Кстати именно на этих меловых лысинах в июле 1942 года были остановлены фашисты рвавшиеся форсировать Дон и далее «Дранг нах остен» вплоть до Сахалина, но их не пустили. В общем, городок Лиски весьма достойный и люди в нем живут крайне достойные.

При скоротечно исполненном в Георгиу-Деж дознании было установлено, что мужчина с изрядным запашком перегара после вчерашнего, действительно пересекся с компанией симпатичных, как ему показалось спьяну, цыганских дам и изъявил желание вызнать доподлинно свою дальнейшую судьбу. Дамы цыганской национальности с превеликим удовольствием пошли навстречу желаниям гражданина, все еще витающего в застарелых парах вчерашней выпивки.

Выслушав всю истинную правду о своей будущей невообразимо перспективной жизни, гражданин, как водится, самолично из кошелька позолотил брюнетистым девам ручки и сопровождаемый предсказательницами вышел на перрон станции Георгиу-Деж.

Ватага же пестро наряженных задорных девчонок возрастом от пятнадцати до пятидесяти пяти лет, похлопав поощрительно клиента по всем частям тела, тут же бойко, подобно горсти брошенного с ладони гороха, сыпанула в отбывающую с первого пути первого перрона электричку в направлении Воронежа.

Условно потерпевший гражданин, ни сном не духом не ведающий, что уже, как бы почти является пострадавшим, от преступных действий черноглазых чародеек, решил провести ритуал изгнания похмельного синдрома в помещении станционного буфета парой бутылок Жигулевского пива и сигаретой Памир произведенной в городе Моршанске.

Делириум тременс штука страшная, именуемая в простонародье белкой или белой горячкой, порою приводящая к смертельному исходу. Во избежание горячечных последствий необходимо горячее лекарство. В стране даже малые дети знают, что у нас подобное лечится и побеждается подобным!!!

Тут же в привокзальном буфете, после того, как буфетчица выкатила на прилавок пару бутылок зеленого стекла и пачку Памира, и было выявлено отсутствие ранее имевших место в кошельке двадцати Государственных казначейских билетов СССР достоинством три рубля каждый и неизвестного количества металлических монет и самого кошелька как такового.

Как раз из этого кошелька этими металлическими монетами имярек сей и позолотил ручки цыганским девам, многообещающе расписавшим дальнейшую его заманчиво счастливую судьбу. Позолотил это, конечно, преувеличение изрядное, впрочем, как и посеребрил. Если быть честным, то правильнее было бы произнести слово «помелочил». Жадным сей гражданин не был, но и называть его щедрым это уж точно было бы, через чур.

Потерпевшим гражданин был «условно» поскольку по факту исчезновения шестидесяти рублей купюрами из его кошелька процесс дознания еще не проводился, факт кражи или ограбления достоверно установлен не был. Так что до признания его потерпевшим было как до Пекина пешком.

Сотрудниками линейного отделения на станции Георгиу-Деж кошелек был обнаружен пустым в чугунной урне для мусора на перроне первого пути. В виду нахождения мужчины под воздействием алкогольных паров, сотрудниками милиции допускалась возможность не намеренной утери данных купюр оным гражданином. Слово «допускалось», как бы, не совсем подходило к данной ситуации. Скажем так: версия утери кошелька клиентом прямо в чугунную урну была принята в качестве основной.

Второй по важности была выдвинута версия, что гражданин «сам дурак» и отсутствие денег и кошелька является результатом временной амнезии по причине грандиозного будуна накануне посетившего имярека. Дескать, потратил весь свой золотой запас на огненную воду, на услуги продажных женщин, на шампанское из хрустальной туфельки, на дым коромыслом и прочая, и прочая, и прочая.

Всякому гражданину в нашей стране известно, что в изрядном подпитии любая калоша, как бы хрустальная туфелька, не говоря уже о потертых принцессах в изрядном возрасте. В общем, как выражался царь-батюшка Иоанн Васильевич перед опричниками, меняя профессию, в присно памятные времена – танцуют все! И не важно за чей счет банкет.

Третья версия была еще проще — добровольный взнос за предсказанное чародейками счастливое будущее. Все же слышали и про гипноз, и про экстрасенсов, гадалок, астрологов и магов. Кассандра, к примеру, или Нострадамус с Калиостро, ну и абсолютно наш в доску советский беглец из фашистской Германии волшебник, предсказатель будущего и любимец товарища Сталина товарищ Вольф Мессинг. Если уж приснопамятный Иосиф Виссарионович Вольфу верил, астрологов пользовал, а уж нашим грешным ментам сермяжным, сам Бог, как говорится, велел верить и следовать примеру свыше….

Ну и версия последняя, как маловероятная и практически невозможная, можно сказать, даже фантастическая в социалистическом обществе, обществе человеколюбия и равных возможностей граждан перед законом – версия кражи.

Заявление гражданина таки было принято дежурным ЛОВД на станции Георгиу-Деж ЮВЖД и вздрогнули дружно сотрудники милиции и начали реагировать, если не молниеносно, то уже всяко, изрядно поспешая. ЮВЖД, Кстати, для тех, кто не в курсе, это Юго-Восточная железная дорога. Существует еще Октябрьская, Западно-Сибирская, Уральская, ну и далее по списку - неленивые разберутся.

Советская милиция, это вам не какая-то там капиталистическая полиция, дерущая резиновыми палками поджарые задницы протестующего пролетариата, не согласного с результатами президентских выборов и минимальным размером оплаты труда, установленным капиталистическим правительством. Это Советская Милиция и этим все сказано. Охранять и защищать!

А посему в Линейный отдел милиции на станции Воронеж-I ЮВЖД моментально полетела телефонограмма с описанием всех перипетий данного происшествия, откуда в приказном порядке в Линейное отделение на станции Придача, являющейся первой линией обороны города Воронежа от транспортной преступности с южного направления, поставлена задача: РАЗОБРАТЬСЯ! Причем, СРОЧНО разобраться!

Телефонограмма соответствующего содержания от дежурного по Линейному отделению на станции Придача за доли секунды пролетела пятьсот метров отделяющие дежурного от детской комнаты милиции непосредственно в помещении станции Придача ЮВЖД и настигла инспектора по делам несовершеннолетних лейтенанта милиции Сидорова, подобно грому среди ясного неба: СРОЧНО РАЗОБРАТЬСЯ!

Серега козырнул ладонью правой руки к правому уху непокрытой фуражкой головы и, бросив телефонную трубу на рычаги аппарата, вытянул последнюю болгарскую сигарету из лежащей на столе пачки «Родопи» и начал вдумчиво РАЗБИРАТЬСЯ.

В принципе это нормально, большие люди в генеральских и полковничьих погонах надувают губы, разражаются подобно Зевсу громами и молниями и, в итоге, все навешивается на уши какому-нибудь лейтенанту и детскому инспектору, который согласно предусмотренных должностью функциональных обязанностей во всех этих делах вовсе даже не при делах.

В течение трех минут пока горела, засасываемая в легкие сигарета, Серега в уме разложил алгоритм дальнейших действий. Алгоритм, это, как известно, конечная совокупность точно заданных правил решения произвольного класса задач или набор инструкций, описывающих порядок действий исполнителя для решения некоторой задачи.

Вспомнилось, как учили в «системе» пользоваться замечательной советской электронно-вычислительной машиной «Наири» производства столицы Армянской ССР города Еревана, в котором Сереге к его горькому сожалению до сей поры не представилась возможность побывать.

Затушив окурок в раковине моллюска рапан, привезенной кем-то из коллег с самого синего в мире, Черного моря и, используемой в качестве пепельницы, Сергей снял трубку с телефонного аппарата и время, вторя журчанию телефонного диска при наборе номеров, живенько, удалым галопом помчалось вперед.

Лейтенант резво обзванивал все имевшие дежурных и обходчиков полустанки и остановочные площадки с целью выяснить, выходила из электропоезда номер такой-то сообщением Георгиу-Деж – Воронеж-I группа цыганок в количестве двенадцати персон или около того.

Электропоезд сообщением Георгиу-Деж – Воронеж-Iдвижется без малого три часа. До прибытия на станцию Придача интересующего поезда оставалось еще минут тридцать, когда стало ясно, что искомые красавицы нигде по пути не выходили и вероятнее всего движутся до станции Воронеж-I и есть немалый шанс всех доморощенных чародеек хапнуть во время остановки электропоезда на станции Придача.

Нет, можно, конечно, дамочек сих пропустить на станцию Воронеж-I, и тогда хапнут их тамошние опера и, расколов дамочек на кражу, вызовут на свои головы золотой дождь наград и поощрений. Допустить такого промаха детский инспектор ЛОВД на станции Придача не имел морального права. Майор Марченко Александр Иванович ему этого никогда не простит, а тут, как раз и повод реабилитироваться Сереге за простреленную Олегом Разиным японскую куртку.

Серега позвонил дежурной на третью к югу от Придачи посадочную площадку, поименованную как «шестисотый километр». Тоном, не допускающим возражений, отдал команду не спускать глаз сэлектропоезда, прибывающего с минуты на минуту, номер такой-то и доложить по указанному телефону будет ли иметь место выход на платформе лиц цыганской национальности женского пола.

Разобравшись с «шестисотым километром» Серега, предупредил дежурную на станции Масловка и дежурную последней перед Придачей посадочной площадки Машмет. Потом набрал дежурного по отделению и затребовал от него в течение десяти–пятнадцати минут всех, кого возможно на перрон станции Придача для блокирования и задержания в прибывающем поезде группу цыганок, фигурировавших в ориентировке из Линейного отдела милиции на станции Воронеж-I ЮВЖД.

Дежурный по отделению капитан Юра Кошелев извернулся ужом, вылез аки змей из собственной кожи, снова влез в нее же, но таки четырех сотрудников по сусекам наскреб. Минут через десять примчались к перрону двое парней в милицейской форме с сержантскими лычками на погонах и Валера Тарасов с Разиным Олегом, опера из отдела по борьбе с преступным посягательством на грузы в цивильном прикиде, типа какие-то гражданские, а вовсе не менты.

Еще минуту спустя доложился «шестисотый километр» — цыганки из электропоезда не вышли. Чуть погодя с интервалом в пять минут позвонили дежурные станции Масловка и площадки Машмет. Компания хитрых цыганских акул очень уж недальновидно никуда из электрички не сдриснула, присутствует на месте и всей стаей спокойно, лениво помахивая плавниками, плывет в расставленные детским инспектором сети. А так им хищницам цыганским и надо – отловим, засолим и завялим!

Серега присоединился к коллегам в ожидании горячего цыганского ансамбля песни и пляски «Дай погадаю», плавно танцующего в не менее горячие объятия родной советской милиции. Спустя десять минут дюжина провидиц, гадалок, волшебниц с грудными цыганятами на руках и без, не без труда и мелких неприятностей, была препровождена в помещение детской комнаты милиции.

Бравые милиционеры сконфужено вытирали с лиц, фуражек и погон капли грудного цыганского молока, недопитого мелкими цыганятами из материнских грудей. Серега тоже отёр носовым платком глаза и губы, залитые в упор струей молока из груди размером пятого номера, принадлежащей молодой, донельзя бойкой, визгливой пампушке с голозадым пацанчиком на руках.

Капли молока были сладковатыми на вкус. На давно забытый Серегой вкус. Он этакое угощение пробовал последний раз лет тридцать назад. Вытащить грудь и облить сотрудника милиции фонтаном грудного молока коронный цыганский финт в борьбе с советской милицией.

Лейтенант утерся и улыбнулся, радуясь, что задержание обошлось почти без особого ущерба. Цыганки они такие девчата, могли и что-либо похуже сотворить над сотрудниками милиции, дерьмом, к примеру, каким из горшка окатить. Сних запросто станется. А и что ты им сделаешь? Волшебницы и чародейки! Ах, эти чёрные глаза, мля!

А симпатичная кареглазая пампушка заливисто хохотала, глядя на утирающего Серегу, и убирая упругую увесистую грудь с аппетитным коричневым соском за лиф легкого платья. Лейтенант даже судорожно глотнул непроизвольно. Теперь Серега и, весело пускающий ртом пузыри пупс с пухлой попой, у пампушки на руках, не иначе, как молочные братья. Так вот, братишка! Породнились мы с тобой, однако!

Чуть погодя дежурный отловил где-то пассажирский автобус ПАЗ, в приказном порядке экспроприировал его с целью осуществления действий направленных на пресечение совершаемого преступления. Для доставки всего цветастого табора со станции в отделение милиции был отправлен гордый представителя азербайджанского народа, знаток русского языка, младший сержант милиции Мамед Панахлы оглы. С ним же убыли в отделение все участники задержания, за исключением лейтенанта Сидорова.

Когда новоявленный «Театр Ромэн» отбыл в отделение, на громыхающем разболтанным карданом ПАЗике, Серега устроил себе небольшой перекур на лавочке под раскрытым окном Детской комнаты милиции. Здесь на лавочке все-таки слегка обдувало ветерком и, если, что случись, паче чаяния, телефон будет слышно и под окном.

Надо сказать в Воронеж года три назад с гастролями приезжал цыганский театр «Ромэн», выступали они в Театре оперы и балета, что по левую руку от Воронежского обкома КПСС. Серега тогда еще в ипостаси старшины милиции инспектора дорожно-патрульной службы пребывал и полосатой палкой крутил на посту между Театром оперы и балета и гостиницей «Брно», где проживали артисты.

Весь этот «Ромэн» мимо Сереги неделю дефилировал на вечерние выступления и обратно. На концерте Сергей, правда, не был, но по ящику-то они, вроде как, все молодые и красивые. Ну, как бы молодые и красивые. А когда мимо Сереги гуляли, оказалось, что почти все дамы вовсе даже уже бабушки и самый чуток не дотанцовывают до, а то и вовсе перетанцевали пенсионный рубеж.

Серега вообще-то очень равнодушен ко всем этим «Очи жгучие…», «Ай нанэ…», и «Спрячь за высоким забором…». Неинтересны ему цветастые юбки, платки, хромовые сапоги, ромалэ с гитарами в шелковых оранжевых и розовых рубахах и прочие цыганские подробности. В общем, темы у них, как всем известно, три, всего три — петь, плясать и воровать. С другой стороны посмотреть, так и вариантов у них особо нет. Кто цыгана или цыганку на работу примет? Разве что в театр «Ромэн». А жить как-то надо.

Непонятно чего такого завлекательного находили лихие рубаки гусары, отправляясь в «Яр» к цыганам и, накачиваясь там шампанским по самые эполеты, а то и вовсе по верхнюю пипку кивера? Напрасная трата времени. Тем более по нынешним временам к цыганкам подкатывать бесполезно, блуд по женской линии у этого народа исключен напрочь. Хотя с гусарами, полторы сотни лет назад все могло быть иначе. На то они и гусары! Наследие царизма и великодержавного шовинизма, однако. Эва, как завернул! Кто знает, что за нравы тогда бытовали.

***

В виду образовавшегося ни стого, ни с сего перекура, Серёня решил было почистить оружие. Однако, лапнув рукой по пустой кобуре, вспомнил, что ныне он без ствола на поясе. Еще в апреле месяце случился в отделении не очень веселый конфуз.

Утречком лейтенант прибыл на службу минут за тридцать до начала планерки или выражаясь милицейским языком до развода. Рудольф Иванович в компании оперативных уполномоченных отдела борьбы с преступным посягательством на грузы в служебном кабинете обсуждали достоинства новой куртки оперуполномоченного Олежки Разина.

У Олежки жена обретается в высших сферах – трудится в какой-то авторитетной на ниве администрирования структуре, не то в райисполкоме, не то в райкоме, а паче того и вовсе в горкоме КПСС.

Короче каким-то волшебным образом Олежке товарищи ответственные работники отслюнявили из закромов этой самой административной структуры по смешно малой цене ужасающе дефицитную куртку произведенную, вы не поверите, прямо в стране восходящего солнца. Легкая, мягкая, красивая и теплая, да еще на ярлычке: «MadeinJapan».Самый настоящий Ниппон, как у настоящего японского якудзы.

Опера крутили лейтенанта Разина и так и этак, щупали руками, тянули за рукава, а потом и вовсе стянули с владельца куртку и в рулон скатали. Рулон на стул бросили, да Разина сверху посадили на пробу. Эксперимент научный –а помнется или нет?

Сергей пока любовался неимоверно модной, с массой карманчиков курткой и белыми иероглифами поперек души, меж делом из портмоне выпростал карточку-заместитель на оружие и уже было к дежурному по отделению отправился табельный ствол получать.

Лейтенант Разин занятый испытанием японской куртки собственными ягодицами попросил по карточке-заместителю получить, не в службу, а в дружбу, и его, Разинский «макар». Ничего предосудительного в такой просьбе не было, нравы в отделении, надо сказать, вполне демократичные.

Дежурный по отделению капитан Юра Кошелев забрал у Сергея обе карточки и выдал, как и ожидалось два пистолета Макарова, четыре магазина к ним и тридцать два пистолетных патрона калибра 9х18.

Сергей, как учили, там же в оружейной комнате, снял свой пистолет с предохранителя, передернул затвор, убедившись, что в стволе нет патрона, произвел в угол контрольный спуск курка и поставил пистолет на предохранитель. Затем снарядил патронами два магазина, один сунул в кармашек кобуры на поясе, а второй в рукоять пистолета. Пистолет поместил в кобуру и застегнул на тренчик.

В том же порядке повторил процедуру со вторым пистолетом, с той лишь разницей, что кобуры под Олегов пистолет не было. Олегу оставалось только сунуть пистолет и магазин в кобуру на поясе, да тренчик на кобуре застегнуть.

Вернулся Сергей в кабинет к парням, неся в правой руке, пистолет Разина со снаряженным в рукояти пистолета магазином и вторым магазином, зажатым между пальцами той же руки. Передал сидящему на куртке Олегу и двинулся к своему служебному столу.

Не успел детский инспектор сделать и трех шагов, как услышал за спиной щелчок пистолетного предохранителя, лязг затвора и оглушающий в тесноте кабинета пистолетный выстрел. Дрогнул Серега, ожидая, а не прилетит ли ему между лопаток или в другое какое место слива в медной шкурке. Нет, не прилетела.

Через десять секунд в кабинете теснились весь личный состав отделения, начиная с начальника капитана милиции Александра Ивановича Марченко и, кончая бравым представителем азербайджанского народа младшим сержантом милиции Мамедом Панахлы оглы. Причем половина личного состава присутствовала с обнаженным табельным оружием в руках – а вдруг враги напали. Порохом в кабинете воняло изрядно.

Начальник отделения Александр Иванович, утопая головой в пороховом дыму, выгружал все накопившиеся начальнические эмоции на головы подчиненных поначалу обезличено, поскольку еще было непонятно кто этак напакостил и от чего пальба в кабинете и порохом подванивает.

Убедившись, что никто в кабинете не расплескал мозги по стенам и не валяется в луже крови, и всё, вроде как, чуки-пуки, если не считать неправомерного применения оружия и траченного незаконно патрона, начальник приступил к дознанию, приправляя процесс нецензурными комментариями.

А выяснилось следующее: у оперуполномоченного ОБППГ товарища лейтенанта Разина давно и прочно вошло в дурную привычку при получении служебного оружия вместо двух магазинов и шестнадцати патронов, согласно уставу патрульно-постовой службы милиции, получать один магазин и восемь патронов. Нарушение, безусловно, но такое маленькое и незначительное, что вроде, как и не нарушение даже вовсе.

Принес Сергей Олегу пистолет и один магазин (второй-то магазин в рукояти пистолета) и Разин решил выполнить процедуру по полной программе, согласно укоренившегося в мозгу дурного навыка. Снял пистолет с предохранителя, передернул затвор, направил в свою японскую куртку, на стуле скрученную в рулон, и произвел контрольный спуск курка. Благо, что в куртку, а не в спину Сергею, или Рудольфу Ивановичу, к примеру.

А магазин-то с восемью патронами в рукояти пистолета, а посему передернутый затвор загнал из магазина патрон в ствол, а спущенный для контроля курок шлепнул по ударнику, а ударник, в свою очередь, по капсюлю патрона. Капсюль пыхнул сколько было мочи и полетела тупая макаровская дурная пуля прямо в модную, впервые надеванную в этот день японскую куртку, волею счастливого случая выцарапанную из горкомовских запасников.

При товарище Сталине, как следует из исторической литературы, такие закрома честно именовали «специальными распределителями», распределявшими за очень недорого шибко уважаемым спецпотребителям очень дорогие вещи. Как ныне эти распределители именуются, Сергей, конечно же, не в курсе, да и нужны ему эти знания как зайцу стопсигнал, если честно признаться.

Почесывая затылки, опера в итоге, развернули свернутую в рулон куртку и общими усилиями, насчитали десять пулевых пробоин – одна в полу, вторая в стуле и восемь в сильно стильной японской куртке, согласно последнего писка советской моды.

Начальник отвел душу через язык по полной программе и приказал дежурным по отделению служебного оружия Сергею и Олегу, ни под каким видом не выдавать до особого его личного распоряжения. Ну и дежурному по отделению капитану Юре Кошелеву начальник влупил по самое никуда, чтобы впредь в одни руки более одной единицы огнестрельного оружия не выдавал.

Вот уж и лето в разгаре, а особого распоряжения в отношении Сереги по оружию до сей поры от уже майора милиции Марченко Александра Ивановича еще не поступало. Это при том, что ЧП огласки не получило и капитан Марченко без всяких там оргвыводов, получил очередное звание майора. А если бы история с курткой протекла в отдел или в Юго-Восточное УВДТ, не видать бы Марченко майорской звезды как своих ушей до второго пришествия мессии.

Да и пулю не Серега в Олежкину куртку залупил. В принципе, если смотреть под правильным углом зрения, все что ни делается, все к лучшему. Нет худа без добра. Уже одно то, что пистолет в этакую жару не оттягивает брючный ремень на Сереге уже великое дело. Если по взрослому разобраться, на кой ему детскому инспектору этот пистолет? Лейтенант, конечно, не кобыла, но коли баба с возу так и начальству облегчение.

Мнится Сереге, что сглазил Олега кто-то из сослуживцев, позавидовав такой замечательной японской вещи. В народе это «черным глазом» именуют. Вот так, ненароком, и в сглаз поверишь. Немудрено. Вон люди сами цыганам своими руками все деньги и ценности с себя отдают в оплату «дай погадаю», а потом об этом даже не помнят. Толи гипноз, толи самая что ни на есть непотребная мистика. Трах-тиби-дох! Крэкс, пэкс, фэкс, короче! И лап тибу дуба...

Была у Сереги подружка из Новосибирска, Танечка. Та после цыганского гадания на вокзале сняла с себя серьги, кулон на цепочке, перстенек с камушком нерядовым и отдала волшебнице гадалке. Все, конечно не деревянное, из чистого золота пятьсот восемьдесят шестой пробы. Представляете, весь золотой запас с себя сняла. А потом повернулась и пошла по перрону строго на восток, считая до пятисот, как ей и велено было.

Как только произнесла пятьсот, так в разум и вернулась. Вернулась и цыганку искать бросилась. Да куда там! След цыганский уже давно простыл. Самое интересное, что, в какой стороне восток Танечка была в курсе, а вот зачем и почему золотые побрякушки отдала, так и осталась в неведении.

А вы говорите Вольф Мессинг! Этих вольфов мессингов на каждом железнодорожном вокзале по дюжине цветастыми подолами трясут.

Что касается Олега Разина, больше на нем модную куртку настоящего японского якудзы никто никогда не видел. Обидно. Только подфартило парню самую малость, нежданно-негаданно, и на тебе — полный конфуз. Зато теперь есть в чем картошку на даче по осени выкапывать и вечерком по темноте ведро помойное на мусорку выносить.

***

Телефон зазвонил, когда не прошло и получаса после отъезда автобуса с табором. Прорезался дежурный по отделению капитан Юра Кошелев, с очередными ценными указаниями, требующими немедленного исполнения. Для того в отделении и существует штатная единица детского инспектора, чтобы на эту штатную единицу всякие дерьмовые вопросы навешивать.

Суть проблемы была такова — в отделении, дескать, сплав сумасшедшего дома и цыганского табора. Весь личный состав занят борьбой с чародейками и с трудом уклоняется от упругих струй цыганского грудного молока, из грудей вынутых чародейками наперевес из бюстгальтеров и лифчиков. Послать по крайне важному вопросу кроме Сергея некого. Вся надежда только на детского инспектора, и только на него, да и времени уже в обрез.

В двух сотнях метров от входного семафора на станцию, на входном пути нс юга лежит труп, видимо отбросило на соседний путь от удара прошедшей на юг электричкой. Машинист, проследовавшего электропоезда, о сбитых гражданах не сообщал и экстренное торможение не применял. Скорее всего, просто не увидел, как человека с пути смахнул. А вот следовавший за ним машинист товарного состава сообщил о лежащем поперек рельса на соседнем пути трупе мужчины.

Беги, Серёня, резво, что есть мочи, потому, как ты к месту ближе всех. Через десять минут с юга по пути, на котором лежит труп, подойдет товарняк в шестьдесят вагонов и машинист по любому применит экстренное торможение. Машинист-то не в курсе, что на пути труп. А это, как ты знаешь, ЧП и не малое — одних тормозных колодок на десяток тысяч рублей в пух и прах сотрет. Задача успеть до прохода товарняка и снять труп с рельсов, чтобы его в фарш не размололо.

Да и тебе с Рудольфом Ивановичем потом не придется в цинковую ванну расчленёнку собирать. Рудольф Иванович уже свой выездной набор в дипломат побросал, минут через пятнадцать начнет выдвигаться к месту происшествия.

Мог бы, конечно, и Рудольф Иванович добежать, но все знают, что бегает матерый капитан милиции очень медленно и долго, и не всегда в нужную сторону. Он если и прибежит, то не раньше чем через час. Поможешь ему трупака оформить. Мчи, дружище, с тебя олимпийский рекорд по бегу! Аллюр три креста! Родина и майор милиции товарищ Марченко на тебя надеются!

И Серега помчал. Это от входного семафора до трупа двести метров, да еще от здания станции до входного семафора метров шестьсот. Бежать по шпалам еще то удовольствие. Никто ведь не рассчитывал, что по шпалам менты наперегонки с паровозами бегать будут, а оттого расстояние между шпалами по ширину шага среднестатистического советского мента не приспособили.

Нет можно, конечно не по шпалам ножками мельтешить, а прямо по гравию насыпи меж путями бегать, но только до той поры, покуда ноги либо вывихнешь, либо вовсе напрочь переломаешь.

Пройдя шестьсот метров в спринтерском рывке, лейтенант Серёня неслабо запалился и уже намеревался сбавить прыть и добить дистанцию на умеренной скорости стайера на марафонской дистанции, в стиле «бег от инфаркта», когда услышал гудок тепловоза тащившего навстречу товарняк. Машинист видимо заметил лежащее на рельсах тело и подавал панические трубные звуки гудком.

Серега включил четвертую скорость, присовокупив к ней еще и второе дыхание. Труп лейтенант успел сдернуть с рельсов, ухватив левой за воротник рубашки, а правой за брючный ремень мужчины в полусотне метров от локомотива, под аккомпанемент визга колес состава в экстренном торможении.

Сдернул и сам больно брякнулся на колени вдоль входного пути, крякнув лбом в тропинку так, что мелкие камешки так и прилипли ко лбу, впившись в кожу. Воротник синей рубашки трупа так и остался в левой ладони лейтенанта.

Состав, сбросив экстренное торможение, прогрохотал мимо лейтенанта. Детский инспектор Серега Сидоров пощупал свой поцарапанный и помятый о планету Земля лоб и смахнул ладонью левой руки прилипшую к коже острую каменную мелочь. Брови были уже мокрые от крови, пальцы ладони окрасились красным.

Лейтенант вытащил из кармана носовой платок и, промокнув лоб, поднес его к глазам. На платке отпечатались пятна крови, меленькие диаметром в два три миллиметра камешки и пятна мазута. Мозгов на платке, к счастью, не наблюдалось, а это вселяло в лейтенанта надежду, что его собственный череп цел.

Серега огляделся и, приметив лежавшую неподалеку от пути на срезе насыпи старую шпалу, устало присел на неё, и дрожащими руками выцарапал из пачки Беломорканала папиросу. Спички ломались в мельтешащих от впрыснутого организмом адреналина пальцах. Четвертой спичкой он таки запалил папиросу и глубоко затянулся едким с горчинкой дымком.

Сигареты у него сегодня закончились уже к обеду. Сергей впопыхах зацепил в выдвижном ящике стола бесхозную пачку Беломора, выделки ленинградской табачной фабрики имени первого Председателя Петроградской ЧК товарища Урицкого Моисея Соломоновича. Пачка, судя по всему, валялась там с первого полета Юрия Гагарина в космос.

Сброшенный лейтенантом с рельсов труп лежал ягодицами на укосе насыпи, ножками вверх. Башмаки были на трупе, а это означало, что удар был не сильным и обувь с потерпевшего не слетела. Видимо удар был скользящим, и человека убило, не развалив на составные элементы. Обычно, при достаточно сильном ударе обувь с тела улетает довольно далеко, вместе с печенью.

Труп мужской, видимых травм на нем нет. Голова не валяется в стороне от шеи. Кишки не размотались по земле из-под синей, грязной рубахи с коротким рукавом. И даже из штанин не торчали обломки костей ног, как к этому уже привык детский инспектор лейтенант советской транспортной милиции Серега Сидоров.

У рельса напротив трупа валялась непочатая, пережившая целехонькой все перипетии судьбы, бутылка. На бутылке красовалась легко опознаваемая этикетка с надписью: «Столичная».

Означало это, что труп комплектный, в полном порядке и Сереге в купе с Рудольфом Ивановичем не придется играть в уже порядком надоевшую Сереге традиционную игру сотрудников транспортной милиции под названием «Собери потерпевшего целиком».

Длилось умиротворение Сереги не долго, ровно столько, сколько понадобилось времени, чтобы выкурить одну папиросу. Сергей уже было вытащил из пачки вторую и, замяв мундштук гармошкой, сунул ее меж зубов и начал нашаривать в спичечном коробке спичку с намерением запалить папиросу.

Труп поначалу медленно пошевелил пальцами левой руки, потом зашарил рукой по гравию насыпи в усилии вернуть себе нормальное положение. И вдруг мертвяк резко крутнулся так, что ноги развернулись за урез насыпи, а наверх выехала грудь и плечи с головой в сине-желтых фингалах недельной давности на обоих глазах.

Зомби поднял голову, оперся о руки и, с усилием разлепив глаза, уставился на Серегу мутным взглядом. Затем он, сфокусировал зрение на фуражке в руке Сергея и лейтенантских погонах и медленно шепеляво прогнусавил:

«Яп-ппон-ский гор-ро-дов-вой! Во! Ббля!».

Папиросас замятым гармошкой мундштуком медленно вывалилась из раскрытого рта, сидящего на шпале детского инспектора…

***

Рудольф Иванович появился на горизонте ровно через тридцать минут. Кряжистый как пивной бочонок, с туго натянутой на животе форменной рубашкой с короткими рукавами, так, что казалось, голубенькие рубашечные пуговки вот-вот разлетятся в разные стороны, словно из пушки выстрелянные.

В правой руке Рудольф Иванович держал дипломат «алюминиевый крокодил», из крашенного в черный цвет алюминия штампованного под крокодилью кожу.

В левой руке Рудольфа обретался юмористический журнал «Крокодил», развернутый на странице с кроссвордом. Да и сам капитан, с выбивающейся в из под рубахи на груди густой шерстью, весьма и весьма смахивал на крокодила. Впрочем, какая разница на кого он там смахивал.

Капитан подошел к Сереге, рассевшемуся на шпале и тянущего дым из пятой по счету папиросы, осмотрелся хозяйски на месте происшествия. Затем почесал затылок, приподняв рукой форменную фуражку:

«Ну, какие дела, Серёня? Успел ты мертвяка с рельса сдернуть? Не размотало его под колесами? Крови-то вроде не видно».

Лейтенант Сереня, задумчиво держа дымящуюся папиросу перед губами, кивнул головой и произнес:

«Успел Рудольф Иванович. Не размотало. Целехонький».

«Ну и где он?», — Рудольф Иванович поставил дипломат на Серегину шпалу, бросил рядом «Крокодил» и уселся на него упругими пивными ягодицами. Пристроившись удобнее, снова повторил:

«Ну и где? Я вас, лейтенант, спрашиваю?».

Серега глубоко затянулся дымом сигареты и неопределенно махнул рукой перед собой:

«Там!».

«Где там?», — Рудольф встал со шпалы и заглянул под откос железнодорожной насыпи в направлении указанном лейтенантом.

«Ушел!», — сказал Серега, снова глубоко затягиваясь папиросой.

«Как ушел? Он что, живой?».

«Ага! У него даже бутылка «Столичной» из кармана выпала и не разбилась. Вон у рельса валяется».

Рудольф Иванович дотянулся до бутылки, тряхнул её, рассматривая внимательно сумбурно мечущиеся в бутылке пузырьки воздуха, затем проверил пробку на девственность:

«Ну? Сказал что-нибудь? Чего он тут улегся-то?».

Серега пожал плечами:

«Да кто же его знает? Устал, наверное. Обругал меня ментом позорным», — Лейтенант в очередной раз приложил платок ко лбу.

Капитан задумался на минутку, затем, отставив бутылку «Столичной»в сторону, взял дипломат со шпалы себе на колени и вытащил из дипломата свою, уже початую, бутылку армянского коньяка, с тремя звездами на этикетке, и две разборные стопки из колец нержавейки и тряхнул их так, что они враз разложились в боеготовую форму:

«А ты ему что?».

Серега возмущенно тряхнул головой в сторону дознавателя:

«А что я ему? Не для того его с рельса снимал чтобы по ушам бить! Мы ж тут на страже социалистической законности, однако. Кстати, обещал нам с тобой задницы порвать на британский флаг. Так и сказал, передай, дескать, лейтенант, Рудольфу Ивановичу –на британский флаг! И рукой еще изобразил на восемь румбов. Ха-ха-ха-ха!»,

— детский инспектор рубанул правой рукой в воздухе Георгиевский крест и следом по нему Андреевский.

Капитан вскинулся с возмущенной гримасой на лице:

«Во! А я здесь при чем?».

Лейтенант задумчиво глядя вдаль, произнес медленно:

«А я знаю, Рудольф Иванович? Ты тут на слуху — личность известная. Верно, есть за что, раз обещал».

Рудольф Иванович взял из рук лейтенанта платок и, смочив коньяком, прижал его к Сергееву лбу, затем подал ему в правую руку стопку наполненную коньяком и аккуратно уложил на колено бутерброд с колбасой:

«Правда что ли мне грозил?».

Серега принял стопку и, посмотрев на встревоженное лицо капитана, дрогнул щекой, пытаясь за левой рукой с платком спрятать улыбку:

«Да ладно тебе, Рудольф Иванович, пошутил я. А то ночь спать не будешь, опасаясь за свои чресла».

Рудольф кивнул успокоено и приподнял свою стопку:

«Ну, давай, тогда! За здоровье потерпевшего! Пусть живет долго. Видишь, как бывает! Я тут иду его кишки в кучку собирать, а он ушел. Своими ногами. Охренеть! А ты, лейтенант, молодец, как ни как, с того света человека вытащил. Он хоть спасибо-то сказал тебе?».

Серега отрицательно мотнул головой:

«Я же тебе рассказываю: матом он меня покрыл. Какое уж тут на хрен спасибо?»

Рудольф Иванович приложился к стопке, опустошая ее, затем надкусил бутерброд и, прожевывая, пробурчал невнятно:

«Вот так вот! Ошибочка, однако, вышла. Мы тут трудимся в поте лица из года в год. Хлопочем, не покладая ног. Вытаскиваем, понимаешь, людей из-под паровозов. И что в итоге? А никакой тебе маломальской благодарности в ответ.

Рудольф Иванович поднял с земли бутылку, умудрившейся не разбиться Столичной, и, снова энергично встряхнув её, пристально посмотрел на пузырящуюся в бутылке жидкость:

«Ну и ладно. Не больно-то и хотелось».

Жара уже потихоньку пошла на убыль. Невесть откуда взявшийся ветерок заколыхал полынь на скате железнодорожной насыпи.

Серега крякнул в свою очередь и приложил бутерброд к носу, глубоко вдохнув в себя запах почти копченой Краковской колбасы и подмешанный ветерком легкий дух полыни и креозота…

Глава 9 Белый алабай

Если кто-то, прочитав эту историю, узнает

себя, не обольщайтесь это написано не о

вас, эта история о большом белом, добром и

пушистом алабае. Мир его праху!

Белый алабай встречал хозяина. Это был уже сложившийся ежевечерний ритуал. Хозяин подъезжал к воротам перед загородным домом, собственноручно управляя черным «Лендровером», тормозил перед воротами и, не выключив двигатель, входил через калитку в заборе. Затем слегка прикрыв калитку, направлялся к воротам гаража встроенного под крышей загородного дома.

Алабай, резво помахивая хвостом, мчался к хозяину и в паре шагов от него, словно конь, вставал в дыбы, опираясь массивными лапами на плечи кормильца. Голова его доверительно ложилась на левое плечо хозяина.

Взаимные обнимашки с почесыванием и поглаживанием продолжались порядка минуты, и хозяин добросовестно массировал пальцами затылок пса, сжимая его в ответных объятиях и наполняя сердце лохматого друга ответной любовью.

Так уж издревле сложилось, что в сердце каждого человека Господь выделил маленькое местечко для его собаки. Местечко это не может занять никто кроме преданного пса.

Есть в сердце человека места для родителей, жен, детей. Эти места занимают почти все сердце человека, но есть там и особенное, исключительно собачье местечко.

Если, паче чаяния, человек никогда не имел другом пса, то и местечко это так и остается пустым, никем не занятым, поскольку ни для кого другого оно и не предназначено.

Есть и в сердце собаки местечко для человека. Так уж решил Господь при сотворении мира: человек и собака необходимы друг другу. Сердце человека имеющего пса на маленькую толику больше и щедрее, нежели сердце кошатника, почитателя морских свинок, белых крыс, маленьких поросят для прогулок на поводке, попугаев, канареек и прочей другой живности.

А уж в сердце собаки человек занимает бОльшую половину, потому что хозяин для собаки это все. Если жизнь складывается так, что надо умереть за хозяина, то пес и умрет не задумываясь.

Никакой попугай, никакой котяра, особенно рыжий и подлый, ни тем более просто розовый поросенок, ни даже поросенок декоративный на это просто не способны. Правда для этого необходимо чтобы пёс чувствовал, что он часть жизни хозяина и человек этот любит его такой же беззаветной преданной любовью.

Пожалуй, нечто подобное еще характерно для отношений человека и лошади. Увы! Ныне почти всех лошадей отправили на колбасу. Лошадь в нашей жизни явление практически исчезающее. Уже, наверное, прошло лет пятнадцать, а то и все двадцать с тех пор, как где-нибудь в селе еще можно было наблюдать живую лошадь в натуре, а не по ящику.

Впрочем, нормальные люди волшебный ящик с голубым экраном не смотрят уже лет пятнадцать. Уж больно обгадились ребята с противоположной стороны голубого экрана лживыми попытками выдать желаемое за действительное. Запашок знаете ли из-за экрана неслабый. Да что там запашок! Если выражаться по простому: дюже смердит оттуда…

Что лошади еще существуют в этом мире, можно понятьтолько по изредка встречающимся на лесных тропинках, во время утренней пробежки, следам копыт и яблокам лошадиного навоза. Хотя не факт, что оставлены они в лесу лошадьми, а не кентаврами или, к примеру, гоблинами. Копыта они ведь не только у лошадей.

Не знаю что там с кентаврами, а вот все большее и большее количество людей под напором жизненных обстоятельств, кто быстрее, а кто медленнее превращаются ни много, ни мало, а просто в гоблинов. С наружи вроде люди, а присмотришься, чуть глубже внутрь копнешь – ан нет, таки гоблины! Как есть гоблины! Недаром неизвестный мудрец высказался: чем больше я узнаю людей, тем больше уважаю собак.

Ныне гоблинам на просторах нашей страны раздолье! Обосрали нефтепродуктами заполярье, вырубают сибирскую и дальневосточную тайгу, распродают за бугор недра Родины, норовят загадить московским мусором и забугорными ядерными отходами родную земельку, водичку байкальскую за рубеж сливают, а между делом гайки налоговые на висках народа закручивают до характерного костного треска.

И совершаются все эти «подвиги» ради бумажного мусора с портретами американских президентов. Это надо так обгадиться и опуститься ниже канализации - до продажи Родины за зеленую бумагу? В общем, как сейчас принято говорить: гоблины в тренде!

Есть, конечно, где-нибудь люди способные позволить себе такое удовольствие быть владельцами лошадей, но проживают эти счастливчики чаще всего в неведомых далях, которые за спинами «космонавтов», бдящих на страже, и в упор не рассмотреть.

По настоящему счастливые люди в этом мире это владельцы собак и лошадей, если, конечно, они способны понять и прочувствовать это счастье. За деньги счастье не купишь.

Время такое, что доверять со стопроцентной гарантией можно лишь собакам и лошадям. С доверием же к людям все очень и очень не просто.

Основная же масса условно счастливых нынешних мужчин, да и женщин предпочитают иметь железный ящик на колесах напичканный шестернями, тормозными шлангами, трубопроводами, невообразимо вонючий, грязный и по большому счету несуразный, и ко всему прочему с каждой секундой неумолимо ржавеющий.

Иметь собаку увлечение менее дорогое, чем владение лошадью, или автомобилем, а посему более доступное. Доступное, но накладывающее на владельца, не растерявшего совесть в жизненных перипетиях, некие обязательства. А обязательства эти не всякому человеку по плечу.

Во всяком случае уж собаку всяко может позволить себе не только владелец фабрик и заводов, газет и пароходов, даже если это алабай и так-тоне дешевый, помимо того еще и окраса снежного сугроба насыпанного в новогоднюю ночь в лучах восходящего солнца первого января. За окрас, понятно, оплачено отдельно.

Закончив с обнимашками, хозяин идет к гаражным воротам, открывает их, вернувшись назад, распахивает ворота на территорию участка и прыгает в машину. Лендровер, «дорого фырча», въезжает на территорию участка и, достигнув железных ворот, тонет в гаражной тени.

Прилег алабай у калитки и задумался, про жизнь нынешнюю такую непростую. Алабай он парень умный и все понимает и про прошлое, и про настоящее, и про будущее, и про лошадей, и про поросят, а уж про собак, так, вне всякого сомнения. Это люди думают, что собаки без мозгов, а священники и вовсе утверждают, что они и без души, да вот только ошибаются они все, ой, как ошибаются. У собак и мозгов более и душа шире, чем у многих из людей.

Алабай хозяйски оглядывается, затем припоминает, что видел за забором какого-то постороннего типа и начинает работать. Надо же показать хозяину, что у него, у алабая все под контролем и при необходимости любая даже гипотетическая опасность будет пресечена на корню. Для того собаки и существуют.

Ворота распахнуты настежь, но алабай знает, что за воротами не его территория. Искать врага и искоренять его вне своей охраняемой территории строго запрещено. Хозяином запрещено. Опыт печальный по этому поводу имеется, и повторять его у алабая нет особого желания во избежание возможной экзекуции.

За забором стоит приехавший с хозяином мужчина по виду не старый, но уже и не молодой, с виду вроде опытный такой. Пахнет от него помимо обычных человеческих запахов, как–то кремом для бритья, лосьоном после бритья, мужским потом, еще и знакомым запахом оружейного масла, оружейного железа, терпко прогоревшим порохом и кислятиной латунных патронов. Источник специфических ружейных запахов висит в кобуре на поясе мужчины.

Алабаю знакомы эти запахи, хозяин порой берет его с собой на охоту, которая, впрочем, зачастую выливается в стрельбу по пустым бутылкам вследствие патологического отсутствия в лесу дикой живности. Алабай не против охоты, он даже скорее всеми четырьмя лапами категорически ЗА.

Вот только охота должна быть честная. У зверя есть зубы, когти, копыта, значит и у охотника должны быть зубы, когти, ну на край, если охотник человек можно пользоваться ножом, луком или рогатиной, но никакого огнестрела.

А когда у человека «Тигр» или «Вепрь» с оптическим прицелом, да прибор ночного видения, да сидит человек в вертолете, на снегоходе, вездеходе, а в довершение к экипировке, еще и копыта бесовские в душе цокают, это не охота, это просто убийство. Охота в таком виде – развлечение для садистов.

Видел алабай таких охотников — расшевелят медведицу в берлоге, и стоит ей, бедолаге, высунуть голову наружу, тут следует выстрел в затылок из нарезного карабина. А потом еще и пару медвежат крохотных, что в берлоге при мамке, в распыл пускают, ублюдки.

Можно понять, когда человек зарабатывает карабином на жизнь, где-нибудь на Таймыре или на Чукотке, в силу профессии. Но уж коли ты сидишь в офисе, владеешь компанией, гребешь бабло лопатой, то какой хрен несет тебя с карабином в лес убить какую-либо живность, которая в этом лесу может и имеется в единственном экземпляре. Сиди в офисе и греби зеленую деньгу лопатой и не приезжай пакостить и поганить природу, в противном случае ты и есть тот самый подлый ху.

Основываясь на личном опыте, алабай считает людей с оружием не достойными уважения. Но они вполне достойные объекты, чтобы оторваться на них в охранном рвении. И посему пес, приблизившись к забору напротив посетителя, начинает давать голос, неожиданными бросками к забору имитируя атаку, с каждой секундой входя в раж настолько, что с клыков начинаю слетать небольшие клочья пенной слюны.

Поначалу пес периодически оглядывается в сторону гаража, за воротами которого скрылся хозяин на машине, дабы убедиться виден ли его верноподданнический труд в защиту своего благодетеля. Но потом пес настолько увлекается охранной деятельностью, что забывает обо всем, в том числе и о хозяине.

Мужчина, стоящий за забором, видя, что пес расходится все более и более, набирая обороты, в своем желании угодить хозяину, улыбаясь, подходит вплотную к забору и приседает на корточки. Их разделяет не более полуметр расстояния, да забор, сбитый из деревянного штакетника в косую клетку, под углом в сорок пять градусов.

Клетка забора такого размера, что голова алабая в нее не пролезет, а вот рука, сжатая в кулак запросто. И мужчина, все так же улыбаясь, молча и быстро просовывает правую руку, сжатую в кулак под самую оскаленную пасть брызжущего слюной кобеля.

Нет, не бьет, просто быстро сует псу кулак под самую огромную пипку бархатного алабайского носа. На, дескать, жри, собака такая, раз уж ты такой храбрый и злобный. И грозный пес, не готовый к такой неслыханной наглости, шарахается на корпус назад от мужчины, его кулака, дырявого забора и замолкает.

Глаза алабая распахиваются в удивлении, и он секунд тридцать просто стоит молча, соображая, как ему быть дальше. Исходит от мужчины некая волна, не позволяющая псу даже подумать о том, что можно вот так запросто цапнуть клыками за просунутую в забор руку. Да и нечестно это, подло, не по алабайски. Да и не факт, что получится.

Вот разломать забор в пух и прах, заплевать его пеной с клыков и рвануть через пролом на противника, это по алабайски. А грызть руку, подсунутую в самый пятак носа, это перебор, однако. От руки тоже пахнет железом и оружейным маслом.И рука не дрожит.

Не иначе тип этот охранник, как и алабай. И работа у него такая же собачья, как у алабая. И работает он так же за «похлебку». Коллега, трах его тибидох!

Пес осторожно походит к кулаку, недоуменно обнюхивает его и, сделав одиночный незлобный «гав», трусит расслабленной рысью в строну хозяйского гаража. Видимо стоит полюбопытствовать у хозяина, что это за чудак такой странный, не бережливый, своими кулачищами не дорожащий.

Раз незнакомец такой наглый, значит, имеет право на такую беспрецедентную наглость. Логично, вроде. Ну, да хозяин прояснит этот вопрос. Вот и познакомились. Больше у алабая вопросов нет. То есть вопросы-то еще есть, но уже к хозяину. Временное перемирие заключено, а дальше жизнь покажет.

Алабаю два года, он уже умный и поэтому предпочитает с дураками не связываться. А этот новенький, с запахом оружейного масла, тип с явным прибабахом, с мякушкой в голове. Кто не боится белых клыков злобного белого алабая весом в три пуда? Только сумасшедший, ну в лучшем случае блаженный, или уж крепко во хмелю, либо с великого бодуна.

Этот вроде без перегара, значит блаженный, поскольку сумасшедшего хозяин на работу точно не возьмет. Хозяин у алабая шибко умный и оттого шибко богатый.

С теми, из кого лезет такой явный прибабах, даже собаки предпочитают не связываться. Если конечно это нормальные собаки, а не придурки без башенные. А Алабай отнюдь не придурок. От таких парней прибабахнутых непонятно что следует ожидать. Для начала он предложит тебе укусить свой кулак, а потом и сам покусать тебя может.

Хорошо, если не загрызет напрочь. А то и, пуще того, просто пристрелит. Ствол огнестрельный на поясе это тебе не супчик с фрикадельками. В общем, ну их, бабахнутых, к лешему. Не тронь, как говорится, такой организм, он и пахнуть не будет.

Алабаю это надо? Да и тип этот странный, к тому, же тусуется вне охраняемой территории и кулак, просунутый в забор, за прорыв обороны не считается. В общем, алабаю по барабану, что он там что-то, куда-то сует, главное через забор не лезет.

Год назад, ровно в годовщину рождения алабая, хозяин разочарованный слишком доброжелательным нравом пса, проехался по поселку в поисках крайне нужных личностей для исполнения задумки и довольно быстро обнаружил требуемый человеческий материал близ сельского магазинчика.

Местные колодыри на пеньках у покосившегося от старости сарайчика, оставшегося от колхозных времен, группой в пять персон разливали по-братски две бутылки буторенной водки, приобретенной из-под прилавка через «заднеекирильцо» местного магазинчика.

Отсутствие нормальной закуски компенсировалось такой же левой газировкой, капиталистической фуфловой имитацией лимонада «Буратино», коренного продукта Советского Союза и горстью барбарисок.

Хозяин, как человек дела, пришел к соглашению с люмпен-пролетариями быстро, эффективно и недорого. Пять персон были наняты на работу за десять полулитровых пузырей левой водки, тут же приобретенных в киоске хозяином. Они бы и за пузырь все сделали, но на то он и буржуин, — от жизни народа оторван настолько, что насчет реальных цен просто не в курсе. В облаках где-то витает.

Пятьдесят процентов оплаты были выданы в качестве аванса в трусящиеся руки шпанского бригадира. Причем валюта оплаты была определена люмпенами самостоятельно.

Хозяин, испытывая некую жалость к землякам, как порядочный законопослушный гражданин и человек широкой души, не лишенный совести, предложил приобрести для них хорошей водки в городском магазине, либо расплатиться наличными купюрами.

Однако, от денег бойцы алкогольного фронта отказались принципиально и наотрез, а про водку из городского магазина отозвались нелестно, изрядно покривившись при этом лицами. Не забирает, дескать, эта городская, как требуется, градус в ней слабоват, не так ядрено по мозгам шибает.

В соответствии с устно заключенным контрактом, трудовой коллектив в составе пяти вольных отставных ударников коллективного аграрного труда развалившегося при капитализме колхоза «Заря коммунизма», обязался в течение пяти дней, в период с полудня до часа дня, прибывать к забору загородного дома на краю поселка у реки, охраняемого белым алабаем.

Цель мероприятия состояла в развитии в белом, пушистом и чрезвычайно добром алабае, устойчивой ярости и неукротимой злобы на всех без исключения представителей рода человеческого, проживающих за пределами хозяйского забора.

Желаемую цель предполагалось достигнуть посредством использования громоподобных ударов в «бубен», визгливого шаманского камлания, а также метания палок, камней и использования других креативных методов дрессировки животных в разумных пределах, без членовредительства.

Во избежание увечий и материального ущерба со стороны работодателя броски камней и палок необходимо было производить исключительно аккуратно и не прицельно, упирая главным образом на психологический аспект действа, приправленный изысканным шпанским матом.

Отсутствие травматизма со стороны исполнителей гарантировалось соблюдением техники безопасности самими членами нанятого на акцию трудового коллектива.

Обязательным условием мероприятия было также отсутствие повреждений и на свежевыкрашенном хозяйском заборе. Гарантия выполнения обязательств со стороны рабочего коллектива достигалась поэтапной оплатой – авансом в пятьдесят процентов оговоренного гонорара и пятьдесят процентов в случае качественного выполнения оговоренного контракта.

Контракт со стороны трудового коллектива был выполнен со всей душой. Все пять дней, с понедельника по пятницу включительно, трудовой коллектив с полудня до часа дня исправно трудился, кривляясь лицами и конечностями перед забором и, мечущимся в ужасе, алабаем.

По поселку разносилось громыхание палкок в принесенные, вместо бубнов, оцинкованные тазики и корыта, судя по всему, экспроприированные во временное пользование со всех окрестных дворов.

Два наиболее искусных шамана пьяной в дым шпанской бригады, истово камлали в медные тромбон и валторну. Инструменты были уворованы в колхозном клубе еще в период Перестройки затеянной продажным наймитом Запада первым Президентом СССР товарищем Горбачевым, чтоб ему ни дна, ни покрышки.

Звуки, извлекаемые посредством сияющих на солнце инструментов, были схожи с предсмертными стонами боевых слонов армии раджа Пора, избиваемых гетайрами Искандера Зуль-Карнайна в 326 году до нашей эры в битве при Гидаспе.

Впрочем, истина касательно подобия издаваемых медью звуков визгу нещадно избиваемых слонов затерялась во тьме прошедших веков и достоверно известна разве что, только Аллаху, хотя и это не факт.

Через забор в купе с душераздирающими звуками в алабая летели палки, камни и отточенные годами ежедневной практики заковыристые труднопереводимые на иностранные языки идиоматические выражения.

Без травматизма, однако, не обошлось. Эта пьянь драная, войдя в раж, таки пару раз прицельно прошлась колом по спине алабая. Не иначе парни были членами сборной команды колхоза по параолимпийским городкам, так замечательно они манипулировали штакетинами от сгнившего соседского забора.

То, что ребята эти однозначно пара олимпийцы белому алабаю стало понятно сразу — они все были инвалидами на голову.

Ежедневно, по окончании сеанса ритуальных плясок хозяин с семейством собирали со двора накиданные палки и камни и вываливали за забор с тем, чтобы трудовому коллективу из деклассированных элементов было чем шаманить на следующий день.

Желаемый результат был однозначно достигнут, и с таким высоким качеством, что алабай впоследствии просто на дух не переносил, если мимо забора шествовал кто-то посторонний. В таких случаях он демонически бесился с пеной у рта и, разве что, только забор зубами не грыз.

Вся эта шпанская компания появилась по алабаеву душу явно неспроста. Из этой мутной истории зримо торчала рука хозяина. Понятно это стало когда пес увидел процесс расплаты хозяина с наемными шпанами. Это понимание, что травля пса происходила по инициативе хозяина, стало первой каплей, упавшей в чашу собачьего терпения.

И все бы ничего, если бы спустя пару недель после тренировок «на неукротимую злобность», прибывший с работы хозяин, исполнив ритуал обнимашек с алабаем и, загнав машину в гараж, не забыл, как на грех, прихлопнуть распахнутую при входе калитку.

Хозяин из гаража сразу вошел в дом. Дома за суетой — жена, дети, ужин – не уследил, что калитка осталась лишь слегка прикрытой.

Алабай же, прочухав ситуацию, воспользовался щедро предоставленной свободой. Пестихонечко испарился в приоткрытую щель и так же тихонечко просочился назад из самовольной отлучки, спустя пару часов, никем не замеченный. Не замеченный никем из лиц, обитавших на охраняемой алабаем территории.

Вне охраняемой территории белый и пушистый проявил себя так, что заметили его многие. Во время самоволки белому герою удалось по мерзкому перегарному духу поочередно найти всех пятерых маэстро в деле «дрессировки небывалой собачьей злобности» и, в свою очередь, пошаманить над ними довольно жестко, в качестве мести за их беспардонное поведение во время семинара по развитию в белом алабае качеств истинного телохранителя.

В итоге, на следующее утро к хозяину явилась делегация из пяти пострадавших членов рабочего коллектива, в бинтах запятнанных кровью и зеленкой, в сопровождении, примкнувших к ним в надежде побухать на халяву, родственников и просто жаждущих похмелиться возмущенных граждан. Деклассированная публика хромала на все конечности, потрясая драными портками и рубахами, распущенными алабаем на ленты.

Дело дошло до прилюдного оголения рук, ног и других более интимных частей тела с целью демонстрации нанесенного физического ущерба лицам, потерпевшим от алабайского беспредела. Особо сильное впечатление производили следы клыков алабая на бледных филейных частях пострадавших организмов.

Ситуация развивалась в нешуточное происшествие с возможными в будущем негативными последствиями, вплоть до уголовного преследования виновных, а именно невнимательного хозяина и чрезмерно мстительного пса.

Продолжилась история доставкой на барском джипе потерпевших, истерзанных псом организмов, в травматологический пункт, с последующей перевозкой их в городскую больницу с целью получения оными раздолбаями прививки от бешенства и нахождения в течение суток под врачебным присмотром.

Вакцина от бешенства по тем стародавним постперестроечным временам, когда правоохранительные органы до переименования в полицию еще именовались милицией, была такая, что фигурантов ломало после нее, как героиновых наркоманов лишенных дозы, в начальной стадии ломки.

Страдальцам было предложено понаблюдать за собакой, поскольку виновница укусов известна и в случае если окажется, что пес больной тогда уж и вакцинироваться. Но, как известно, большие страдания приводят к большему ущербу потерпевших и, как следствие, к увеличению размера компенсации за страдания.

Поэтому потерпевшие мужественно перенесли процедуру, предвкушая, как много они поимеют «божественной влаги» с виновников причиняемых им уже медицинских страданий.

Как и ожидалось, итоговая компенсация физического и морального ущерба, во избежание неприятностей с участием разного рода правоохранительных органов, обошлась в круглую сумму, сопоставимую со стоимостью двух белых алабаев в базарный день, плюс три ящика паленой водки.

Хозяин, конечно, впоследствии как-то умудрился впихнуть в голову алабая понимание о недопустимости разборок с любыми лицами вне охраняемой территории. Как ему это удалось, никто кроме алабая и не узнал. Алабай же, будучи парнем, не особо болтливым, никому ничего о процессе дрессировки не поведал. Очередная капля была довольно горькой.

Судя по всему, трепку алабай получил серьезную, хотя возможно его и не пинали безжалостно подкованными офицерскими сапогами в процессе дрессировки. Как говорят в народе, никто бы не знал что такое плюс, если бы не существовал в природе минус.

Минусы вновь полученных от хозяина директив не заставили долго себя ожидать. Прошло с той истории всего-то месяцев десять, как приключилась с хозяином не менее интересная история, да вдобавок еще более затратная в материальном плане.

Хозяин у алабая был, если сказать по секрету, еще тем бедоносцем, как в народе величают людей охочих до поисков различных интересных приключений на пятую точку собственного организма. Причем практически все истории, приключавшиеся с ним, были весьма затратными в смысле как материального, физического, так и морального ущерба.

Алабай знал, что если Всевышний, сотворивший окружающий мир и все и всех в этом мире, чем-то одарил кого-либо, то он же что–то и отнимет у одаренного. Знание это было в крови алабая и досталось ему от далеких диких предков.

Так было и с хозяином. Сподобил его господь умением заколачивать огромные деньжищи, но уравновесил счастье такое немалое талантом откапывать себе на седалище различные неприятности.

Был у хозяина все это время замечательный внедорожник, по американским меркам не дюже большой, а по российским меркам просто размером с пульмановский вагон. Назывался внедорожник не то GMC, не то GMM, в общем предположительно, имевший некое опосредованное, по мнению алабая, отношение к Дженерал Моторс Корпорэйшн.

Был этот внедорожник ровно до того момента, пока белый алабай не лоханулся на неправильном воспитании полученном от хозяина. Прокатилась как-то по городу серия угонов дорогих престижных автомобилей. Всего-то пару дней серия и длилась. Судя по всему, в город пожаловали гастролеры, понюхали, что к чему, а может и заранее по наводке в курсе были.

Короче, в течение двух дней взяли гастролеры десяток качественных машин повышенной проходимости забугорного производства и ушли с концами, не оставив уголовному розыску милиции ни следов, ни зацепок, ни даже толковых версий. Один только выхлоп бензиновый после них повис в воздухе.

Угоняли автомобили прямо от домов владельцев, практически на их глазах. Как там с остальными страдальцами получилось, алабай был не в курсе, а вот его собственного хозяина обули очень просто. Вернее, если быть точным, не обули, а разули.

После трудового дня, измученный тяжким буржуинским трудом хозяин алабая приехал отдохнуть к семейству в загородный дом. Остановил у ворот свой могучий внедорожный автомобиль, поставил на ручной тормоз и, как обычно, недальновидно не выключив двигатель, отправился отпирать внешние ворота на территорию и ворота в автомобильный гараж.

Ритуальные обнимашки с алабаем заняли в этот раз пару минут с учетом почесываний и поглаживаний. Внедорожник во время ритуала и этой не спешной прогулки владельца к гаражу чухал себе двигателем, не напрягаясь особенно, и чухал, легонько беззаботно дымя парой хромированных выхлопных труб.

А потом вдруг хлопнул дверцей и, взревев словно шайтан, выскочивший из преисподней, начал весьма неспешно маневрировать, явно выказывая намерение развернуться на тесном пространстве узкой подъездной дорожки к дому.

Хозяин алабая успел-таки стартовать в нужную сторону, промчаться спуртом тридцать метров от гаражных ворот и даже с ловкостью американского рейнджера запрыгнуть на капот взъярившегося ни с того ни с сего американского «пожирателя пространства».

Надо сказать, что хоть джип был по происхождению «чисто американский», но жизнь в России никак на американское кино не тянет, а посему на капоте автомобильного монстра хозяину покататься удалось, но не более полусотни метров.

Разогнавшись до пятидесяти километров в час GMC резко тормознул, слегка скозлив при этом, и сбросил с капота внедорожника теперь уже бывшего владельца внедорожного американского монстра в придорожные заросли крапивы, слегка прореженные вениками полыни.

Справедливости ради следует отметить, что алабай засек, бродившую мимо ворот к речке и обратно весьма подозрительную личность мужеского пола, примерно за час до приезда хозяина домой. Видел и, движимый интуицией истинного охранника, добросовестно облаял личность, имитируя боевую атаку с пеной у рта.

Подозрительная личность, слегка побродив, под звуковую истерику, брызгающего слюной пса, удалилась в сторону поросшего кустами берега реки, именуемой Усманкой. Поскольку враг удалился, предположительно страшно испуганный собачьей яростью, пес, вполне удовлетворившись проделанной работой, еще чуток поворчав для порядка, успокоился и завалился подремать под забором.

Отвлекшись обнимашками, сразу после ухода хозяина к гаражным воротам алабай все-таки заметил тень личности, метнувшейся к автомобилю. Выскочить же за территорию алабаю не позволило полученное после скандала с «дрессировщиками» воспитание, подкрепленное некими чрезвычайно запоминающимися мерами убеждения.

Если бы не вложенное ранее понимание невозможности активных действий вне охраняемой территории, белый успел бы вонзить пару раз клыки в ягодицы угонщика и на этом бы все благополучно закончилось. Но! Увы!

Пес даже успел протрубить рыком «боевую тревогу», но хлопок автомобильной двери и рев газанувшего GMC свели на нет старания честно работавшего пса. Дальше все пошло наперекосяк. Сбрендивший с глузду GMC, стряхнув потерпевшего владельца с капота, с ревом набрал скорость и ушел «в точку» по грунтовой дороге в сторону близлежащего лесного массива.

Срочный звонок в правоохранительные органы не дал никаких результатов. Бесполезными оказались и план «Перехват», и «Кордон», и «Затор», и «Облава». Никаких тебе положительных результатов, за исключением бесплодной бестолковой суеты.

Впрочем, и хозяин и алабай удивлены нисколько не были, поскольку ни разу не слышали об успешном применении всех этих перехватов. GMC и угонщик «сделали ручкой» хозяину и алабаю большой кавказский гудбай.

Вот собственно и все, если не считать пендаля, выданного всердцах хозяином сплоховавшему, по его мнению, алабаю. Пендаль незаслуженно полученный алабаем стал еще одной каплей. Капли эти исподволь накапливались одна за другой, бултыхаясь пусть и в довольно большую, но не бездонную чашу собачьего терпения.

Больше никто из описываемых персонажей никогда не видел эту красивую и дорогую автомашину. По слухам весь десяток угнанных авто ушел тогда в предгорья Кавказа и возможно по сию пору колесит там. А может наш GMC уже и не колесит, давно это было, более двадцати лет назад. Время было шибко боевое, однако. В таком случае Мир его праху!

Вот такая вот оперативная обстановка сложилась к моменту приобретения владельцем фабрик, заводов, газет и пароходов, нового автомобиля Тойота Лендровер.

Исходя из предыдущего печального опыта, кроме приобретения автомобиля была решено нанять нового человека, но не водителя, поскольку босс предпочитал управлять автомобилем самостоятельно и любил это дело, а личного охранника. Во всяком случае, к такому выводу пришел наш алабай, когда сквозь туман непоняток наконец забрезжило понимание сложившейся ситуации.

Этот личный охранник и наехал в первый же день алабаю на психику без подвоха, предложив покусать собственный кулак. Понятно, что алабаю и не удалось бы покусать новичка, будь даже у пса таковое желание. Просто алабай не мог успеть – ему всего-то от роду два годика, а личный охранник уже далеко за тридцать годиков перевалил.

Все там было просчитано до сантиметра — подставлять руки под огромные собачьи клыки без предварительных и правильных расчетов дураков нет.

Личный охранник это тебе не отставной козы барабанщик, не колхозный ковбой с тромбоном и даже не бывший комсомольский лидер сельского разлива с валторной в руках. В довесок ко всему, помимо уверенности в собственной реакции от новичка на уровне биополя перла плотная волна уверенности в своем психологическом превосходстве над еще умственно маленьким, пусть и в большом теле, и неопытным по жизни алабаем.

Причем превосходство это было без куража и пренебрежения, а дружелюбное, чистое и светлое, как шкура белого алабая. Сыграла свою роль и улыбка на губах личного охранника. Алабай ведь не слепой и не дурак, он умный и он все понимает.

Когда человек улыбается, он тоже скалит зубы, как и брызжущий шпанским матом алкаш, но мотивация-то у них совсем разная. Собаки они умнее и добрее людей, и даже преданней и надежнее. На уровне биополя чуют, кто есть ху, а кто хороший. По ходу этот новенький был-таки не из тех, кто ху!

Бывший опер был еще не старый, но уже и немолодой, с немалым опытом и знал, каким образом можно напереть псу на психику. Проделывал с собачками такие штуки не в первый раз и не только с собачками, но и с людьми, чаще из тех, кто ху. Поладили опер и пес сразу и безвозвратно.

Позже босс подвел алабая к охраннику, что-то втолковывал псу правильное и назидательное, но это было уже лишнее. Факт призвания новичка алабаем в качестве «своего» уже свершился у забора с кулаком под шершавым мокрым псовым носом.

Была у нового личного охранника подружка, сука рыжей масти, породы московская сторожевая, огромная и слюнявая. Белый узнал об этом чуть погодя из рассказов нового знакомца. Тот просто побеседовал с ним порою, словно с человеком, ни мало не смущаясь ответным безмолвием пса.

Ему было достаточно того, что алабай спокойно сидит рядом, глядя своими умными карими глазами и слегка шевелит ушами, так что было ясно, что слушает он внимательно и все, как это ни странно, понимает.

Сука принадлежала одному из его коллег охранника и просто обожала этого типа. Стоило ему заявиться в гости к своему знакомому, как сука норовила тихонько подкрасться под столом, взять в пасть кисть почему-то именно правой руки бодигарда и на протяжении десяти-пятнадцати минут вежливо перекатывать ее в огромной липкой слюнявой пасти, слегка пожевывая, пока тому не надоедала такая беспардонная развлекуха.

Бодигард вытаскивал из пасти рыжей суки руку и шел ее мыть в ванную комнату. Но не проходило после мытья руки и десяти минут, как сука снова тихо и незаметно подкрадывалась под столом и, выждав момент, тут же ловила кисть своего лепшего друга в пасть и принималась усиленно ее слюнявить, нежно тиская зубами.

Спасало суку от гнева её хозяина, разве что, умение объекта любви рыжей суки поднимать рюмку левой рукой и закусывать ею же. Отчего не поблажить рыжей подружке, раз уж ей так нравится обсасывать кулачище корефана?

Мало по малу, не совсем такие, но похожие теплые чувства к личному охраннику хозяина случились и у белого алабая. Жевать бодигарда за руку алабай не пытался, но душою явно к нему прильнул.

Объяснялось это тем, что хозяин частенько ездил командировки, да в дополнение два, а то и три раза в год в отпуск в различные экзотические и не очень места. Он постоянно был в поисках самого себя и пытался определиться с собственным хобби. Наличие солидных средств позволяло без особой оглядки окунуться в поиски собственного "Я".

Заносило его и в Бразилию, и в Боливию, откуда он привез шкуры пары средних размеров кайманов. Не факт, что шеф не сам их голыми руками изловил. С него станется, боевой он хлопец, без страха и упрека.

Алабай не в курсе, история с кайманами произошла довольно давно, еще до рождения алабая. Однако зная хозяина можно было предположить, что кайманы его на этой Амазонке точно покусали. Планида у него такая – ни пропускать ни одного приключения на свой радикулит.

Чучела кайманов заняли почетное место в кабинете хозяина. Посетители осторожничали при посещении кабинета, настолько натурально живыми выглядели чучела кайманов, застывших в хищном агрессивном изгибе посередине кабинета. Казалось, стоит хозяину кабинета лишь цикнуть зубом, и кайманы начнут пробовать посетителей на вкус.

Что и говорить, хозяин прокатился практически по всему круглому земному шарику. Не такой уж наш шарик и большой оказывается, если есть чем оплатить весьма не дешёвые услуги, утоляющиеромантический зуд путешествий в организме.

А поскольку по жизни был слегка бедоносцем и зачастую возвращался из отпуска с какой-нибудь травмой, то было ему и вовсе не до собаки. Вообще, любовь алабая к хозяину периодически подвергалась небольшим, но обидным испытаниям.

То шеф пендаля в сердцах псу вставит, то посуду собачью поленится мыть после псовой трапезы, от чего она к следующей кормежке слегка тухлятиной пованивает, то просто пройдет мимо, даже не заметив, не говоря уже о том, чтобы верного пса за ухом почесать.

Мало того, что сразу не вымоет, так и новую порцию свалит в воняющую кастрюлю и заварит новую порцию в тухляке. Алабая понятное дело это приводило в недоумение. Успокаивало пса только глубокомысленное спасительное философствование, дескать, он же хозяин, он кормит, в обнимашки с ним играет.

А, что пендаля иной раз вставит не по делу, так жизнь такая вот собачья, планида то есть и никуда от нее от планиды этой не сбежишь. Это очень по-русски – бьёт, значит любит. Раз уж женщины за тысячелетие российской истории себе такое объяснение выдумали, так собаке, как говорится, сам Бог велел.

Терпел псина. Другие собаки по помойкам рыщут в поисках пропитания, а тут хоть и с тухлятиной, но каждый день без вывихов и перебоев. Да и с тех пор, как появился новыйбодигард, дело с питанием потихоньку начало налаживаться.

Хозяин заботу о кормлении алабая перекинул на новичка, дескать, тот один хрен по сторонам глазеет в целях обеспечения безопасности семейства, пусть заодно и собаке похавать изготовит, чего бездельничать–то.

Бодигард понятное дело с хозяином спорить не стал. Есть команда кормить паса, значит, будем кормить. Посуду исправно намоет с содой и песочком, отскребет от тухлых объедков, благо речка в двух десятках метров от забора, Взгромоздит кастрюлю в гараже на раритетный керогаз, доставшийся хозяину в наследство от бабушки, и всего дел-то. И овцы целы и волки сыты. Кто будет спорить с боссом? Никто не будет.

Русский бизнесмен, как обобщенный образ, конечно же, самый жадный бизнесмен в мире. Это очень даже прояснилось в последнее время. В соответствии с последними данныи последних свободных СМИ работягам в странах третьего мира труд оплачивают не в пример щедрее, чем в Российской Федерации.

При возможности, русский работодатель три шкуры драть будет со своего брата русака, желательно задарма и без всякого стеснения. Но в описываемый момент, данный герой еще не достиг кульминационной точки развития своей деловой активности. Впрочем, все еще впереди. Жадность страшная черта. Все беды этого мира были, есть и будут следствием людской жадности.

И въехала в обязанность охранника на постоянной основе готовка для алабая ножек буша и прочих собачьих разносолов в виде макарон, гречневой, рисовой или перловой каши. Правда, когда у бодигарда были выходные кормил алабая либо хозяин, либо теща. Так что два дня в неделю белому алабаю приходилось терпеть привкус тухляка в собственной обеденной миске. Ну, два дня не вечность, терпеть можно, хотя еженедельно пара капель снова тяжко плюхались в воображаемую чашу.

Бодигард продавил тещу хозяина на предмет витаминов для питомца – пару яиц в неделю, лучок репчатый и морковку отварные, сырой картофель, ну и прочую собачью наку. Да и сам из дома иной раз приносил вкусняшку какую для белого и пушистого дружбана.

Надо сказать, что новыйкорефан принял эту обязанность с чистым сердцем, без какого-либо недовольства. Даже выставлял кастрюлю на улицу для остывания. Остывшую массу лично проверял пальцем, а не горячее ли варево, и даже наблюдал за процессом насыщения белого громилы. Не проверял разве что, только каково варево на вкус.

Алабай умный, он понимает, что если уж человеку платят зарплату, то желание загрузить этого человека как можно более полно, естественное желание работодателя в наше жестокое капиталистическое время. Если человека наняли личным охранником к боссу, то почему бы не нагрузить его дополнительно.

К примеру, загрузить на него в дополнение к охране машины босса, его жены, его детей, его забора, еще и философские беседы с папой босса, разгон случайно заползших в поместье ужей и гадюк. А прогулки с наследником босса, чтение книг вслух и обучение его азам рыбной ловли? А готовка горячей пищи для хозяйского пса, и соответственно кормление, выгуливание и почесывание. А почему нет? Все оплачено! Не очень щедро, но тем не менее.

Надо отдать боссу должное, он бодигарда не нагружал никакой другой работой, типа копания грядок для тещиных посадок, рубки дров для приготовления шашлыка про запас, или на растопку бани, удобрения навозом земель аграрного назначения и других, необходимых в хозяйстве действий. А мог бы. Отчего не совместить охранную деятельность с парой-тройкой параллельных необременительных для крепкого мужчины обязанностей?

Когда у пса где-то, что-то, паче чаяния, начинало чесаться, он, не раздумывая особо над проблемой, на правах друга, галопом мчался к личному охраннику. Подбежав, пес вежливо толкал бодигарда в бедро лобастой головой и мостился ему под правую руку.

Мостился тем самым местечком, кое в данный момент особенно зудело и требовало срочного почесывания.

Личный охранник, относившийся доброжелательно, если уж и не ко всем людям, то уж точно ко всем собакам и лошадям, не капризничал и не выпендривался, а просто и качественно с улыбкой почесывал пса в нужном месте.

Белый все понимал и ценил заботу о себе. В свободное от охраны периметра время, не занятое лаем на прохожих и разгоном рептилий, заползающих на территорию внутри забора от реки, алабай стал укладываться у ног личного охранника, придавливая тяжелой лохматой мордахой ступню его правой ноги.

Если была необходимость передвижения охранника по участку, белыйалабай постоянно следовал за ним словно нитка за иголкой. Однако, стоило появиться на дворе хозяину, как пес моментально оставлял охранника и галопом несся к нему, опирался передними лапами на плечи и укладывал голову на плечо в трогательных обнимашках. Хозяину такая преданность очень нравилась.

Как-то потихоньку стало происходить так, что бодигард стал общаться с алабаем, детьми хозяина, его женой и тещей чаще и больше чем сам его работодатель. Пятилетний наследник хозяина, обожавший картофельные чипсы тоже постоянно крутился при охраннике. Крутился он правда более из корыстных побуждений, не оставляя попыток обменять какой-либо раритет из коллекций папы на пару-тройку пачек картофельных чипсов.

В первую попытку наследник притащил на обмен шикарную летнюю соломенную шляпу, тик в тик, как у «капподи тутти капо» сицилийской мафии. Малыш энергично мял шляпу руками и садился на нее, дабы в рекламных целях показать, как эта замечательная шляпа из итальянской соломки вновь возвращает себе первоначальную форму из смятого комка соломы.

Затем последовали раритетные значки, знаки и ордена из папиной коллекции. Особо впечатлил бодигарда знак «Почетный Чекист» в виде щита с мечом, римской цифрой «ХV» под рельефным изображением серпа и молота, надписью вверху «1917-1932» и «В.Ч.К. — Г.П.У.» на ленте внизу.

Предложения поступали весьма заманчивые — три пачки чипсов в обмен за шляпу и всего две пачки за знак «Почетный Чекист», ввиду его небольших размеров, по сравнению со шляпой. Надо сказать, что алабаю больше всего понравился орден Боевого Красного Знамени Бухарской Народной Советской Республики, оцененный в пять пачек чипсов.

Малыш очень расстраивался, получая неоднократные отказы в обмене не дешёвых раритетных вещей на копеечные чипсы, и даже пожаловался как-то маме на несговорчивость папиного работника.

В результате чего последовал категорический приказ тещи хозяина не прикармливать ребенка «ни чем, ни под каким видом», в виду слабого здоровья наследника. Проведенная с наследником воспитательная работа привела к прекращению попыток обмена фамильных ценностей на продукты питания.

Теща хозяина, горестно вздохнув, посоветовала компании в составе наследника, алабая и бодигарда заняться каким-либо полезным делом, а именно поиграть в футбол или отправиться на речку с удочками.

Первая и последняя попытка дружной компании играть в футбол привела к тому, что наследник попал под горячую лапу алабаю, кувыркнулся через его лохматую спину и расквасил себе нос до крови. Пролилось море крови и океан слез.

В итоге главой женской половины семьи, когда все слезы были выплаканы, а кровь остановлена, где-то в подвале была откопана бамбуковая удочка времен покорения целины и ударных комсомольских строек. После чего вся гопкомпания отправилась к реке на рыбалку под присмотром телохранителя. Червяки обнаружились там, где и должны были находиться — близ навозной кучи за домом.

Извивающихся в диком восторге от предвкушения предстоящего купания, червяков на крючок нанизывал бодигард и, во избежание зацепов рыболовного крючка за уши наследника, забрасывал удочку сам, а уже потом вручал удилище в руки наследнику газет и пароходов.

Первой пойманной рыбешкой наследника оказалась плотвичка, потом общими усилиями пара небольших окуньков и сопливый ерш. Ерш обгадил всю рыбалку и после его вылова клёв закончился, видимо сопливая ершовая стая распугала всю приличную рыбу. Так бывает в жизни — соберутся приличные личности провести досуг, как тут же появляются какие-нибудь плохо воспитанные недоумки «ерши» и обгаживают все удовольствие.

Приехавший погостить на выходные глава клана и изначальный инвестор бизнеса, отец хозяина и дедушка наследника весьма серьезно посетовал, что наследник поймал свою первую в жизни рыбу не при папином участии, а при содействии бодигарда.

Печалька состояла в том, что теперь наследник при каждом воспоминании о своей первой рыбалке будет ассоциировать первую, выловленную им в жизни рыбешку, не с родным папой, а с личностью, в общем-то, постороннего человека – наемного телохранителя.

Дедушка посчитал данный факт грандиозным упущением папы и, по мнению алабая, был абсолютно прав. Бодигард тоже не возражал. Возражать было бы смешно. Старый человек – мудрый человек, у него и мысли мудрые.

Честно говоря, хозяину и правда, было некогда заниматься мелочами. Он занимался делами фирмы, заколачивал бабки, грамотно их инвестировал и приумножал, приумножал и приумножал. Какая уж тут рыбалка? Не до развлечений!

Хозяин был великим фантазером и манило его все новое и интересное и все ему хотелось ухватить и попробовать. Вот только ухватить и попробовать он пытался, не удостоив достойной подготовкой, в сфере овладения желаемым действием. Ухватистость и удачливость в бизнесе порождали в нем твердолобую уверенность, что всё ему по силам во всех сферах человеческой деятельности. Впрочем, почему был, он и есть фантазер.

Как-то уехав на горно-лыжный курорт в Швейцарские Альпы вернулся со сломанной ключицей. Оказалось, что хозяин посмотрел по телевизору, как спускаются с горы на лыжах, вспомнил пару-тройку съездов с Пионерской горки в воронежском Центральном Парке Культуры и Отдыха Динамо в детстве.

В итоге и посчитал, что брать уроки у швейцарского тренера, да еще за настоящие швейцарские деньги, это бред сивой кобылы и он сам себе с усам в горнолыжном спорте. На альпийской трассе то ли он на кого-то наехал, то ли его какой-то русский горнолыжник переехал с аналогичной горнолыжной подготовкой.

Подробности не оглашались, так что алабай вполне допускал: хозяин мог пересечься траекториями с какой-нибудь корявой альпийской сосной имевшей наглость расти близ альпийской горнолыжной трассы.

Не прошло и трех месяцев, как срослась на спицах сломанная ключица, в предвкушении следующего отпускашеф решил, что было бы интересно заняться дайвингом на тихоокеанских тропических островах.

На попытки бодигарда, имевшего удостоверение подводного пловца, объяснить, что дело это вовсе не простое и требует специальной подготовки, хозяин по своему обыкновению забил болт, посчитав, что уж он-то лучше знает что, к чему, где и почём.

Он всегда считал что тот, кто зарабатывает больше денег, тот и умней, а поскольку денег у него было больше чем у всех особо и не особо приближенных, то и слушать их глупости не стоило. А и то, правда: если не можешь денег больших заработать, какой из тебя советчик? А посему, не надо лезть со своими дурацкими советами.

Из добрых побуждений бодигард, уже зная характер шефа, пытался хотя бы минимально проинформировать хозяина как надо погружаться в глубину на вдохе, всплывать из глубины на выдохе, причем не быстрее пузырьков выдыхаемого воздуха и прочие пионерские азы минимально необходимые чайникам в области подводного плавания.

Хозяин беспечно пропустил мимо ушей попытки инструктирования и заявил, что на островах есть инструкторы дайвинга, и они все разжуют и положат ему в рот. Останется только глотать. На свою беду буржуин не удосужился изучить английский язык, не говоря уже о родном наречии островных аборигенов, аборигены в свою очередь чертовски недальновидно соизволили не выучить русский язык.

Инструктор дайвинга из аборигенов, конечноже, скрупулезно проинструктировал любознательного нового русского буржуинао всех тонкостях дайвинга и опасности пренебрежения техникой безопасности под водой, в том числе и о том, что из глубины нельзя всплывать быстрее пузырьков выдыхаемого воздуха. А уж шалить под водой и вовсе вопрос весьма и, весьма смертельный.

Речь инструктора была произнесена на смеси английского, бенгали и хинди с совершенно очевидным результатом. Вооруженный аквалангом и супермодным гидрокостюмом с подддувом воздуха из акваланга беспечный буржуин, погрузившись на глубину метра, решил пошалить и пустил воздух в гидрокостюм, так что его за секунду выбросило на поверхность.

Инструктор попытался пресечь подводное хулиганство и назидательно погрозил новоиспеченному подводному пловцу указательным пальцем, как грозят расшалившимся детям. Ну, да куда там! Аве Цезарь! Идущие на смерть, приветствуют тебя!

Великовозрастный, шаловливый гладиатор, на потребу окружающей публики, погрузился метра на четыре и, повторив фокус с подддувом воздуха в гидрокостюм, вылетел на поверхность, словно пробка из бутылки шампанского.

И случилось то, что подводные пловцы называют баротравмой, а бывалые пехотинцы на поле боя контузией. Только при боевой контузии ушные перепонки вбивает внутрь черепа. В результате баротравмы, в нашем случае, ушные барабанные перепонки имярека вылетели под давлением через слуховые ушные каналы.

Начинающего дайвера с окровавленными ушами вытаскивали из воды на палубу катера общими усилиями. На вопросительный взгляд капитана катера инструктор покрутил ладонью у правого виска, как Бобби Фаррелл из Бони-М:

— О, theserussians! Ох, эти русские!

Слегка подлечив уши, в течение пары-тройки суток упертый бизнесмен, несмотря на предупреждения «ничего не понимающих в медицине аборигенскихайболитов» не спешить с отъездом, получил повторную баротравму при возвращении самолетом на Родину.

Утешиться в данном случае было можно только невообразимым везением, можно сказать просто вывихом планиды, позволившим хозяину не столкнуться в глубинах тропических вод Тихого океана с белой акулой людоедом.

Хозяин об этом как-то не задумался, а вот бодигард просто перекрестился, а алабай сделал счастливо радостный гав, когда стало известно, что от поездки на дайвинг в тропики пострадали только уши и покоцался хозяйский вестибулярный аппарат.

Привезенные домой в целости и сохранности верхние и нижние конечности хозяина, как известно, являющиеся самыми лакомыми кусочками человеческих организмов для белой акулы, давали надежду, что планида у хозяина таки все же не из самых худших. Существуют, оказывается в мире, и более талантливые организмы, в смысле нахождения приключений на свою задницу.

Вылечив уши от последствий дайвинга, так ему, по крайней мере, казалось, хозяин загорелся возможностью заняться верховой ездой на лошади, джигитовкой проще выражаясь. Благо ехать ни в пампасы к гаучо, ни в прерии к ковбоям не пришлось. Подходящее ранчо было обнаружено на руинах, давно развалившегося колхоза, не дюже далеко в окрестностях Воронежа.

Джигитовка дважды в неделю в пределах пространства размером с футбольное поле, огороженного жердями с руку толщиной, началась с тренером, водившим скакуна в поводу, во избежание возможных капризов скакуна, а может быть, даже ивывертов наездника, что было наиболее вероятно.

Признаться честно, хозяин ну никак не тянул на звание лихого джигита. Посадкой на лошади босс напоминал охраннику товарища Жака Паганеля из кинофильма «Дети капитана Гранта» в исполнении актера Николая Черкасова.

Бодигард после первого же проезда хозяина на лошадке поделился с алабаем мудрой и дальновидной мыслью — учебу хозяину надо начинать с езды на маленьком бухарском ослике. С ослика падать не так высоко, как с лошади. Мудрость личного охранника не показалась алабаю бесспорной. Однако уже через две недели алабай убедился в абсолютной правоте бодигарда.

Говорят, конечно, что если человек талантлив, то он талантлив во всем. Однако не в нашем случае. Талант зарабатывать большие деньги не гарантировал наличия таланта в банальной езде верхом, не говоря уже о конкуре, джигитовке на арене цирка или тюркской игре кокпар с козлодранием. Тут же имел место совершенно исключительный талант – находить приключения на собственную пятую точку в абсолютно любой точке мира.

На пятом самостоятельном проезде, сидя в седле на мирной лошадке, хозяин как-то расслабился, задумался о текущих финансовых вопросах, банковских кредитах, переброске валюты в офшоры и имел неосторожность банально потерять равновесие. Равновесие, за которое вестибулярный аппарат отвечает, тот самый не так давно пострадавший от баротравмы в истории с дайвингом в тропических океанских глубинах.

Вместо того чтобы расслабиться физически и спокойно свалиться с лошадки на землю, как это делают все начинающие кавалеристы, он бедолага чрезвычайно занервничал, излишне и не к месту напрягся, стальной хваткой вцепившись в поводья.

В попытках наездника удержаться в седле шея лошадки чудом не сломалась, будучи вывернутой на сто восемьдесят градусов и с задранной почти вертикально вверх головой. Молоденькая покладистая кобылка мужественно боролась со своим седоком, но наездник таки ее победил окончательно и бесповоротно. И, как обычно, восторжествовала суровая правда жизни. Всемирно известный закон Мерфи — если может случиться что-то плохое, то оно непременно случится.

Седок не отпуская уздечки, завалился на землю с гостеприимно растопыренными ногами. Лошадка не заставила себя долго ждать и понуждаемая поводьями, приземлилась следом, ухнув спиной прямо между ног наездника. Что стряслось с достоинством шефа реально никто, помимо врачей, не видел. Надо думать, посмотреть было на что, и благо, что делать этого героям нашего повествования не пришлось. Скорее всего, даже смотреть на это было бы больно.

Вот так и происходили разные интересные вещи. Жизнь такая разнообразная штука! Намедни, к примеру, алабай в пух и в прах разодрал толстую книжищу, которую бодигарду дал почитать кто-то из офисных работников хозяина. Алабаю не нравилось, что бодигард, когда семейство собиралось на обед в дом, имел привычку отвлекаться на чтение книги и совсем не обращал внимания на его персону.

Он уже и так, и сяк, и этак подставлял дружбану под руку то холку, то круп (задницу, по-простому выражаясь) и все напрасно. И тогда алабай, улучив подходящий момент, когда бодигард отвлекся, поработал с книжкой — отомстил за невнимательное отношение к себе. Обрывками пятисот страниц книги был усеян весь хозяйский двор.

Стоило это происшествие бодигарду пятьсот рублей, выплаченные владельцу, за книжку с золотым тиснением. Мстительным парнем оказался белый и пушистый. Если честно, этот белый и пушистый временами бывает еще тем засранцем. Ревность страшная вещь, даже если это ревность к книжкам.

После всей этой череды событий бодигард начал слегка побаиваться за жизнь и здоровье хозяина. В заграничные вояжи хозяин в целях экономии финансовых средств бодигарда, увы, не брал. Так, что реально предотвратить возможные необдуманные поступки работодателя за рубежами Родины было невозможно, ввиду отсутствия каких бы то ни было рычагов для этого.

В личной беседе тет а тет с, прядающим ушами алабаем, личный охранник даже посетовал, дескать, как бы, не приведи Господь, хозяин с целью получения острых ощущений и в порядке расширения кругозора не додумался прыгнуть с парашютом или прокатиться на дельтаплане.

Учитывая талант босса искать и находить везде и всюду приключения на собственную задницу, можно было со сто процентной уверенностью предположить, что у того во время прыжка из кукурузника просто не откроются, ни основной, ни запасной парашюты. Что касается дельтоплана, то в нем, наверное, тоже что-то может сломаться. И сломается непременно! Закон Мерфи!

Сам-то бодигард с парашютом никогда не прыгал, да и желания особого не было. Но он знал, что прыжки с парашютом еще то приключение, порою несовместимое со здоровьем, а то и с жизнью. Имелся у него дружбан, фанат парашютных прыжков Михаил Полунин, когда-то коллега и старший лейтенант милиции, впоследствии заместитель директора школы подготовки охранников «Зенит», а также Главный редактор какого-то тоненького журнала по вопросам безопасности.

Вот Миша Полунин и заманивал на протяжении десяти лет бодигарда, еще в период службы в милиции, красочными описаниями острых ощущений от полетов под куполом парашюта, от счастья парения в голубом небе и прочими ля-ля. Продолжалось это довольно долго и абсолютно безрезультатно. Бодигард отнекивался шуточными фразами, дескать, если он и прыгнет с парашютом, то только под дулом пистолета.

Как-то в городе бодигард случайно встретил директора Школы подготовки частных охранников «Зенит» Олега, у которого Миша ходил в заместителях и тот поделился новостью, что Полунин зовет его в Аэроклуб, надеясь, что он решится сигануть на пару с Мишей из кукурузника с высоты в пару-тройку тысяч метров над уровнем океана.

Олег склонялся к мнению, что все в жизни интересно, надо и это попробовать. Посмеялись на пару, когда бодигард рассказал Олегу, что Миша и его уже лет десять уговаривает шагнутьс парашютным мешком за плечами в синюю бездну через дверцу кукурузника. Похихикали и разошлись. Оказалось, хихикали они напрасно.

Месяца через три судьба опять свела случайно бодигарда и Олега. Олег кондыбал навстречу по тротуару на костылях, причем в гипс были забетонированы обе его нижние конечности. Рассказ был коротким:

— Лечу под куполом, ощущения просто не описать, почти оргазм, песню пою: «…под крылом самолета о чем-то поет зеленое море тайги…». Восторг! Метров сто до земли осталось, поле вокруг километр на километр и посередине два пня от спиленных деревьев, единственные на все поле. И лечу я прямо на эти пни. Лечу и ни хрена не могу ничего изменить – ни увернуться, ни спланировать, ни между пнями просочиться, ни… Хрясь! Обеими своими ножками об эти пни! Мля! От костылей освобожусь, поймаю Мишу и придушу своими руками!

Выслушал алабай занятную историю, потом изрядно подумав, глубокомысленно мотнул головой, соглашаясь с выводами напарника. Вот уж воистину – чему быть, того не миновать. Не дай Бог с хозяином такой конфуз случится, хорошо, если только ноги переломает, а если…

Пес уже неоднократно убеждался, что если бодигард высказывал какие-то соображения по вопросам поведения хозяина, то в итоге все и выходило именно так, как он и предвидел. Не бодигард прямо, а старик Кашпировский. Вангует, глядя сквозь время в будущее, как в телевизор. Алан Чумак, понимаешь!

Шутки шутками, а все это касалось серьезных вопросов, вплоть до вопросов жизни и смерти. Так бодигард, впервые пообщавшись с женой и сыном хозяина, пришел к выводу, что жене шефа нужен личный охранник, особенно когда она находится с ребенком. Ничтоже сумняшеся, около года назад он, без особых обиняков, сказал об этом хозяину.

Что касается сына, босс воспринял совет нормально и зачастую переключал свою личную охрану на прогулки с ребенком. А вот по поводу жены, просто рассмеялся, дескать, что ей может угрожать, никому она не нужна и все эти опасения это чистой воды глупость. Позиция бодигарда состоявшая в том, что женщина настолько неосторожна и беззаботна, что сама для себя представляет опасность, была хозяином отвергнута бесповоротно.

Не подействовали и доводы о том, что на жену шефа страшно смотреть даже, когда она с ребенком беззаботно переходит улицу в неположенном месте абсолютно, не убедившись в отсутствии машин и не удосужившись взять за руку пятилетнего ребенка.

Смотреть на это было настолько страшно, что телохранителю приходилось на обочине ловить женщину и ее ребенка за руки и таким образом переводить их через проезжую часть. Женщине определенно был нужен дядя, который будет водить ее по жизни за руку.

Самое страшное, что бодигард в итоге оказался прав. Не пошло и полгода после этого разговора, как жена хозяина поехала проводить дочь от первого брака на поезд до Санкт-Петербурга и, выйдя из вагона на перрон, забыла на столе в купе дочери свой мобильный телефон. Телефоны по тем временам были весьма не дешёвые.

Пока женщина снова вошла в вагон, дошла до купе дочери, забрала телефон поезд уже тронулся и отъехал на полсотни метров от перрона, набрав приличную скорость. Можно было, конечно, сорвать стоп-кран, можно было остаться в вагоне, доехать до следующей станции и, взяв такси вернуться в город. Можно было доехать до Питера и вернуться оттуда самолетом. Существовала куча вариантов, как правильно поступить, но…

Какой чёрт дернул ее прыгать с подножки движущегося вагона на гравийную железнодорожную насыпь? Это так и осталось тайной. После такого прыжка не всякий спецназовец способен сохранить ноги в целости и сохранности.

Сделала она ровно то и ровно так, как делать не следовало. Она прыгнула спиной вперед по ходу движения, ее перевернуло при соприкосновении ног с землей и ударило затылком о гравийную насыпь. Был бы рядом с ней телохранитель, этого бы не произошло. Да что там телохранитель, любой разумный человек рядом просто не допустил бы этого прыжка.

Прошло с тех пор уже полгода. Вот такая случилась трагическая история. Это была еще молодая и красивая женщина…

Длились все эти перипетии довольно долго, года полтора, а то и два, если алабаю не изменяет память. А потом наступил момент, когда внутри собачьей лобастой черепушки что-то громко щелкнуло. Что уж там щелкнуло, в каком месте перемкнуло и почему, алабай и сам до сей поры понять не может. Процесс подошел к своему логическому завершению.

Среда была обычным рабочим днем. Хозяин успешно что-то там, в фирме отработал. Видимо отработал с хорошей прибылью, отчего пребывал в довольно приподнятом настроении. Бизнес неуклонно пёр в гору семимильными шагами. Фабрики, заводы, газеты и пароходы были в порядке. Всё было просто замечательно! Время лечит. Все плохое рано или поздно отходит на задний план и забывается, остается только все хорошее.

В сопровождении телохранителя хозяин вернулся с работы, приехав к ужину в загородный дом. Бросил машину у ворот и сам пошел открывать гаражные ворота. Бодигард в это время распахивал въездные ворота в заборе, отслеживая, нет ли на горизонте лиц известной национальности, желающих прокатиться на Кавказ в хозяйском автомобиле.

Белый алабай, как обычно, выскочив из-за угладома, резво побежал к калитке, близ которой раскрыл объятия хозяин в ожидании ежевечернего ритуала обнимашек. Пес подбежал вплотную к хозяину и, притормозив на пару секунд, остановился отягощенный какой-то глубокой и мудрой мыслью.

Хозяин нетерпеливо взмахнул распахнутыми руками:

— Ну! Ты что тормозишь, скотина? Давай же!

Вот в этот момент что-то в лобастой башкеалабая то ли щелкнуло, то ли хрустнуло. Да громко так хрустнуло. Судя по всему, это был хруст лопнувшей чаши собачьего терпения, переполненной последней каплей. Правда, никто кроме алабая хруста этого не услышал.

И он, тряхнув лохматой головой, словно от боли, или пытаясь избавиться от наваждения, не поднимая глаз, медленно оббежал хозяина стороной, подошел не торопясь к личному охраннику вплотную и, встав на дыбы во весь рост, положил лапы на его плечи и уткнулся мокрым бархатным носом в шею…

Глава 10 Желчный капитан

Старыми люди становятся, когда переползают через восьмидесятилетний рубеж. А какие рубеж сей не переползают, в силу различного рода обстоятельств, те так и остаются молодыми. Навечно.

Рудольф Иваныч был старым участковым. Вернее старым он не был ввиду того, что только-только, самый чуток, не докатил до сорокалетнего рубежа. Но в участковых обретался довольно давно, и пребывал все еще в ранге капитана милиции.

Это в то время как другие его одногодки, более успешные, либо более адаптировавшиеся в системе уже подступали к полковничьим рубежам а то и вовсе их преодолели. Знал он всё и про всех, но знание это не шло участковому на пользу.

То ли родители не тому учили, то ли образование получал не в тех учебных заведениях, в коих следовало, то ли был сверх меры бестолков. Вот то, что касается бестолковости, то это факт возможный, но не очевидный.

Были индивидуумы и бестолковее участкового капитана милиции, но вышли в полковники, а кое-кто даже и в генералы. Безусловно, не к тридцати шести годам, но дело-то не в возрасте.

Иной раз натруженная креслом жопа в мозолях наипервейший мотив для повышения по службе. Ушел некий человек на повышение или на пенсию, освободилась должность - надо ее заполнить. И как быть?

Вот этот толковый парень, но молод изрядно, сопли еще не обсохли. А вот этот хоть и не семи пядей во лбу, но старый испытанный краб. Весь в натертостях от пребывания в системе. И кого назначить на руководящую должность?

Если назначить молодого, то наверху не поймут и не одобрят. А раз так, значит, отдаём предпочтение тёртому кадру. Существует такое мнение, чтобы руководить кем-то ума особливо могучего не требуется, если, конечно, подчиненные парни толковые. Молодые и перспективные пусть раскрываемость повышают, а кресло начальника замшелому крабу это в самый раз.

Ну, а, если опростоволосится, всегда можно произвести переоценку ценностей. Найдется другой — свято место пусто не бывает. Молодые, да толковые они же все непоседы. Все им кажется, что их тут недооценили, там не заметили, премиями и благодарностями в личном деле обошли, значком с надписями «Отличник милиции МВД» или «За отличную службу в МВД» не наградили.

Не говоря уже о знаке «Заслуженный участковый милиции», которым если кого и наградили за всю историю МВД СССР, то, скорее всего, киношного участкового инспектора милиции товарища Аниськина.

Вот и мечутся молодые и перспективны туда, сюда. А парни с дубовым терпением так, на одном месте припухают. Приходит время, и бац! В дамки! Высидели! Место освободилось, а толковые, они где-то далеко на горизонте снуют бестолково, в поисках лучшей доли

Все эти рассуждения были хороши для капитана лет пятнадцать назад, когда он был перспективным, подающим надежды лейтенантом и позднее старлеем. Перспективной личностью с ещё не огрубевшей душевной организацией в процессе многотрудной борьбой с организованной преступностью и прочей мелкой криминальной швалью.

Теперь же, в связи с переходом в разряд почти ветеранов несколько изменился устоявшийся ранее угол зрения. Что вызывало достаточно значительное изменение кривизны мышления капитана, ныне жаждущего майорской, подполковничьей и естественно полковничьей жизненной перспективы.

Сегодня Рудольф Иванович работал работу на опорном пункте общественного правопорядка, занимаясь рассмотрением отписанных ему материалов. Материалы были разные, от пустяковых и бестолковых, до гипотетически важных. Бестолковость и пустяковость материалов не отменяли необходимости их рассмотрения и принятия в отношении них разумных решений. в соответствии с административным, либо уже с уголовным законом.

Исписанные от руки листы один за другим выходили из-под пера мастера дознания. Листы эти рождались автором в муках и были призваны обеспечить требуемую пухлость рассматриваемым материалам и придать весомость решениям, которые по ним будут приняты.

Они же, эти самые листы, были призваны сберечь и без того истоптанные ноги участкового. А также избежать излишней и очевидно ненужной траты сил, времени и драгоценного здоровья автора.

Во избежание болей в натруженных коленных суставах капитан предпочитал решать служебные проблемы в процессе умственной деятельности , а не бессистемными рейдами и наскоками на криминогенные объекты обслуживаемой территории.

Если Рудольф Иванович и решался иной раз выдвинуться в какую-либо точку географии выделенной ему под надзор, то только при наличии бесспорных данных, исходящих от дружественного населения, о происходящих в реальном времени действиях криминогенного характера.

Понятно, что под термином «данные» имеется в виду информация, которая в конечном итоге способна привести к раскрытию какого-либо преступления и задержания лиц его совершивших.

На рассмотрении у капитана иной раз за неделю скапливалось такое количество материалов, которое на двух ногах, даже передвигаясь двадцать четыре часа в сутки, «рассмотреть» было невозможно.

Слова «рассмотреть материал» в данном контексте имеют следующее смысловое значение - довести данный материал до его логического завершения и сбагрить его с себя по инстанции. То есть, либо в архив, в связи с отказом в возбуждении уголовного дела, либов следственный отдел для возбуждения такового.

Предоставлением служебного автотранспорта начальство районного отдела старого участкового отчего-то не сподобило. Да, собственно, оно, то есть руководство, никого не сподобило предоставлением служебного автотранспорта.

Вот и чирикал капитан на листочках как и где он, якобы, гарцевал пешим порядком по обслуживаемой территории, с кем якобы беседовал и от кого, якобы, не получил информации представляющей оперативный интерес.

Бумага она всё стерпит. А начальство кое просматривать результаты его трудов будет, первым делом обратит внимание на то, насколько солиден отработанный материал по толщине и весу приложенной к нему макулатуры. А оценив объем адского, кропотливого труда вложенного в данный материал, с легким сердцем подпишет постановление об отказе в возбуждении уголовного дела.

Начальники они разные бывают. Особенно, ежели оне с утра опохмелившись. А коли не опохмелившись, так и вовсе труба полная. Есть и такие, кому недостаточно могучим матерком на подчиненных психологически воздействовать. Они не прочь материалом этим постучать исполнителю по голове, если в достаточно сильном расстройстве чувств, либо преднамеренно, для пущего воспитательного эффекта молодого поколения.

Весомым же материалом начальника можно сразить наповал, дабы у него язык не повернулся попенять исполнителю за бездействие и недостаточное прилежание. Не то, чтобы по макушке пачкой бумаг стучать.

Впрочем, это походит только с молодыми, начинающими. Да и то, не со всякими. С капитаном такой фортель со стороны начальства не прокатит. Рудольф знает как себя вести в такой ситуации. Он может, если начальство вдруг за рамки приличий вывихнется, и в нос зарядить, плюнув на субординацию. Так, что никто из начальников обращаться с Рудольфом таким вульгарным образом не рискнёт.

Кропотливый труд капитана был прерван посещением опорного пункта Лешкой Пудовкиным. Лешка имел честь быть водителем автозака из специального медицинского вытрезвителя, расположенного в сотне метров от опорного пункта милиции.

Леха без реверансов ворвался в опорный пункт и, узрев на боевом посту за письменным столом Рудольфа Ивановича, изложил суть своего посещения:

«Слышь, Иваныч, мы в районе двадцати часов планируем с нашими трезвяковскими парнями рвануть за город в посадки, разжиться елочками и сосенками к Новому году. Наш начальник дал добро на машину, да велел оповестить вас, ежели, кто из участковых паче чаяния соблаговолит поучаствовать в мероприятии».

Лёха заочно обучался на третьем курсе юридического Факультета Воронежского государственного университета. Вследствие чего, нахватавшись на экзаменационных сессиях, верхушек от университетской профессуры изъяснялся довольно манерно:

«Ты уж упреди своих парней. При желании пусть горючим запасутся, дабы спрыснуть это действо. Какой пикник на сухую? Я в двадцать часов к опорному подскочу, заберу тебя с коллегами. Да, инструмент какой-никакой прихватите, дабы елки зубами не подгрызать за неимением оного. Ну, да не мне боевому старшему сержанту бравых, искушенных жизнью, капитанов жизни учить».

Гикнул, свистнул Лёха, и след его простыл, вроде и не забегал вовсе. Ближе к семнадцати часам в опорный пункт стали стекаться участковые, возвращаясь из походов по обслуживаемой территории. День как-то задался, не было никаких тебе дрязг, бульканий и всплесков, никаких чрезвычайных происшествий.

Преступления на удивление не совершались, преступники и хулиганы вели себя тихо, можно сказать даже непредсказуемо прилично, не выпячиваясь, на удивление, принародно. А коли не выпячивались, мирное население не обижали, то и претензий к ним со стороны участковых на конкретный текущий момент не было.

Рудольф Иванович упредил парней по поводу предстоящего предновогоднего елочного базара на дармовой основе в пригородных лесах. Народ быстро смекнул, что дела делами, а пикник на природе дело не только полезное, но еще и приятное. Опять же дежурный по опорному пункту в их отсутствие будет бдить за правопорядком на обслуживаемой зоне и пакостей от известных в плохом смысле личностей постарается не допустить.

Да и дежурный по районному отделу опергруппе дремать без дела не даст. Участковых и оперов из угрозыска там предостаточно, на случай непредвиденных ситуаций. Подскочат, если где забулькает непотребно.

Запасами к пикнику озаботились но без фанатизма, в разумных пределах.- по состоянию здоровья и в соответствии со служебным положением.

В подъехавшем в девятнадцать сорок пять к опорному автозаке были четверо парней из трезвяка, считая водителя. Подсели к ним трое участковых вкупе с Рудольфом Ивановичем. Так и покатили, тесно сбившись в кунге. Ёлки они мягкие, места для них оставалось предостаточно, несмотря на поступившие заказы на зеленых красавиц от оставшихся дежурить на опорном пункте стражей социалистического правопорядка.

От города откатили на десяток километров, углубившись в хвойный лесок. Ёлок понятно там никаких не присутствовало, пришлось довольствоваться сосенками в качестве новогоднего языческого символа.

Погода не баловала, с неба сыпался пушистый предновогодний снег. Да что там предновогодний. Считай уже новогодний. Сумерки уже давно перешли в полноценную ночную темень.

Вот тут капитан, глядя на эту темень лесную непроглядную, и спохватился, что фонаря-то он не прихватил, дабы разглядеть в луче света лесных красавиц загодя, прежде чем под топор их пускать.

До праздника оставалось всего пара суток, а лесной красавицы в квартире не было и в помине. Если строго подходить к вопросу, это был наглый и беспардонный непорядок.

И на этот беспардонный непорядок капитану уже неоднократно было указано членами его семейства. Синтетическая елочка, служившая десять лет кряду, в прошлый Новый год была беспардонно низвергнута на палубу котом. В процессе падения елочка получила критические повреждения несовместимые с возможностью её дальнейшего полноценного функционирования.

Рудольф Иванович неоднократно обращал разум в сторону необходимости исправления допущенного бестолковым котом косяка, но за делами все как-то было недосуг.

Напряженная борьба с организованной преступностью катастрофически пожирала абсолютно все время участкового. Причем пожирала, как служебное время, так и личное, предназначенное для исполнения обязанностей главы семейства и отработки супружеского долга.

И вот подвернулась халявная оказия махом осуществить действо, уже две недели назад обещанное членам дружного капитанского семейства. Притаранить бы уже, наконец, лесную красавицу домой, вставить в крестовину и украсить, как водится древними стеклянными игрушками, что хранятся в кладовочке с самого детства уже далеко не юного капитана.

Если подходить к вопросу по совести, становится понятно, что всё это, по большому счёту, глупые условности. Нет, Рудольф Иванович, конечно, не против Нового года, Рождества Христова, Дня солидарности трудящихся или очередной годовщины Великой октябрьской революции, не говоря уже о Пасхе. Абсолютно не против праздников, как поводов для народа выказать свою радость соразмерную количеству цифр празднуемой годовщины.

Радуйтесь ради Бога, вот только на кой хрен безжалостно рубить десятки миллионов елок и сосен, закутывать страну в тысячи квадратных километров кумача с надписями «Слава КПСС», к примеру на тамбовщине, или и вовсе «Жашасы быздын Леонид Ильич», на фоне заснеженных вершин Тянь Шаня в столице Киргизской ССР городе Фрунзе?

Пройдет много времени и Рудольф окончательно убедится, как правы были восточные мудрецы, обитающие на заснеженных вершинах Кавказа, произносившие на кабардино-черкесо-адыгейском: «Коммунизм — пыздыр максымардыш пыж». Что было истинной правдой и переводилось на чистый русский язык ровно как: «Коммунизм - светлое будущее человечества»...

Тем не менее, хозяйственный и экономный участковый всегда с ужасом сводил в голове итоговый баланс. Это сколько же сотен тысяч кубических километров кислорода в атмосферу планеты не извергнется? А сколько сотен тысяч тонн древесины сгниет без пользы? А миллионы семейных трусов, простыней, женских трусиков и лифчиков гиперсексуального красного цвета, которые на чресла своих обитателей недополучит планета Земля?

Всякая радость имеет свои границы, в конце концов. Хочешь елочку, иди в магазин и купи себе синтетическое деревце, одно и на всю жизнь себе и внукам и правнукам. Не для того деревце в природе годами растет, чтобы его пьяный мент, или не более трезвый гражданский, для глупой забавы употребили сроком на неделю, а потом выбросили за ненадобностью на мусорку.

Это сколько в мире деревьев погибает ради дешевого форса живую елочку в доме на неделю поставить. Половозрелые граждане оправдывают свою хищную натуру желанием порадовать ёлочкой детишек, усладить их курносые сопливые носики запахом свежей хвои.

А, на самом деле, детишкам по барабану, какая в доме ёлочка, из синтетики, или из леса, вследствие сопливости носиков. Лишь бы под ней подарки от Деда Мороза присутствовали объемные.

Нет бы папашам, оторвать свои ленивые задницы от дивана перед телевизором, собрать детишек с лыжами, бутербродами, да термос с чаем присовокупить. И закатиться в лес, на природу. Там этой хвои! Нюхай во благо без каких-либо ограничений. В лесу запахот живой хвои пуще и ядреней, чем дома от убиенной топором до смерти.

Капитан не жалует парней из трезвяка. Не всех, конечно, а тех, что без зазрения совести могут ободрать пьяненького работягу на всю наличность в день зарплаты.. Участковому с ними, безусловно, гусей не пасти, детей не крестить, но, тем не менее, дружбу с ними водить он избегает. Противно просто.

Сам Рудольф Иванович пьяненьких граждан принципиально не шмонает. Не гусарское это дело, не для благородных натур. А эти… Гниловатые парни, с дерьмовым запашком. Вечно в какое-нибудь говно вступают. Где-то даже жалость присутствует к их начальнику, который за их выкрутасы регулярно сверху по темечку увесистые плюхи получает.

Хотя, может и правильно, за дело получает. Не можешь ты сам подчиненныхв кулаке держать, не влезай на должность. А уж коли залез, получи за недосмотр по жопе совковой лопатой от вышестоящих ответственных товарищей. Впрочем, и начальник там не фонтан, Как бы,не сквозь пальцы на кондибоберы подчиненных своих смотрит за «долю малую».

Ох и хватает туточки радетелей за дисциплину, кои сами на неё же, на дисциплину то есть, кладут с прибором верблюжьего размера. Замполит, к примеру, подчиненный контингент политически воспитывает в духе Кодекса строителя коммунизма, а сам, пребывает уже с самого утра, освежившись коньячком.

Он даже к подружкам в гости ходит с бутылкой водки, селедкой и презервативом и ни слова о цветах, шоколадных конфетах, билетах в филармонию, на оперу, или балет. А подружки обижаются несказанно. Такая вот любовь левая, почти, что дармовая. Если и приходится нести помпе какие-то расходы, то только на собственные незатейливые удовольствия.

Есть у Рудольфа толковая осведомительница среди замполитовых сердечных подружек. А народ служебный, замполиту подчиненный, он жене слепой, не глухой и обонянием нормальным обладает. Отличает амбре ядреного перегара опосля вчерашнего банкета, который ещё как-то, с натяжкой можно простить, от утренней заправки свежачком.

Дело, конечно, не в замполите. Просто с возрастом капитан начал в себе замечать некую желчность. Некую болезненную чувствительность и хроническое неприятие к любым непорядкам в конкретно окружающей его среде.

Вернее сказать, не сам он стал замечать, а жена с какого-то времени стала больно втыкать ему в левый глаз свой указательный палец, фигурально выражаясь, указуя на эту самую желчность. Она бы и в правый глаз втыкала, если бы была левшой, но, увы, природа её этаким драгоценным даром не облагодетельствовала.

Ученые товарищи, доценты с кандидатами, утверждают, что природные, урожденные левши обладают некими способностями, несказанно превышающими нормальные человеческие. А жена Рудольфа, увы, таковыми не обладает.

Не досмотрел кавалер, по молодости, когда к женскому полу недостаточно пристально присматривался, да за будущей женой ухаживать взялся. Не до анализа наличия-отсутствия сверхспособностей было, как к вожделенному телу приблизили.

Однако, прошло какое то время и капитан жене поверил. А потом и убедился в этом, как говорится, собственноручно. Имелся за ним такой грешок язвительности, если честно оценивать ситуацию. Желчной язвительности.

Желчность сия не была врожденной. Скорее она явилась итогом обитанияв данной конкретной жизненной среде и явилась продуктом, обретенным под влиянием лицезрения проистекающих в этой жизни негативных процессов.

Попросту выражаясь, по причине детального лицезрения пакостей, проистекающих на глазах капитана. А пакостей этих, однако, количество было преизрядное...

Вот сегодня, к примеру, капитан наблюдал одну из таких пакостей. Мало того, что менты собрались браконьерить по ёлкам и соснам. Так и он сегодня вознамерился к ним присоединиться. Это не смотря на свою кажущуюся принципиальность, якобы, сравнимую крепостью, как он думал, с дамасской сталью.

Сам себе удивился. С чего это он вдруг решился на такую, не допускавшуюся им ранее вольность — пакостить супротив собственных принципов, без зазрения совести. Словно толкнул его кто-то в бок. Давай, дескать, езжай с парнями. Круши, ломай, пили, руби... Тьфу!

Как прибыли к месту проведения браконьерской акции, решили изначально исполнить задуманное, не растекаясь мыслями по древу. А уж, как дела спроворятся, тогда можно итог отметить легким пикником у костерка. Не грех по такому морозцу звон граненого хрусталя от скульптора Веры Мухиной сопроводить парой-тройкой незатейливых ментовских тостов.

Тосты то ментовские всё больше простенькие: чтобы пули не свистели, ножи не сверкали, да организмы блюстителей закона в целостности пребывали. Без не запланированных природой отверстий. Свистом пуль судьба Рудольфа Ивановича не сподобила, а вот ножей в его адрес за капитанскую карьеру сверкало не раз, и не два. Ну, грустить капитан по этому поводу не собирался. Пора уже и за елки браться, коли нацелились.

Однако, в этот раз у Рудольфа Ивановича что-то не задалось. Ёлку пришлось выбирать в темноте на ощупь, исключительно по наитию. Спилив эту, выбранную исключительно посредством ментального контакта сосенку, Иваныч потащил её к машине под свет фар автомобиля, дабы убедиться в её безупречности согласно декларируемых им эстетических норм.

А, просмотрев сосенку, в свете фар убедился, что чутье его в темноте подвело. Не такой она оказалась изощрённой красавицей, как хотелось участковому. Не симметричная какая-то, если не сказать и того пуще – корявая сверх всякой меры.

Рудольф затолкал отвергнутое деревце в кунг автомобиля, где в обычное время перевозились снопы упившихся в умат, алкоголе зависимых граждан, нуждающихся в процедуре медицинского вытрезвления. Авось кому из парней, менее притязательных в смысле новогодней эстетики и такая сосенка по душе придется.

Расстроенный изначальной неудачей Капитан снова двинул по пробитой им в сугробе тропе. Облюбованная им стайка сосен располагалась метрах в пятидесяти от машины. Машиной-то в глубь леса коллегиально решили не забираться, благоразумно опасаясь, что потом сил не хватит нести спецтранспорт на руках из лесных тигулей назад к дороге.

Повторная неудача слегка взвинтила Рудольфа, когда он в свете фар снова убедился, что добытый экземпляр явно не соответствует воображаемому идеалу. Пока он дважды преодолевал дистанцию по колено в снегу, пилил две сосенки и дважды волочил их к машине, его уже изрядно бросило в пот, несмотря на изрядный морозец.

Парни уже притащили себе по деревцу и даже присовокупили те, что значились в списке пожеланий от парней, оставшихся в опорном пункте. Началась лёгкая суета по поводу костерка. Боевой вытрезвительский водила Лёха даже сподобился сгондобить какие-то рогульки над костром и зацепил на них черный от сажи чайник.

Он явно намеревался скрасить браконьерские подвиги, помимо прочих мужских радостей, еще и чайной церемонией, согласно древней традиции японских самураев. Аппетит приходит во время еды. Если дела пойдут так и далее, то в обозримом будущем может дойти и до вызова гейш на лоно природы. Гурман, сапоги ему в рот! Яловые!

Капитан, сжав челюсти, потопал снова по своим следам в сторону сосняка, добывать идеальную новогоднюю красотку.

Не удовлетворили его ни третья, ни четвертая, ни даже пятая спиленные сосны. Парни уже начали протирать граненый хрусталь под «жидкий огонь», нанизывать на веточки говяжьи сардельки, куски краковской колбасы и свиной грудинки, нарезая в пластиковую плошку хлеб и головки репчатого лука.

Они даже посетовали на капитана, изумившись его упорству с которым тот, принеся очередную сосну, оглядывал её в свете фар и, забросив в кунг, снова уходил в темноту по изрядно натоптанной в снегу тропе.

Маленькой ёлочке

Холодно зимой

Из лесу ёлочку

Взяли мы домой...

После девятой неудачной сосны Иваныч таки тормознулся браконьерскую деятельность на минуточку, чтобы принять на грудь соточку граммов элексира, отогревая собственную заиндевевшую от браконьерского беспредела душу. Уж больно аппетитно пахло поджаренными на костре сардельками, колбасой и грудинкой. Похрустев вдогонку колбасе перышками репчатого лука, Рудольф снова отправился втемень леса.

Встанем под ёлочкой дружно в хоровод

Весело, весело встретим новый год...

Его словно кто-то коленом в задницу толкал в сторону этого лесочка. У старого ментовского кадра даже где-то в глубине души зародилось довольно изрядное чувство недовольства собой. Словно это не он собой руководил, а какое-то второе внутреннее я, некое туманное подсознание гнало его к соснам снова и снова.

В лесу родилась ёлочка

в лесу она росла,

Зимой и летом стройная

Зеленая была...

Вот же напасть. Вместо того чтобы сидеть у костра и пить, как все приличные люди водку, наслаждаясь сиюминутным незапланированным счастьем, он прется снова и снова бродить по сугробам среди не спиленных ещё сосен.

Кружево из инея на

твоих иголочках,

Самая красивая

будет наша ёлочка...

Хоровод обрывков из памятных с детства новогодних песенок о ёлочках, как в калейдоскопе барабанил в черепной коробке между ушами капитана. Какой по счету была сосенка, вполне удовлетворившая эстетические притязания Рудольфа, он уже не знал, поскольку совершенно сбился со счета.

Боевой сержант Лёха, протягивая Рудольфу Ивановичу, вторую соточку в граненом стакане, даже слегка попенял капитану. В кунге, дескать, столько сосен, что большой вопрос удастся ли там поместиться прибывшим в кунге пятерым участникам ёлочной экспедиции, дабы вернуться на исходные позиции.

Третья соточка прошла под девизом «За тех, кто в море, на посту и в дозоре» воплотив чаяния разношёрстной компании. А состояла компания из бывших моряков, погранцов, десантников и прочих пеших защитников Родины, перекованных жизненными обстоятельствами в защитников социалистической законности и правопорядка.

Не спеша, допив таки водку, личный состав браконьерской экспедиции всё-таки утрамбовался с грехом пополам по своим местам, согласно штатного расписания. Рудольф еще дожёвывал последнюю сардельку, когда спецтранспорт, дернувшись не особо вежливо, отправился в обратный путь к родным пенатам.

Домой Рудольф Иванович добрался без происшествий. Распаренный водкой и трудами неправедными капитан вспоминал, покачиваясь в кунге автозака, как он в пятилетнем возрасте умудрился на новогодней елке отхватить сразу пять подарков.

В гарнизонном Доме офицеров всем детишкам по предъявлении пригласительного билета выдавали один подарок от месткома, профкома, парткома и черт те ещё каких организационных структур, обретавшихся в округе истребительных и бомбардировочных полков морской авиации Тихоокеанского Флота.

Помимо этого в процессе празднования, между хороводами вокруг ёлки, Деда Мороза и Снегурочки, можно было, взобравшись на облепленный ватой и конфетти табурет, прочитать стихотворение или спеть песенку и получить в награду дополнительный подарок.

Ввиду массового наплыва малолетних талантов экзамен по декламированию стихов и пению песенок принимали в разных концах зала, присутствовавшие на празднике красномордые сверхсрочники из аэродромного обслуживания, замаскированные ватой и марлей под настоящих Снеговиков из свиты Деда Мороза и Снегурочки.

Рядом с каждым из Снеговиков морозной лейбгвардии стоял табурет в качестве трибуны для малолетних актеров и огромный мешок с подарками для храбрецов способных сразить искушенных сверхсрочников искусством декламирования и вокальным талантом.

Сразить снеговиков было несложно, поскольку полковым командованием им было приказано выдавать подарки детишкам уже только за желание взобраться на трибунный табурет, независимо от наличия, или отсутствия у каждого конкретного ребёнка грандиозных талантов.

Маленький Рольфик к Новогоднему банкету в Доме офицеров подготовился по наущению мамы. Выучил стишок про Новый год, про кусочек байки розовой, и еще какие-то новогодние страсти, коих сейчас уже за давностью лет было и не вспомнить.

Декламировал пятилетний Рольфик стихотворение так виртуозно, что все четверо красноносых сверхсрочника в роли снеговиков были сражены наповал и чудом не прослезились. Он обошел этих снеговиков по очереди и забацал каждому из них один и тот же выученный стишок с неведомым доселе в военном гарнизоне искусством артистизма.

Короче, полосатые души ветеранов морской авиации сначала свернулись от восторга, а затем развернулись наружу, щедро одаривая Рольфика аплодисментами переходящими в овации и кульками с конфетами, яблоками и мандаринами.

В итоге Рольфик притаранил, ожидающей его в вестибюле маме, еще четыре подарка, в дополнение к уже полученному по пригласительному билету. Четыре подарка, добытых своим собственным неподражаемым артистическим талантом...

В груди Рудольфа как-то пронзительно защемило.

Боже мой, как хочется порою снова окунуться туда, в детство. Залезть на табуретку, прочитать стишок про ёлочку, что родилась в лесу и получить от деда Мороза в подарок, разукрашенный бумажный пакет с мандаринами, Мишкой на севере и леденцовыми петушками и, может быть даже, с металлической банкой монпансье.

А утром первого января проснувшись, выпростать ручонки из-под одеяла, протянуть их к потолку и попросить:

"Боженька, миленький, кинь мне мандаринку!".

Поймать, упавший сверху, оранжевый, пахнущий Новым годом мячик и попросить снова. И так до тех пор, пока в фартуке, стоящей в изголовье кровати бабули, не кончится весь запас мандаринов. И услышать счастливый смех молодых и красивых мамы и папы. И потом снова прожить жизнь, но уже как-то иначе, с незначительными корректировками. Так хочется…

Капитана парни выгрузили первым вместе с ёлкой у его дома на улице Ильича. Сами же покатили далее по улице Димитрова, в сторону района ВАИ, где и обитали почти все пассажиры автозака.

Рудольф, выбравшись из автомобиля на тротуар, постоял минутку в обнимку с вожделенной сосенкой, раздумывая выкурить ли ему сигаретку под бутылочку «Жигулёвского», или уже двигать прямым ходом домой. Потом, решительно сунув руку в карман шинели, пришел к разумному решению не искать приключений на свою многострадальную мозолистую пятую точку. Вытащив из кармана пачку «Примы», капитан смял её безжалостно в кулаке и бросил в стоящую рядом урну для мусора. Хватит уже организм всяким дерьмом потчевать…

Утром Рудольф Иванович проснулся с гадостным привкусом во рту и не проходящим ощущением грандиозной вины. Вина эта была неизвестно перед кем. То ли перед порубленными им сосенками, то ли перед собственной совестью, которой он позволил дать слабину в отношении неприглядных действий собственной персоны.

Так уж вышло, что вчера совести не удалось урезонить негативные процессы и низменные наклонности, бурлившие где-то в самой глубине Рудольфовой души.

Выглянув на балкон, капитан убедился, что он таки довез красавицу до дома. А не потерял в какой-либо точке пешего маршрута от, десантировавшего его у дома автозака, до семейного гнезда. Сосенка стояла у балконных перил, толково опутанная веревкой, дабы не растопыривалась ветвями до срока.

Стояла и терпеливо ожидала. Ожидала, когда уже её освободят от верёвочных пут, вставят в крестовину и начнут процесс водружения огромной красной звезды в качестве шпиля на верхушке и прочих стеклянных игрушек, сохраненных поколениями Рудольфова семейства с начала пятидесятых годов до настоящего момента.

Рудольф Иванович не стал вникать в чаяния привезенной им сосенки. Ему пора было на работу. Сосенку вечером установит в крестовину сам, а елки обряжать игрушками в семействе есть кому. А и не царское это дело суетиться целому капитану милиции на табуретке вокруг пахучего новогоднего деревца.

До районного отдела капитан добрался на трамвае довольно резво, так что пришлось ожидать в Ленинской комнате, пока на планёрку соберется весь личный состав. Буквально в последнюю минуточку перед планеркой в Ленинскую комнату пробрались крадучись, двое участковых, из числа соучастников по вчерашней браконьерской рубке ёлок.

Оба мимикрировали подобно хамелеонам, втекая в помещение в темных солнечных очках, а ля Сильвестр Сталоне. Видимо жаркое декабрьское солнце слепило им глаза.

И все это, крадущейся походкой Чингачгука, вырывшего топор войны и вступившего на тропу мести. В дополнение к очкам, свои, довольно изрядно покоцанные мордашки, парни безуспешно пытались прикрыть папками для бумаг.

Рудольф Иванович в недоумении провожал их взглядом, пока они не присоседились рядышком с ним. Недоумение в мозгу капитана явно присутствовало, всё более и более закипая, словно перегретый пар в котле паровоза.

Выпили вчера, вроде, недостаточно сильно, чтобы одуреть и куролесить без меры. Можно сказать по граммульке, чисто символически. Да и расстались с улыбками и в здравой памяти, когда выгружали Рудольфа с ёлкой из специального отрезвительного транспорта по месту жительства.

Что они там? Добавили на посошок перед расставанием, да морды себе покорябали в бою за неправедно приобретенные ёлки?

Интересно, какие такие обстоятельства непреодолимой силы вызвали этакие непотребные последствия? Извержение вулкана, цунами, торнадо? Что за инфекция такая, поражающая асфальтовой болезнью? Поди, же ты! Отметины на рожах такие, словно под ковровую бомбардировку попали в джунглях Вьетнама.

По окончании планерки Рудольф Иванович выведал у свидетелей подробности вчерашнего происшествия. То ли гололед подвел, то ли водила Лёха не выдержал мораторий на употребление водителями специального автотранспорта веществ, описываемых химической формулой C2H5OH.

Потерпевшие лейтенанты поведали дословно следующее:

«Видимо, водила таки глотнул втихаря из фляжки. Как бы там ни было, но автозак на Димитровском кольце, недалече от Областного ГАИ дважды перевернулся и так и остался отдыхать на боку на центральной клумбе кольца.

Студент юрфака Леха Пудовкин трех зубов лишился, ударившись челюстью о руль. У напарника на пассажирском сидении зубы в порядке, но нос всмятку. У обоих сотрясение головного мозга средней тяжести. Ну а мы, твоими молитвами, в кунге, только чудом уцелели на нарубленных тобою сосенках. Бланши на мордах, грудные клетки фиолетовые, но целые. Рёбра слава Господу не переломали.

Если бы не ты, со своими сосенками, тут бы нам и пришел полный полярный песец. Вот такая, Рудольф Иванович произошла с нами развесёлая история. Начальство пока разбирается в причинах. Велено не свистеть лишнего по поводу произошедшего ЧеПэ.

Ну, разберутся и влупят, без сомнения, по самое не балуй. А может и затихарят, чтобы самим сверху не влупили. Про твое участие в экспедиции мы никому. Не вломили тебя начальнику. Тем более, что мы все тебе, за те сосенки, по любому, железнодорожную цистерну коньяка задолжали…».

***

Двигаясь к остановке трамвая, дабы добраться до своего опорного пункта милиции, Рудольф Иванович щурился от летящих в лицо снежинок. Щурился и размышлял сам с собой, в меру способности своего ментовского разума, без изысков и философских вывертов:

«Стоили те убитые деревца, тех не переломанных ментовских костей? Да кто же его знает? Наверное, стоили. Не зря же я в ажиотаже необъяснимом целый ворох зеленой массы нарубил.

Не иначе чей-то ангел-хранитель во исполнение своих охранительных функций тебя, Рудольф, припахал на рубку тех ёлок-палок. Если не сам Господь. Знать есть у него какие-то грандиозные планы на парней, присутствовавших в кунге вытрезвительского специального транспорта.

Сдается мне, что кто-то из них в полковники, или в генералы выбьется. А может вся эта суета произошла вовсе не ради заурядных ментов, а ради детей их, а то и внуков-правнуков. Вполне возможно, потомки в будущем каким-либо кривым зигзагом сподобятся попасть в Генеральные секретари ЦК, а то и в Первые президенты.

Или просто спасут Мир от какой-нибудь ужасающей хрени. Для чего-то остались же их ментовские организмы в целости и сохранности и без раздробленных костей. Ничто, однако, не происходит в этой жизни без причины в прошлом и без цели в будущем».

Рудольф вздохнул тяжко. Хотелось курить. Он еще вчера выкинул початую пачку «Примы», решив, что пора завязывать с наркозависимостью этой табачной. Забывшись, капитан уже было шагнул в сторону киоска за сигаретами, но вспомнив свой вчерашний помпезный волевой жест, развернулся от киоска и пошел к остановке трамвая.

Совесть где-то внутри взбрыкнула с возмущением, словно горячая лошадка ахалтекинских кровей: бросил, значит, бросил, решил, значит, решил. Всё! Хорош глупостями заниматься - ёлки с соснами рубить, водку без повода пьянствовать, да небо табачищем коптить.

Эхма! Снова вздохнул капитан и злорадно воткнул самому себе шпильку в самое мозолистое место: «Вот так, Рольфик! Похмел отменяется. Даешь, все силы на алтарь борьбы с организованной преступностью и прочей криминальной шелупонью!».

Уже войдя в трамвай и усевшись сразу за кабиной пилота трамвая, капитан улыбнулся вдруг пришедшей ему на ум мысли:

«И вот, что теперь делать с той железнодорожной цистерной коньяка, которую парни задолжали мне за целостность своих рёбер и черепов?».

Спасибо за чтение

Вернуться к книге