Мемуарки

У меня все ходы записаны

Не нравится мне от кого-то зависеть. Особенно в доступе к информации. Поэтому в три года пришлось научиться читать. Запертых книжных шкафов у нас, слава Богу, не было – открытые стеллажи, бери, что хочешь. Но свет на ночь выключали. В шесть я обзавелась пододеяльным фонариком. В восемь завела перечень книг, которые стоило бы, наверное, прочесть. Записывала все имена и названия, что мелькнули в разговорах или на страницах и чем-то отозвались внутри, под рёбрами: то, что Анчаров называл "тихим взрывом". С этим растущим списком и бродила по библиотекам и книжным магазинам. Как правило, безрезультатно.

А в 1986 году пришла я работать в небольшой, но грамотно организованный НИИ, в котором были целых две библиотеки – научная и художественная, открытая дважды в неделю по полчаса, в обеденный перерыв. Прискакала я туда, заполнила формуляр, открыла свой заветный блокнот, пробежалась по шкафам и говорю Евгении Владимировне:

– Я беру пока всего Анчарова, "Сто лет одиночества", "Жизнь и творчество композитора Фолтына", и ещё мне нужна "Иностранка" за семьдесят восьмой год, только я не знаю, какие точно номера, можно мне все посмотреть?

– А что Вас конкретно интересует?

– "Имя розы" Умберто Эко.

– Вы уверены?..

– Конечно, вот у меня записано, ещё тогда: Умберто Эко, "Имя розы", "ИЛ", 1978.

– Что-то я не припомню никакого эка... – с сомнением проворчала библиотекарь, но сходила в кладовку и притащила мне стопку старых.

Эка... "Имени розы" в них не оказалось. Что за оказия, как я ухитрилась год перепутать?

Я ж не унялась, пока не перешмонала все выпуски "Иностранной литературы", потратив четыре обеденных перерыва. Вотще.

Однажды два года спустя, когда я зашла в библиотеку, Евгения Владимировна строго поманила меня, извлекла из ящика стола припрятанный свежий номер "ИЛ", открыла на заложенной странице и предъявила улику:

– Так когда, говорите, Вы внесли это в свой блокнот?

Журнал радостно извещал о начале публикации свеженького, с пылу, с жару, перевода "Имени розы".

– Ну вот же... – обороняюсь своей цидулкой. – У меня всё записано...

"Систематика и филогения растений", 1975. "Аргонавты средневековья", 1976. Эко, "Имя розы", "ИЛ", 1978. Лук, "Психология творчества", 1978. Рабинович, "Алхимия как феномен средневековой культуры", 1979...

– Да откуда же Вы могли это взять, когда Эко в семьдесят восьмом только начал роман, а завершил – в восьмидесятом, вот же написано чёрным по белому?!

На этот вопрос я до сих пор не могу ответить. Откуда я взяла? Откуда в 1978 году знала, что Эко начал писать одну из самых нужных для меня книг?..

Эльфийская меткость в измерениях

Фэнтезийный трюизм: эльфийские лучники никогда не промахиваются. Почему? Самая убедительная версия – эльф управляет стрелой на всём протяжении её полёта. То есть, ушастику и целиться не надо, и никакой он не гениально меткий стрелок, а просто грамотный оператор. Вроде авиамоделиста: тот ведь тоже не целится своим самолётиком, а умело ведёт его, куда хочет.

У людей такие кунштюки со стрельбой не проходят. Даже если палить из намертво закреплённого ружья, пули – опять же, общеизвестно – не попадут в одну точку. Гауссово нормальное распределение, ничего не поделаешь.

С измерениями та же зараза: сколь тщательно ни проводишь какой-нибудь химический анализ, в параллельных пробах получаются разные результаты (может, какой-то из них и "в яблочко", но какой?..). И с культивированием микроорганизмов. Да, да, самые распространённые примеры, они и в Википедии есть:

Нормальное распределение часто встречается в природе. Например, следующие случайные величины хорошо моделируются нормальным распределением: отклонение при стрельбе погрешности измерений некоторые характеристики живых организмов в популяции.

И, однако, дважды в жизни мне случалось эльфически попасть... Нет, из ружья я стреляю неплохо, но ничего выдающегося, из арбалета – на "троечку", а лук даже натянуть правильно не могу. Так я и не лучник. Я биохимик.

Университет. Практикум по аналитической химии. Препод раздал нам пронумерованные колбочки. В каждой плещется раствор некоторого количества фенола. Надо долить туда того-сего, бухнуть избыток йода, выдержать 5 минут, подкислить, оттитровать тиосульфатом до светло-жёлтой окраски, добавить суспензию крахмала и дотитровывать по капле, тщательно взбалтывая, пока раствор не перестанет синеть. Терпеть не могу йодометрию... Затем вычислить, сколько мне отвесили фенола. И чтобы разница между истинной и вычисленной массой не превышала десяти процентов. Нормальным студентам простили бы и пятьдесят, но нам, заочникам, спуску не дадут: мы – люди работающие, должны уметь управляться с пипетками-бюретками.

Управились. Преподаватель отпер свой кабинет, торжественно принёс гроссбух и принялся записывать наши цифры. Мои совпали с искомыми. Все. До последнего, четвёртого, десятичного знака.

– Списала, – багрово сверкнув глазами, приговорил препод. – Переделать.

Начался скандал. А с чего, собственно? При нормальном распределении можно попасть и в центр мишени – вполне вероятное случайное событие. И я же не идиотка. Если бы каким-то чудом через две стены и обложку подглядела ответ, то изменила бы его на 5-7 процентов. Всё это я изложила преподу. Сокурсницы дружно вопили, что я не выходила из лаборатории, а журнал был заперт в каптёрке. Вотще. Народ выпорхнул на волю, я осталась переделывать анализ. Воистину, surtout pas de zèle, главное – не усердствуй.

И вот теперь думаю: а может, это реальность пыталась избавить меня от перфекционизма?

Десять лет спустя я работала в НИИ, занимающемся спиртовым и смежными производствами. Основная тематика нашего сектора – технологии культивирования кормовых дрожжей. Но мы вели и другие темы. Однажды пришёл к нам физик, сотрудничающий с каким-то хлебопекарным институтом в Казахстане. Он разработал метод активирования воды, от которого она приобретала свойства, аналогичные свойствам заряжённой воды Алана Чумака (это сам физик объяснял). Разливал воду из-под крана по пробиркам в штативе, что-то с ней делал (не подглядывать, ноу-хау, это вам не что-либо как!). Причём, по его утверждению, если активировать воду только в одной ёмкости, то дальше она сама активируется в каждой седьмой, расстояние между пробирками не имеет значения (это уже я полезла с наивными вопросами). И хотел он от нас, чтобы мы вырастили на этой воде сахаромицеты – спиртовые, они же хлебопекарные, дрожжи – и доказали, как она замечательно на них своё действие оказывает и кругом себя оправдывает: дрожжи растут, как на дрожжах, дают фантастический приплод, чуть ли не двойную массу биомассы, и приобретают небывалые свойства. Ладно, чего там, метода отработана. Первый этап: рассеваем сахаромицеты, подращиваем в колбах на качалке, загружаем в два ферментёра, один – опыт, другой – контроль на обычной воде, все прочие параметры одинаковые, сутки растим культуру, отбираем из каждого ферментёра по литру, фильтруем, высушиваем сахаромицеты до постоянной массы и взвешиваем. Результат действительно фантастический. Масса опыта и контроля совпала до последнего, четвёртого, знака. До того я, честно говоря, думала, что такого вообще не может быть, потому что не может быть никогда.

Физик, подумавши, нашёл причину: аэрация. Воздуха, мол, в ферментёре много, так и булькает, он и деактивирует. Ладно. Не будем болтать дрожжи в ферментёре с постоянной продувкой, вырастим их в колбах, благо на качалку (дышать-то им надо, вот их и трясут) можно поставить сразу 12 колб: 6 опытных, 6 контрольных. Результат уже не столь впечатляющий, массы двенадцати проб дали разброс в доли процента. То есть, достоверной разницы по-прежнему никакой. Физик побежал звонить в Казахстан, и вскоре к нам прибыла его руководительница. Очаровательная дама, горячая энтузиастка. Она вдохновенно рассказала нам об убедительных экспериментах и грандиозных перспективах, вручила брошюрку о благотворном действии активированной воды на дрожжи, тесто, готовый хлеб и организм едока и отправилась отдохнуть с дороги. Физик занялся очередной партией пробирок, а моя начальница открыла брошюрку. И через минуту протянула её мне, молча хватая воздух ртом и тыча пальцем в страницу.

Под пальцем было написано, что после обработки активированной водой дрожжи обретают способность к азотфиксации. Если бы они обретали способность к членораздельной речи, это выглядело бы правдоподобнее.

Начальница моя была женщина серьёзная, положительная. Я же заржала за двоих, потребовала немедленной Нобелевской, места во всех академиях наук и золотых прижизненных памятников для казашки и физика, вспомнила, как Мигдал пришёл лечиться к Джуне Давиташвили... Она усадила его на стул, стала ходить вокруг и помавать ладонями. Он, естественно, спросил: "Что это Вы делаете?" – "Концентрирую поток нейтрино", – солидно ответила Джуна. Академика, беднягу, перекорячило, он встал и ушёл.

Про нейтрино физик понял. Больше мы его не видели. Всё-таки от перфекционизма есть какая-то польза.

Где вы, Таисия Осиповна?

Нравится мне идея мультиверсума. Не то, чтобы я разбиралась в эвереттовой теории соотнесённых состояний или дойчевой теории квантовых вычислений, ни Боже мой. Просто – красиво. Эти растущие из точки "здесь и сейчас" два древа пространств и времён, с ветвями и склейками, – миры прошлого и миры будущего, – идеально соответствуют моим вкусам: структурированность, разнообразие, многовходность и многовыходность.

И ещё хороша гипотеза многомирия тем, что объясняет эти самые склейки миров.

Нет, я не о знаменитых "неуместных артефактах". Железные гвозди, серебряные вазочки и золотые цепочки внутри докембрийских пород, камни Ики и фигурки Акамбаро, диск Сабу и Фестский диск, карта Пири-реиса и адажио Альбинони – конечно, прелюбопытные вещи. Но о них я не могу ни сама судить – некомпетентна, ни положиться на суждение специалистов – они дерут друг другу бороды в спорах, подделки это или следы инопланетян. Ну их. Я, как всегда, о быте – тутошнем, знакомом, личном и привычном.

Телефон – парень с юмором и любит поиграть. То в час ночи велит выйти к Миропольской (я даже не знаю, где эта улица) и выкупить его у таксиста. То в шесть утра вызывает слесаря-водопроводчика. То напоминает мне об обещанном романтическом ужине и заказывает бифштекс с кровью и оральный секс. То полдня голосом страдающей старушки-матери требует Олега, не слыша никаких "вы ошиблись номером", грозится приехать (куда, интересно?) и набить мне, шлюхе, морду, и волосья мне, гадине, повыдергать, и стихает лишь после моего ласкового: "Приезжайте, у мужа уже кулаки чешутся, ждём вас с нетерпением". То врывается в мой разговор: "Галя! – Га? – Це ты? – Та не. – А хто это? – Та хамы какие-то поналазили! – Положьте трубку, ... ...!!!" Я понимаю, всякое бывает. И пальцы ошибаются дыркой или кнопкой, и память подводит (нынешний мой номер кончается на 10, номер ЖЭКа – на 01), и мне случалось называть вымогающему телефончик надоеде, лишь бы отвязался, случайные семь цифр, и провода могут перехлестнуться.

Но вот однажды позвонил интеллигентный баритон и попросил Таисию Осиповну. Раз, и другой, и третий. И переспросил: это 475-57-51? Да, говорю, и это мой номер, а не Таисии Осиповны. Позвольте, девушка, вы когда этот номер получили – вчера? Какие восемь лет, что за шутки! Это домашний телефон Таисии Осиповны, я сам по нему пятнадцать лет звоню! Да, разумеется, в Киеве, где же ещё! Я её начальник, девушка, и нужна она мне по делу! Может, вы с нею на блокираторе?

Нет, не на блокираторе, да и сдваивает он разные номера. Разные. Товарищ, сказала я чужому начальнику, в таком случае, мы с вами в параллельных мирах, провода случайно перепутались, рано или поздно они разъединятся, и вы попадёте к Таисии Осиповне. – Э-э... Девушка, вы чо?.. – Давайте так. Я жду десять гудков, не пробьётесь – буду снимать и класть трубку, пока вы не дозвонитесь. У вас есть другие идеи?

Других идей у него не было, и в конце концов он дозвонился. С тех пор так и повелось. Таисия Осиповна работала на водоканале недельными сменами. В те недели, когда она была дома, начальник или его секретарь, женщина с милым грудным голосом, трезвонили ей почти ежедневно, мы здоровались, как старые знакомые, я клала трубку, и затем пять-шесть раз: "Да, опять я". Метод работал. Длилась эта хохма с полгода, затем прекратилась на несколько лет. И я даже обрадовалась, – соседний мир на месте, и Таисия Осиповна жива, дай ей Бог здоровья, – когда уже в девяностых какая-то девица попросила её к телефону. В первый раз на мои объяснения слегка ошалела, но старательно провела процедуру – и так пробивалась к Таисии Осиповне ещё раза три. С тех пор о Таисии Осиповне ни слуху, ни духу.

Разумеется, в проволоке, облепленной изолятором, нет ничего инобытийного, и телефонные провода, соединяющие вселенные, так же далеки от реальности, как сидящий в трубке человечек. Да и не в проводах дело. Я вспомнила эту дурацкую историю, потому что на днях запел у меня мобильный – и девичий голос удивился: "Ой, кто это?" – и тоже встревоженно выяснял, давно ли у меня SIM-карта с номером её отца, и тоже пробился к папе отработанным на Таисии Осиповне методом. После этого, кстати, мобильный мой издох.

Что самое странное, никто из собеседников – то ли по лености ума, то ли от недостатка времени, то ли из деликатности – не попытался проверить мою дикую версию, сопоставив реалии. Как я ни напрашивалась. Увы, только в книжках народ активно любопытен. Да, в книжках – конечно, я читала подобные телефонные истории. И американскую, о парне, что познакомился с девушкой, в чьей реальности Япония победила США во Второй мировой войне. И нашу, булычёвскую, где герой в 1972 году говорит с девочкой, живущей в 1942. Оба рассказа изданы, само собой, в сборниках фантастики. А где ещё их можно было опубликовать?

Дорожный прикол

Поехали мы однажды в лес по грибы. Мама, я, брат и моя подруга. Далеко, куда обычно ездили машиной. А тогда добирались автобусом, потом в кузове попутного грузовика, потом пешком. И надо же было так повезти – набрали полные корзины, причём одна из них – с детскую ванночку. Натешась, выбрались мы на дорогу и поползли по пустынному шоссе, нагруженные, как ослики, морально готовясь топать ножками 8 км. И вдруг – о радость – нас нагоняет колонна армейских машин, крытые брезентом широкорылые грузовики и парочка джипов. Ехать они могут только в военную часть, она там одна, и только мимо нужной нам остановки автобуса. Автобус и возле части останавливается, но нам достаточно, чтобы нас подбросили до кольца, дальше не надо – мы же понимаем, что они не имеют права брать пассажиров. А до конечной остановки дорога идёт в такой глуши, что нарушение устава просто некому заметить. И мы это знаем, и они это знают, и знают, что мы знаем.

Поэтому мы им весело помахали, уверенные, что они остановятся, как нормальные водилы (в принципе, когда чешешь с корзиной в направлении города, даже голосовать не обязательно – попутные машины сами тормозят и предлагают подвезти). А эти и головы кочан не повернули. Ах ты, думаю, ... в... на... из-под... через... сахар тебе в бензобак.

И тут машина, едущая мимо меня, четвёртая по счёту, со страшным треском глохнет. И колонна останавливается.

Джип оказался главным, из него выскочил очень юный и очень ответственный старлейчик, весь из себя при исполнении. Мы всё-таки попробовали его уговорить – ладно, не надо брать всех четверых, возьмите хотя бы девочку с самой тяжёлой корзиной! (Ирина – беленькое кудрявое создание ста пятидесяти двух сантиметров росту, она и сейчас, прожив больше полувека, выглядит девочкой). Вотще. Командир только пыжился и супил бровь. Наконец, Ирина, хихикая, сказала ему:

– А с нами ведьма, между прочим. Думаете, вы случайно поломались?

– Теперь так и будете ломаться! – подхватили мать и брат. – Ведьму не перегоните, у остановки будем в одно время!

Солдатики охотно заржали. Мы гордо двинулись дальше, оставив их чиниться.

Минут через пять-семь колонна нас догнала. На этот раз заглохла третья фура. Теперь дружно заржали мы, не замедлив шага. В третий раз возле нас встал второй грузовик. Мы сделали вид, что всё идёт, как положено, ничего другого и быть не может, без вариантов. Но мне это уже не понравилось – настолько, что я пискнула миру:

– Это не я!

Нет, я знаю, в каком состоянии автомобильный парк в нашей армии, ничего необычного в бесконечных поломках нет, но почему они ломались точнёхонько рядом с нами?

При четвёртой поломке командир подбежал к нам, красный, злой, и заорал:

– Давайте вашу девочку с корзиной!

Ирина села в один из грузовиков. По её словам, до остановки доехали без происшествий, и дальше колонна помчалась с ветерком.

Само собой, это не я. Однако. Единичное событие вполне может быть случайностью. Второе слегка настораживает. Третье указывает на тенденцию. Четвёртое говорит о закономерности. Ну, и куда эта закономерность делась, когда Ирина села в машину?

Всё чудесатее и чудесатее

Каждую новогоднюю ночь мне со всех сторон безапелляционно приказывают верить в чудо. И в любовь. И вообще во всё хорошее, ага. С придыханием, заламыванием рук и возведением очей горе, потому что верить – это высокодуховно. А знать, не знать, предполагать, строить гипотезы и проверять их наблюдениями и экспериментами, имеющими целью опровергнуть (а не подтвердить – это методологически неграмотно) версию, – фи.

Собственно, верить – значит принимать как безусловную истину то, существование чего не доказано. Невозможно же верить в существующее. В мать, например. Вот она, моя мать, квинтэссенция всего лучшего, её можно потрогать, поцеловать, накормить, полечить, сутками напролёт с нею разговаривать. Чего в неё верить-то? Знание исключает веру. А чудес, любви и всего хорошего, стало быть, никто не встречал? Может, они есть, а может, и нет. Сомнительно. Но вы верьте, не сомневайтесь. И не задумывайтесь, что если вас настойчиво уговаривают верить – значит, кому-то ваша вера выгодна.

Я не понимаю, почему это изощрённое двоемыслие свидетельствует о духовности, поэтичности, романтичности и возвышенности.

И я не понимаю, откуда взялось убеждение, будто чудо – непременно хорошо. Я вовлечена в чудеса, то и дело соприкасаюсь с ними непосредственно, и знаю: чудо – отнюдь не обязательно благо. Штука очень редкая, ненадёжная, непредсказуемая и обоюдоострая. Иногда приятная, а иногда – опасная. Смертельно опасная. Ничего гарантированно весёлого, радостного и счастливого в этой непостижимой мощи, в этой Неизвестности, способной на всё, нет. Хотя, конечно, она может отколоть и что-нибудь прекрасное. Равно как и что-нибудь жестокое.

Чудо – не нарушение физики, а взлёт вероятности. И, что характерно, чудеса не рассеяны в пространстве и времени равномерно. Они клубятся вокруг определённых людей – мастеров повышать шансы грозных или благих невероятных случайностей. Вот это, наверное, и есть единственно истинная в Текущей Реальности магия: дар изменять вероятность случайных событий и / или управлять их исходами.

Случайность – забавная, зыбкая, загадочная бяка-закаляка. В сущности, случайности есть мера нашего незнания. Или, может быть, в некоторых случаях, мера чьего-то воздействия. Мне кажется, истинный маг, подобно шпиону, чем квалифицированнее, тем незаметнее. О хорошем шпионе невозможно снять приключенческий фильм: грамотный шпион не прокалывается, ему не приходится остроумно отбрехиваться на допросах, удирать от преследователей по горным серпантинам или отстреливаться, мужественно жуя и глотая секретные документы. О хорошем колдуне невозможно написать приключенческий фэнтези-роман: маг не кидается зрелищными файерболами, не бормочет замогильным голосом заклинания и даже не помавает красиво руками. Просто сплетает события, направляя их к человеческой пользе (или во вред, к сожалению) и своему удовольствию. Причём он может делать это незаметно не только для окружающих, но и для самого себя, не осознавая, что именно делает, и как он это делает, и даже не подозревать, что вообще делает что-то необычное. Во всяком случае, в жизни я наблюдала именно это.

Мне выпало редчайшее счастье близко, предельно близко знать сильного мага удачи – с его рождения и вот уже сорок восемь лет. От него исходит благое тепло. Рядом с ним решаются конфликты. Неоднократно проверено: если три года не можешь найти в продаже нужную вещь, пойди с ним на рынок – и купишь то самое у первого же прилавка. Его самолёт ведёт себя, как верный соратник, стюардессам и пассажирам спокойно и надёжно, а коллеги-пилоты стремительно растут как профессионалы – и не только потому, что он отличный учитель; они освобождаются от внутренних зажимов и начинают яснее мыслить. Я легко перенесла последнюю операцию (в отличие от предыдущих, куда менее травматичных) и выздоровела после неё быстро, без всяких осложнений, потому что мой милый маг проводил меня до операционной, простоял под дверью, докатил меня до реанимации, а потом встретил из неё.

И вот что самое любопытное: этот творец чудес в них не верит.

Когда ему было два года (а мне восемь), мать нашего отца прислала будущему магу Деда Мороза с подарком (была тогда такая бытовая услуга). Заявился дедок к нам вечером, в начале девятого, смертельно уставший, замёрзший и голодный. Было ему лет двадцать. С порога, поздоровавшись, он честно начал официальную речь, как добирался откуда-то с полюса к мальчику Сашеньке, который хорошо себя вёл (ага, щаз...) и заслужил машинку и конфеты. Мальчик Сашенька бесстрашно и доверчиво пошёл к нему на руки, мигом оторвал бороду и, потрясая ею, с чистой радостью исследователя, успешно проверившего гипотезу, вскричал: "Ватяная!"

"Умный мальчик", – выдохнул офонаревший студент. Мама и бабуля подхватили его под белы руки, повели на кухню, дали миску борща, макарон с котлетами и чаю с вареньем. Мы замечательно поговорили за жизнь. Альку парень упорно держал на коленях и, распознав в брате прирождённого технаря, рассказал ему, что изучают в политехническом институте. Причём брат задавал вполне осмысленные вопросы. Дивный был вечер, сказочный. Первое чудо, совершённое моим братом.

Магию – здесь и далее – я определяю просто как способ непосредственно воздействовать при помощи информационных объектов на объекты вещественные. В принципе люди пытались заниматься этим испокон веков (кинул копье в рисунок на стене пещеры – завалил кабана; ткнул булавкой в восковую куколку врага – заполучи, гад, почечный колик), однако никаких социально значимых последствий все это, очевидным образом, не имело – иначе мы бы просто создали иной тип цивилизации. Ситуация изменилась именно в наши дни: благодаря возросшей (на порядки) информационной связности современного мира единичные магические акты стали создавать глобальный резонанс. Судя по всему, мы незаметно для себя вступили в магическую фазу развития цивилизации. К. Еськов. Наш ответ Фукуяме.

Ещё о новогодних чудесах

Действенность магии – технологии воздействия информационных объектов на объекты материальные – в материальном мире не доказана (и, может быть, принципиально недоказуема). Но человек существует в двух мирах. В меньшей степени, как организм – в объективном мире текущей реальности. В большей и значимой мере, как дух-разум – в семиотической картине мира, в субъективной реальности сознания и культуры. А в семиотическом мире магия вполне эффективно работает. Собственно, она работает даже на животных, коим присуща высшая нервная деятельность: любой предмет или процесс может стать для них сигналом – то есть знаком другого предмета или процесса – и вызвать вполне объективные изменения в организме. В науке это называется условным рефлексом. Как объясняла старая опытная горилла новенькой: "Условный рефлекс – это когда загорается лампочка, я дёргаю за рычаг, и все эти квази-гориллы в белых халатах бегут ко мне с яблоками и бананами". А уж словом человек может сотворить с другим человеком что угодно. Наслать или исцелить болезнь. Сломать или слепить жизнь. Убить. Возродить.

Тысяча девятьсот семьдесят второй год. Тридцать первое декабря. Десять часов вечера. Мы – я и родители – добрались автобусом и метро до завода "Большевик" и торчим на конечной автобусной остановке. Добрая наша приятельница, мамина коллега, пригласила нас встретить Новый Год и заодно отметить новоселье – в новой квартире, в новом доме, в новом районе, где нет пока ничего, кроме жилых новостроек, бетонных штабелей и подъёмных кранов. И ходит туда, к чёрту на кулички, на Троещину, один-единственный маршрут. Вот этот.

Вокруг толпа. Все, как и мы, с тяжёлыми объёмистыми кошёлками: обычное дело, в только что заселённых домах нет ни газа, ни электричества, в гости едут с угощением для себя и хозяев. Автобуса нет. Народ прибывает. Проходит четверть часа. Автобуса нет. Народ прибывает. Полчаса. Автобуса нет. Народ прибывает. Без четверти одиннадцать, наконец, появился автобус. Водитель высадил пассажиров, в ужасе перед чёрным людским цунами захлопнул двери и сбежал. Наверное, в кафешку над станцией метро, чайком согреться. Но киевлян так просто не остановишь. Они успели отжать одну створку из четырёх в задней двери, и десятка два самых безбашенных просочились в эту щель. А чего, рано или поздно всё равно того... тронемся. А если и не поедем, так хоть посидим. После чего створку, само собой, отпустили, и мы оказались запертыми в тёмном промёрзшем ЛАЗ-695, раскачиваемом ропщущей толпой.

Вскоре компания смельчаков тоже начала роптать. И вот, когда пошёл тикать последний час года, когда казалось, что у ситуации лишь два исхода, – либо автобус будет смят гневом народным снаружи, либо взорвётся от народного гнева внутри, – мой отец своим богатым и звучным оперным баритоном сказал:

– Ну, что, достаём, у кого что есть.

После минутного ошеломлённого молчания народ дружно врубился.

– Точно! У нас же всё с собой!

– И чего куда-то ехать?

– Ага, Новый Год – он и в автобусе Новый Год!

– Танцевать будем в проходе!

– А музыка?

– А есть музыка! – обрадовал гордый владелец "Спидолы" и включил транзистор.

– А я могу быть ёлкой, – это мой голос, не столь сильный, как у отца, но слышный не хуже.

– Ёлочка-ёлочка, вот тебе "дождик"!

– С наступающим!

– Э, сперва проводить надо!

– Заодно и согреемся!

– А у меня свой, сам гнал, чистый, как слеза. А то было – купил мужик бутылку, в двенадцать часов открывает, а из неё...

То ли на хохот, то ли на обещание "Увезу тебя я в тундру" вернулся водитель, послушал, удивился, от удивления открыл двери – и удивлённая толпа весело заполнила салон сверхплотной упаковкой. Сидящие приняли на колени чужих детей и чужие кошёлки. Дышали и смеялись по очереди: эти выдохнули – те вдохнули. Кто-то выходил, кто-то входил – и вошедшие, удивившись, с энтузиазмом вливались в стихию праздника.

Мы успели. Хозяева, с пятью наполненными бокалами, ждали в прихожей; под бой курантов нам сунули шампанское, мы встретили Новый Год, облобызались троекратно и принялись стаскивать с себя шубы и сапоги.

Из автобуса смех растёкся по буеракам и бетонным коробкам Троещины, свистел в трубах, светился в окнах, сидел с нами за снятой с петель, положенной на вязанки книг и уставленной остывшими яствами комнатной дверью, вился табачным дымом на лестничных площадках, с компаниями новосёлов бродил по этажам, знакомя всех со всеми, плясал во дворах и с гиканьем съезжал на санках с заснеженных куч разрытой земли в полные снега ямы.

Может быть, он до сих пор тлеет там, притаясь в кронах посаженных и повзрослевших деревьев, и иногда передаётся кому-нибудь воздушным путём.

Мама и виртуальная реальность

Моя мать и я больше доверяем собственным рукам, чем умной технике. Предел высоких технологий для мамы – швейная машинка «Зингер» одна тыща восемьсот девяносто восьмого года выпуска, для меня – иголка и крючок, две спицы – уже слишком сложно. Нет, конечно, меня можно было натаскать, как обезьянку, тыкать кнопки и крутить верньер ферментёра, чтобы вон та звёздочка не выходила из вон того кружочка – я крутила и ощущала себя повелителем стихий. И я научилась худо-бедно договариваться с компьютером – после того, как мне поклялись, что он не взорвётся, если я, не приведи господи, нажму не на ту клавишу, и показали волшебную команду «Управляю я». А мама освоила один электронный прибор – читалку. Частично. Умеет включить, открыть нужную книгу, закрыть и выключить. К компьютеру она соглашается подойти, только чтобы посмотреть фильм, полюбоваться фотографиями, сделанными сыном, и поработать «свежей головой» – вычитать, чего понаписывала дочь.

И вот однажды я загрузила в мамину читалку фантастически талантливый роман Ефимова «Сновидец». Действие романа происходит в виртуальном мире, а герой... Впрочем, я уже объясняла – в аннотациях к «Сновидцу».

Чего не сотворишь со скуки. Даже вот такую игрушку, запретную, но забавную: маленький плоский мир, почти как настоящий, населённый живыми куклами, почти разумными. Правда, эти красивые создания ленивы и нелюбопытны, одичали до каменного века и стремительно вымирают – а чего ещё ждать от кукол?.. Гений – всегда нежданное диво. Лохматый дикарь в неукротимой жажде познания сокрушит все табу, обратит поражение в победу и падение – во взлёт, и расправит крылья, взломав скорлупу игрушечного мира, и взглянет в глаза своему создателю.

Написано в серьёзных книгах, что для формирования и реализации великого гения, изменяющего мир, необходима куча условий: a) культурная семья, дабы с пелёнок дать вундеркинду блестящее образование; b) просвещённые учителя, дабы набить голову будущего титана мудростью веков; c) круг передовых единомышленников, этакий Царскосельский Лицей, дабы роскошью человеческого общения огранить наш алмаз в бриллиант; d) общество, нуждающееся в решении грандиозных задач, дабы поставить их перед восходящей звездой. И ещё много чего. Но взгляните вот на этого босоногого и полуголого юного дикаря... Стой, зараза, куда понёсся с луком наперевес?!. Ладно, вернётся когда-нибудь, здесь у него девушка. Он не читал умных книг – он неграмотный, как и всё его первобытное племя. Не было у него ни мудрых родителей, ни просвещённых учителей – в племени нет людей старше 30 лет. И неоткуда взяться лицею в его родных горных лесах. А безмятежные соплеменники озабочены лишь одной грандиозной задачей: кто бы унял этого лохматого обормота с его громокипящим любопытством и фонтаном фантазий. Да он вообще понятия не имел, что он – гений, призванный изменить мир! Парень его просто изменил.

Мне было страшно любопытно, как моя мать, ориентированный на факты логик, ясный, острый, трезвый дух-разум с натурой авантюриста и стальным характером, абсолютно ничего не знающий о виртуальной реальности, воспримет этот глубокий, сильный и страшный текст. Почти то же, что подсунуть Леонардо – Кандинского или Пушкину – Харитонова. Что может быть интереснее? Я ожидала неожиданностей.

Но всё оказалось ещё страньше, любопытственнее и чудесатее, чем я могла предположить.

Мама оценила стиль, напоминающий безыскусно живые записки натуралиста – и вызывающий такое же ощущение, почти телесное, достоверности происходящего в тексте. Ей очень понравились герой и его соплеменники. Её пленила их растворённость в блаженстве плоти – мама знает радость сильного, ловкого, гибкого, гормонально гармоничного тела, восторг физического бытия.

Беспощадные сцены пыток и сражений, возмущающие многих читателей, мама приняла как должное – наоборот, отметила милосердие героя к врагам. Я убедилась: для человека, знающего, что такое война, пережившего блокаду, логика войны в книгах Ефимова естественна и несомненна.

Маме решительно не хватило истории одичавшего племени Глаз Неба, конкретных фактов: почему и как деградировал такой талантливый народ. Один только обычай ранней смерти для неё недостаточная причина. Для меня – достаточная, и мы с нею подрались обменялись весомыми аргументами, но остались каждая при своём мнении.

А вот переход героя из виртуального мира в реальный она восприняла как переход из мира реального в потусторонний. А всякие истории о потустороннем мире мать на дух не выносит. Мне виртуальная реальность знакома только по книгам, но я, как могла, рассказала, что это такое, завершив объяснения главным доводом:

– И ярчайший знак, сигнализирующий читателю, что мир Глаз Неба создан компьютером – зависание этого мира вокруг героя, дух-разум которого стремительно растёт. Так бывает в компьютерных играх, когда у процессора не хватает памяти, когда не тянет видеокарта. Это характерный, именно и только компьютерный симптом.

И тут мать фыркнула:

– Почему только компьютерный? Самый что ни на есть реальный. Разве ты никогда не замечала?

Оказывается, время от времени, всегда в людных местах (в магазине, например, или на остановке автобуса), мир вокруг неё на полминуты – минуту останавливается. С выключением звука. До двадцати восьми лет, до клинической смерти, она таких зависаний не замечала.

Прежде мама об этом не упоминала, потому что считала явлением естественным, свойственным всем, а стало быть – не таким уж важным, странным или интересным.

Так тексты минувших времён могут обмануть историков: в книгах, как правило, не называются реалии обычные и обыденные, само собой разумеющиеся и для автора, и для его современников. Эллинская тёрка для сыра, например. Средневековый ночной горшок. Ножницы или расчёска. Зубную щётку автор упомянет, только если герой забыл взять её в поездку.

Так в каком же мире мы живём? Насколько малую его часть воспринимает каждый из нас? Насколько разные части мы воспринимаем? Насколько отличаются друг от друга наши картины мира? И если сложить их все – получим ли мы голограмму реальности или груду неверных проекций? Притча о слоне и слепых, говорите? Ха, там всё-таки был слон...

Кто играет в потеряшки?

Вероятно, у каждого случались подобные казусы: периодически исчезает из ящика, шкатулки, коробки, корзинки какая-нибудь мелочь. Недавно купленная запасная батарейка для часов (ну помню же, вот сюда клал!), кулон, что всегда лежит поверх прочих цацек, ластик, любимая ручка... Причём, что любопытно, частота потерь не зависит от упорядоченности пространства. Суёт ли человек что попало куда попало, порождая перманентный бедлам, и потом решительно не помнит, что куда сунул, или удобно держит очки в складке ковра меж тахтой и стеной, а табак в турецкой туфле и отлично ориентируется в системе, которая другим может показаться хаосом, или строит всё и всех под линеечку, и не дай Бог даже сдвинуть что-то на сантиметр – у всех что-нибудь, да пропадает. Или, бывает, уронишь монетку, спицу, иголку, звякнула – и с концами. Закатилась, наверное.

Однако перерывать все ёмкости или шарить веником под креслами и шкафами в таких случаях бесполезно. Нужно сказать: «Яшенька (так зовут нашего домового), поиграй и обратно отдай». Нередко он возвращает: подбрасывает кулон в шкатулку, поверх всех сто раз вытряхнутых украшений, кладёт спицу на трижды выметенный пол прямо посреди комнаты, а здоровенную цыганскую иглу с алой шерстяной ниткой втыкает торчком в только что разостланную на тахте простыню. Или не возвращает. Значит, вещь ему нужна. Что ж, дарю, пользуйся на здоровье.

Всё это, конечно, ерунда. Можно играть в домового, можно между хохмами объяснять себе, что пропавшие пустяки просто ускользают из зоны внимания – никуда не деваются, мирно лежат на своём месте и ждут, когда их заметят. Если бы не.

Была в центре Киева маленькая кофейня (может, и сейчас есть) под неофициальным названием «Подворотня» – её соорудили в подворотне, отгородив от улицы стеной-окном. Очень милое заведение, облюбованное художниками: почти на углу Большой Житомирской и Владимирской, по одному катету в 20 минутах ходьбы – Художественный институт, по другому в 10 минутах – Андреевский спуск с мастерскими, а по гипотенузе дороги нет, обрыв. Поэтому ходить туда-сюда, хошь ни хошь, приходилось через кофейню. Захаживали туда и мои знакомые, супружеская пара керамистов. Тогда, в начале восьмидесятых, они крутили гончарный круг для души, а на хлеб зарабатывали кочегарами, подменяя друг друга и в очередь тетёшкая ребёнка. Третьим сменным в котельной был непризнанный поэт. Для человека, которому дух-разум нужен для творчества, самое милое дело работать дворником, кочегаром, уборщицей, натурщицей или упаковщиком на аптечном складе, по себе знаю. И вот однажды, рассказывали мне дуэтом гончары-кочегары, зашёл муж в Подворотню, поболтал с буфетчицей, взял двойную половинку с бенедиктином и песочную «звёздочку» и положил на стойку серебряный рупь. А тот возьми да и покатись. И звонко упал на выложенный плиткой пол.

– Ничего, – сказала буфетчица, видя, что в крохотном зале все свои, постоянные гости, никто не покусится, – уборщица потом подберёт.

Но монета никуда не могла закатиться, вот же всё на виду: стойка, вросшая в пол, пять тонконогих столиков, пара десятков таких же невесомых стульев, стены. Всё. Где?..

Полчаса спустя по кофейне ползали все посетители, буфетчица и уборщица. Рубля так и не нашли.

Вечером, в котельной, ещё более пустой (один стол, три стула, топчан), муж позабавил этой историей жену и сменщика. Поржали, запили чаем, сменщик сказал:

– Ладно, ребята, бывайте, я пошёл, – и положил на стол перед мужем ключ.

Ключ скользнул по столешнице и звонко упал на кафельный пол. Тщетно его исползав, кочегары сели в круг, закурили, переглянулись, и поэт вполголоса высказал очевидное, пришедшее в голову всем троим:

– Ему понравилась хохма, решил попробовать – получится ли и у него.

Это ещё не конец. Только преамбула. Амбула настала, когда вскоре я дома, за ужином, поделилась с родными сагой о рубле и ключе. А потом взялась мыть посуду. Стряхнула капли с ножа, держа его вертикально. Тридцатисантиметровый кухонный нож с толстой шершавой, врастающей в ладонь рукоятью и широким ланцетным клинком вдруг выскользнул из руки, даже как будто сквозь руку (в рукояти была дырка, а в дырке – мой палец), полетел не вниз, а вправо, к стене, и нырнул в щель между стеной и столом, что уж никак невозможно: ширина щели меньше сантиметра, толщина рукояти – около полутора. И, казалось, застрял, потому что звука падения не было. Хотя застрять он тоже не мог: столешница выступала над столом, и между стенкой стола и стеной было добрых три сантиметра.

Охреневая, я кликнула семью, мы выгрузили всё из шкафчика, вытащили выдвижные ящики, отодвинули стол и долго тупо обследовали освободившийся пятачок между плитой и раковиной, особенно тщательно – пространство в углу под раковиной. Стену и боковую стенку стола на всякий случай пощупали. Нож исчез.

И это ещё не конец. Дёрнуло меня на днях заговорить о той, занозой сидящей в памяти, потеряшке. Нет, ножа для милого дружка-домового не жалко, у меня тех ножей – как гуталина, одних серрейторов семь разных, не считая тычкового. Но мне претит жить в мире чудес. Я алчу естественнонаучных объяснений наблюдаемым физическим явлениям. И не нахожу. В голову приходит одна-единственная версия: сшивка с параллельной вселенной. Право, смешно! Вот и на этот раз мы с матерью поудивлялись, поворчали и посмеялись. А назавтра родные повезли Маму в лес, на пикник в честь её дня рождения. И не могли же брат и племянник не предаться любимой забаве – покидать в сухую сосну метательные ножи. Полный набор. Пять вошли в ствол, третий по счёту вильнул и упал в куст. Искали всей семьёй, куст и землю под ним и вокруг перебрали по веточке, по хвоинке, по песчинке. Внушительных размеров клинок канул в нети.

Мир, а мир! «Дурак ты, боцман, и хохмы у тебя дурацкие».

Как не попасть под самолёт

Земля таки расширяется. Чем дальше, тем быстрее. Когда-то можно было слетать в Ленинград за 26 рублей. Сегодня билет до Санкт-Петербурга стоит тысячи гривен плюс куча разрешающих документов. Расстояния становятся непреодолимыми.

Давно и тщетно копаюсь в своей жизни, ища глобальную ошибку. Должна быть именно одна и большая, а не серия мелких, потому что я аккуратна, осторожна и осмотрительна до трусости и всегда успешно избегала частых пустяшных проколов, возмещая их редкими, но грандиозными.

На первой моей работе две ровесницы-лаборантки то и дело разбивали пробирку или колбочку, была им охота ерундой перебиваться, я же три года трудилась безупречно, после чего кокнула незаменимую, единственную в лаборатории двадцатилитровую бутыль. Я никогда не покидала кухню, если там горел газ, а уходя из дома, перекрывала газовый вентиль. Зато как-то раз поставила вариться две банки сгущёнки, выгуляла пса, вытерла ему лапы и, начисто забыв о плите (правда, было это во время сессии, когда и себя не помнишь), отправилась по магазинам. Мне фантастически повезло: взорвавшись, сгущёнка столкнула кастрюлю с конфорки на край плиты, при этом и газ не погас, и ничего не загорелось. Осталось только отмыть кухню от сгущёнки, и мы с псом в два языка и две руки управились за каких-то пять часов. И я всегда переходила через дорогу, строго блюдя все правила: только по «зебре», только по сигналу светофора и на всякий случай бдительно следя за машинами, потому что темпераментные соотечественники, южная кровь, могут и на красный свет ломануть: «кум рулює, я газую, жмем». Зато однажды, давным-давно, когда я тоже получала минимальную зарплату (75 рублей), но на неё можно было купить три билета на самолёт до Питера, а не треть, как сегодня...

Возвращалась я от питерских родственников. И проторчала в аэропорту 13 часов. И это мало ещё. Пассажиры нескольких киевских рейсов провели в Пулкове кто сутки, а кто и двое. Собственно, всё здание аэропорта было забито людьми, ждавшими посадки на Киев. И, вот же подлость, закрыт был только Киев. Когда объявили посадку на длиннющий рейс с дюжиной остановок, последние – Магадан – Петропавловск-Камчатский, аэровокзал дружно вздохнул, и в благоговейной тишине кто-то произнёс: «Открыт закрытый порт Владивосток!» – «Ага! – жалобно откликнулись вокруг. – Париж открыт, а нам-то в Киев надо!»

Некоторых страдальцев я уже узнавала в лицо. Было там с десяток мам с хнычущими, плачущими и в голос орущими грудными детьми. Были две молоденькие девушки с доберман-пинчерихой. Эти промаялись в порту, кажется, дольше всех, чуть ли не трое суток, и псина, с её сверхчутким нюхом и тонкой нервной системой, от толпы, запахов и шумов дошла до истерики. А выйти на свежий воздух не очень-то: зима, метель, минус восемнадцать. И была туристская группа с Кубы, все как один – негры. Эти даже в здании ёжились, хохлились и мелко цокотали зубами.

И вдруг!.. В два часа ночи!.. Объявляют посадку!.. Сразу на три киевских рейса! Велят подойти к такому-то выходу на перрон, там нас ждёт всего одна служащая – и мы понимаем, что нас всех собираются запихнуть в один самолёт, и не факт, что всем хватит мест. Народ, уже и так на взводе, начинает нервничать.

Кто не бывал в Пулкове – выход на посадку там устроен так: эскалатор вниз, бегущая дорожка, эскалатор вверх, стеклянный павильончик посреди лётного поля, и из павильона уже ведут к ближайшему самолёту. Доберманиха наотрез отказалась ступать на эскалатор. Девочки вдвоём, кряхтя, подняли её, взгромоздили на щупленькие бюсты и такой шаткой конструкцией поехали. Все младенцы хором заревели. Кубинцам приспичило сделать прощальные фотографии, и молодая женщина, старшая группы, чуть ли не хворостиной загоняла их на эскалатор. Приехали мы на место, выбрались из подземелья в павильончик, аэродромная дева буркнула: «Ждите» – и исчезла. Зима. Ночь. За стеклом снежные дюны и барханы, ни одного самолёта в поле зрения. Отопления в павильоне, естественно, нет. Десять минут. Пятнадцать. Мы, народ, к издевательствам привыкший, стоим, ждём, как овечки. Но горячие парни с Острова Свободы, в конце концов, возмутились и забегали вдоль стены, дёргая и толкая все двери. И нашли-таки не запертые. И вышли на волю. А за ними – стремительной чёрной тенью – собака. А мы, само собой, как овечки, вослед.

Шли, шли по каким-то снежным буеракам, выбрались на кромку длинного сугроба-отвала высотой в два моих роста, не меньше, съехали по склону на замечательную, относительно расчищенную, твёрдую, гладкую дорогу, стоим довольные, топаем, сбрасывая снег с сапог, отряхаемся. Вдруг сквозь нормальный колючий ветер налетает особенный, очень уж тугой и стремительный воздух, и сквозь свист вьюги – особенный свист, и из белой тьмы на нас мчит только что севший Ту-154.

Я успела разглядеть высоко вверху лицо пилота, серое и с отвисшей челюстью. Самолёт чикнул мимо, и я обнаружила, что мы все стоим на гребнях отвалов по бокам посадочной полосы. Все, с младенцами и собакой включительно. Как я сама туда попала в долю секунды – тайна веков.

Через полминуты к нам прибежали, наверное, все работники аэродрома. Представляю, что лётчик сказал диспетчеру, и согласна с каждым его выражением. Девы в форме окружили нас цепью и, квохча, под конвоем, совершенно безопасно провели к самолёту, стоявшему метрах в двадцати (во чуйка народная – мы, оказывается, топали в верном направлении!). Завидевши трап, народ с кличем «Мест на всех не хватит!!!» прорвал цепь и ломанул на трап. Остались только аэродромные девы, я и кубинцы. И, чего и следовало ожидать, вся толпа немедленно застряла на том трапе насмерть. Одна дева обморочно говорит другой: «Такое только на киевских и бакинских рейсах». Тут кубинцы как завопят: «Антонио!» Смотрю – среди голов на трапе слабо дёргается чёрная дыра. Снесло беднягу. Не знаю, что приключилось в их мозгах, но все эти дети революции рванули к трапу и полезли вверх по его боку, чисто гиббоны. Трап – хрррясь! – и сложился.

Однако в Киев я всё-таки прилетела. На этом самолёте. Как верно сказал Черчилль, народ, который зимой на улице ест мороженое, непобедим.

Так, может быть, та самая большая ошибка – искать её в ветхой рухляди прошлого?