Мелодии, рассказанные словами

Дом, милый дом

Текст вдохновлен: Chernovsky & БАСАРДЖИН — трек «Плакать и смеяться»

Она вышла из вагона поезда. В воздух ударил резкий запах креозона. Перрон был наполнен людьми: они бурным потоком толкались, волочили свои чемоданы и двигались сквозь друг друга — каждый в своём направлении. Живая человеческая река, распадавшаяся на два встречных течения. Она ступила на бетонный перрон и поплыла в собственном направлении, пробираясь сквозь таких же спешащих людей. В наушниках играл знакомый трек, и она не слышала, что происходило вокруг. Чётко отчеканивая шаг, она выбралась из вокзала. На небе не было ни облачка, солнце грело по-весеннему тепло. Поправив портфель, она глубоко вдохнула, ощущая запах родного города. Где-то там её уже ждали дом, квартира, кот и жених.

Она вызвала такси через приложение и ждала его в нетерпении, представляя, как приедет домой и первым делом пойдёт в душ. Долгие командировки, неудобные кровати, отвратительные душные кабинки с почерневшими пятнами в углах, вода с дурацким напором — то холодная, то горячая, и пойди разбери, когда тебя ошпарит кипятком, а когда покроет ледяным душем. А после такой балансировки из контрастов и еле живого напора — непонятное мыло, от которого кожа казалась покрытой воском, отдавала неприятной стянутостью и была неприятной на ощупь. Сейчас она ощущала на себе это резкое чувство, от которого хотелось поскорее помыться.

Такси приехало быстро. Она села на заднее сиденье и не разговаривала с таксистом, лишь изредка кивала на его вопросы. У того не закрывался рот. Благо наушники помогали не слышать того бреда, что он нёс. Те самые диванные критики, бизнесмены-аналитики, которые знают всю политическую основу, — эксперты во всех направлениях: от молекулярной генетики до теории Большого взрыва. Они знали всё обо всём, а такси водили так, для души, чтобы не было скучно между сбором атомного коллайдера и дебатами на канале НТВ. Бесконечное путешествие по пробкам столицы наконец закончилось у подъезда её дома. Она вышла из машины, с силой захлопнула дверцу отечественного авто и наконец подошла к двери собственного подъезда. Дверь была украшена стандартным коллажем из объявлений. Открыв металлическую дверь своим ключом, она вошла в подъезд — полу мрачный, с кавалькадой колясок и самокатов в коридоре. Тут всё так же пахло сырой пылью. Нажав вызов лифта, она не дождалась ответа. Матерясь себе под нос, она отбивала ритм собственным чемоданом по ступеням, поправляя лямку портфеля. Ругала себя за то, что не позвонила жениху, чтобы он смог встретить её с вокзала. Сюрприз, блять, хотела сделать. Да кто ж знал, что этот лифт снова сломается в неподходящее время. Она добралась до двери. Тяжело выдохнув, вставила ключ в замочную скважину и повернула его в сторону открывания. Дверь скрипнула и открылась. На пороге уже сидел кот, мурлыкал, а затем сразу ринулся тереться под ноги. Погладив кота, она позвала жениха, но он не откликнулся. Она бросила вещи в коридоре, взяла кота на руки, прошла по коридору и, толкнув дверь в спальню, замерла на месте. Руки опустились. Выпустив кота, она услышала, как он приземлился на все четыре лапы с глухим стуком, недовольно мяукнул, прошмыгнул сквозь ноги девушки и растворился в соседней комнате.

Нервный смешок. В душе будто проехался трактор, разворошив в грудной клетке всё, что только можно было. В горле образовался сухой комок, который сдавил дыхание и осушил всё во рту. Её жених развлекался с какой-то девицей на их общей кровати. Они резвились громко и яростно, даже не заметив вошедшую в комнату девушку.

Чувства махом накрыли её с головой, глаза застелила пелена. Схватив первое, что попалось под руку, она прошла к кровати, откуда доносились сладострастные стоны, и, замахнувшись со всей силой, ударила тем, что схватила наспех с комода. Парень потерял сознание моментально. Девушка взорвалась визгом, пытаясь скинуть с себя парня, который отключился и мёртвым грузом навалился на неё, со стеклянным взглядом и зловещей улыбкой. Она замахнулась ещё и ещё. Крик девушки на мгновение затих, сменившись хрипом. Нанеся ещё несколько ударов, чтобы довести начатое до конца, она раскрасила простыни алым, заглушив те неприличные стоны, которые ещё звенели в её ушах. Адреналин в крови ещё играл, но под пеленой она наконец остановилась, будто выдохнув. С облегчением медленно развернулась и вышла из комнаты. Зайдя в кухню, она наконец бросила орудие возмездия на пол, громко хмыкнув. «Вот оно что!» это был её же кубок за первое место в городских соревнованиях. «Теперь точно потом и кровью» разлилось в её сознании. Включив кран с водой и наполнив стакан, она наконец смочила пересохшее горло живительной влагой, провела рукой по лбу, стирая капельку влаги. Ещё не понимая и не осознавая, что натворила, она слышала, как в наушниках всё ещё играл трек. Взглянув себе на руки уже трезвым взглядом, они были перепачканы чужой кровью, она почувствовала, как её накрыла волна истерического смеха, который не прекращался. Она привалилась к стене. На мгновение пришло осознание произошедшего, сердце сжалось пронзённое болью и отчаянным вскриком — и с глаз полились слёзы. « Что же я натворила».

Ссылка на автора: https://ficbook.net/authors/4751677

Востребованная профессия

Текст вдохновлен: Хаски - трек "Сколько стоят деньги"

Голос радиодиктора вещал, разливаясь по салону авто: «…сообщил о блокировке очередного спутникового интернет-провайдера, работающего через сеть Starlink-3. Ведомство напоминает: использование несертифицированных каналов связи является административным правонарушением и облагается штрафом до 500 тысяч рублей».

Розовые лучи восходящего солнца тонкими линиями пробивались сквозь лобовое стекло, слепя водителя. Тот по привычке протянул руку в желании опустить визор, но наткнулся на сенсорную панель регулятора. Встроенный искусственный интеллект машины сработал прежде, чем Влад успел выругаться, и, угадав его желание, перевёл покрытие лобового стекла в режим затемнения.

«А теперь к новостям экономики. Центробанк повысил ключевую ставку до 34%. Регулятор объясняет это разгоном инфляции после очередного пакета санкций со стороны…»

— Заебали, — Влад стукнул по приборной панели, выключая радио.

В салоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим гулом двигателя и навязчивым писком навигационной системы, настойчиво предлагающей перестроиться в соседний ряд. Влад проигнорировал её рекомендации, мысленно делая заметку написать в автосервис претензию, что они не отключили звук навигатора, хотя взяли денег столько, что он мог бы купить другую машину — попроще. Но эта мысль показалась ему настолько оскорбительной, что он решил к ней не возвращаться.

На соседней полосе какой-то бедолага на старом китайском электрокаре отчаянно пытался вклиниться в поток, со всей силы мигая нелепыми, как новогодняя гирлянда, поворотниками. Влад посмотрел на него с искренним сочувствием, которое, впрочем, никак не повлияло на его желание прибавить газ и не пустить идиота перед собой.

Телефон, лежавший на центральной панели, завибрировал, засветившись именем Светы на экране.

Влад принял вызов, и салонные динамики тут же окружили водителя её голосом.

— Ты уже проснулся?

— Нет, Солнце, я разговариваю с тобой во сне.

— Очень смешно.

— Я знаю. Сам иногда удивляюсь, какой я забавный.

Он усмехнулся, прибавляя скорости на очередном так кстати позеленевшем светофоре — день обещал быть прекрасным, Влад чувствовал это.

— Ты сегодня во сколько освободишься? — спросила Света.

— Вечером.

— Поконкретнее можно?

— Ну, часов в семь. Восемь максимум.

— У меня дежавю? — вздохнула девушка. — Ты вчера говорил то же самое.

Влад знал этот вздох. Вообще, за всё время их отношений он выучил много разных вздохов, и, к его сожалению, изданный Светой сейчас звук не имел ничего общего с моментами, когда её ноги обнимали его бёдра. Этот был из категории «я сейчас начну разговор, который ты не захочешь поддерживать».

К счастью, в телефоне раздался короткий гудок о звонке по второй линии. Влад глянул на экран и выругался про себя.

— Свет, вторая линия. Я тебе перезвоню.

— Конечно.

Он переключил вызов.

— Да.

На том конце говорили быстро и сбивчиво, заикаясь от нервов. Влад сосредоточенно слушал, глядя на светофор, который уже несколько секунд горел зелёным. Сзади раздражённо просигналили, заставляя его опомниться и продолжить движение.

— Так, выдохнул и давай по новой, — скомандовал голосу на линии Влад.

Ему повторили.

— То есть машина стоит на территории, товар не выгружен, документы у тебя, а получатель слился и не отвечает на звонки?

— Ну да.

— А вчера ты мне что сказал?

— Влад, там такая ситуация…

— Я спрашиваю, что ты мне вчера сказал.

— Что всё нормально.

— Получается, ты меня наебал — какая неприятность.

Он, не включая поворотник, перестроился и прижался к обочине. Водитель сзади, видимо, счёл это личным оскорблением и снова посигналил. Влад показал ему средний палец, хоть тот и не мог видеть его сквозь тонировку, после чего вернулся к разговору.

Выяснилось, что водитель приехал по адресу ещё ночью, но склад оказался закрыт, а человек, который должен был принять груз, перестал отвечать на звонки. Сам заказчик утверждал, что ничего не знает, а деньги за товар и доставку уже были перечислены. И самое интересное: теперь выяснилось, что часть товара вообще не значится в документах.

Влад прикрыл глаза.

— Слушай меня внимательно. Ты сейчас сидишь на жопе ровно, ничего не подписываешь и ни с кем не разговариваешь. Понял?

— Понял.

— Скинь мне адрес и все телефоны.

— Влад, а если они…

— Дима, — почти рявкнул в трубку Влад, — я сейчас очень хочу, чтобы ты заткнулся и сделал ровно то, что я сказал. Давай не будем ломать мою веру в то, что хотя бы один человек в этой истории способен выполнять простые инструкции.

Он отключился и ещё некоторое время просто сидел в машине, пытаясь собраться с мыслями. Мир снаружи выглядел так, будто ничего особенно не произошло, и это даже немного раздражало.

Часы показывали только половину девятого, а у него уже потенциально сорванная сделка, потерянные деньги и идиот, которого он лично придушит, если тот продолжит принимать самостоятельные решения.

— Так, — сказал Влад сам себе и завёл машину. — Спокойно, разберёмся.

По пути на склад он вспомнил, что обещал Свете перезвонить, но, решив, что, судя по её утреннему тону и его вчерашнему поведению, лучше будет встретиться и поговорить лично, записал голосовое сообщение, в котором договорился встретиться на «их месте» в районе восьми (по крайней мере, Влад считал, что они договорились).

Когда Влад добрался до места, Дима стоял возле грузовой машины и курил. Вид у него был такой, словно за прошедшую ночь он успел пережить несколько личных трагедий, хотя, если верить рассказу по телефону, большая часть проблем была создана им самим.

— Ну? — спросил Влад, выходя из машины.

— Там внутри…

— Я вижу, что внутри. Кто ещё здесь?

— Водитель. И эти приехали, — Дима кивнул в противоположный конец площадки.

Возле ворот стояли двое мужчин, один из которых разговаривал по телефону, а второй рассматривал грузовик. Оба выглядели крайне недовольными, что было вполне объяснимо: судя по всему, они тоже стали заложниками ситуации, когда привычная договорённость внезапно перестала существовать.

— Просто прекрасно, — произнёс Влад и направился к ним. — Просто какой-то день открытых дверей.

Разговор занял минут тридцать, двадцать из которых пришлось объяснять, что все со стороны Влада заинтересованы в том, чтобы помочь и закончить наконец это недоразумение, а не выставить этих двух солидных мужчин, которые, кажется, держали во внутренних карманах своих пальто как минимум по травмату, крайними.

Влад ещё по дороге выяснил, что груз действительно должен был принять другой человек, вот только теперь оказывалось, что документы не только составлены черти как, но и в целом оформлены на посредника, который теперь уверял, что вообще впервые слышит об этой сделке. Отдать многомиллионный заказ первым встречным мужикам, разумеется, было несусветной глупостью, но и эти первые встречные мужики не собирались уходить с пустыми руками.

— Слушай, малец, — сказал один из них, обращаясь к Владу. — Мне по барабану, кто у вас там с кем договаривался и кто кому что обещал. Я приехал забрать товар. Я за него заплатил. Где он?

— Вот он, — Влад указал на грузовик. — В целости и сохранности, насколько я могу судить. Проблема в том, — он демонстративно пожал плечами, — что я не могу просто открыть вам дверь и пожелать хорошего дня. По документам получатель другой.

— А ты позвони своему получателю и спроси, почему его до сих пор здесь нет.

— Уже звонил, но он очень занят. Видимо, у него очень насыщенный день.

Второй мужчина, до этого молча осматривавший машину, подошёл ближе. Судя по тому, каким взглядом он одарил Влада, решение проблемы волновало его не так сильно, как возможность продемонстрировать свои физические возможности в процессе.

Молчаливая договорённость созрела сама собой, и Влад, решив, что лучше потерять свою любимую новенькую машину, чем приобрести парочку новых отверстий в местах, не задуманных для этого природой, набрал номер первого надёжного юриста, чей номер нашёл у себя в контактах. Разговор вышел коротким — тот не очень хотел разговаривать с ним в столь ранний час, — но перспектива внеплановой прибыли, способной оплатить отпуск всей семьёй на Карибах, — лучший мотиватор.

Влад отключился и, мысленно прикинув убытки, которые уже перевалили за сумму прибыли всех сделок за последний месяц, продолжил изображать единственного разумного, как он лично считал, здесь человека.

— Сейчас вы забираете половину, остальное останется здесь до того, как мой юрист переподготовит все документы. Счёт за простой я закрою сам, но разницу по товару оплатите вы.

— А если это нас не устраивает?

— Тогда можем продолжить стоять здесь и надеяться, что грузовик сам телепортируется в нужное время и место. Я, к сожалению, такими технологиями не располагаю.

Через полчаса договорились, потеряв ещё несколько сотен тысяч и дальнейшие дела с этим заказчиком. Когда мужчины уехали, Влад повернулся к стремительно поседевшему Диме, который, кажется, провёл последние часы, молясь за собственное здравие всем известным ему богам.

— Ты мне можешь объяснить, почему ты вообще решил, что способен самостоятельно вести переговоры?

— Я думал, что…

— Не надо, Дим, не твоё это. — Не дослушав, Влад достал телефон проверить, кто ему так назойливо звонил последние двадцать минут.

— Переговоры?

— Думать, Дима. — Он махнул рукой, давая понять, что разговор окончен. — Всё, иди отрабатывай.

Дима, догадавшись, что лучшее, что он может сделать сейчас, — это исчезнуть и не мозолить начальнику глаза, спешно удалился.

Влад наконец выдохнул и, поставив галочку в списке дел, который держал в голове на сегодня, сел в машину и перезвонил назойливому абоненту.

— Владик, ты занят?

— Нет, мам, привет.

— Я тебя не отвлекаю?

— Нет, конечно. Что случилось?

— Ничего не случилось. Я просто хотела узнать, приедешь ты сегодня или нет, — сказала она тоном «Приезжай, кое-что случилось».

Он посмотрел на часы — было почти одиннадцать.

— Во второй половине дня приеду.

— Хорошо, я приготовлю что-нибудь.

— Мам, не надо ничего готовить. Я ненадолго.

— Ну как же, ты же голодный будешь. Опять, наверное, ешь что попало, желудок посадишь.

Влад прикрыл глаза и беззвучно выдохнул, понимая, что спорить бесполезно.

— Ладно, напиши тогда хотя бы, что купить, — я закажу доставку.

— Хорошо, сынок.

Она отключилась первой, а Влад, бросив телефон на пассажирское сидение, посмотрел на него с неприязнью. Потом включил музыку, сделал звук потише и выехал со стоянки. До вечера было ещё далеко, а список срочных дел, которые непременно нужно было решить сегодня, удваивался с каждым часом.

К родителям он приехал ближе к пяти, по-варварски умывшись во дворе горстью снега, чтобы хоть как-то освежиться и избежать маминых причитаний о том, что он совсем побледнел и осунулся.

Впрочем, это совсем не помогло, потому что суетливая тревожная женщина тут же бросилась хлопотать и отчитывать, словно он всё ещё учился в школе. В квартире привычно пахло супом с фрикадельками, который Влад возненавидел ещё в пять лет, когда случайно опрокинул на себя целую кастрюлю. Сейчас о том инциденте напоминала только накатывающая при запахе бульона тошнота и шрам от ожога на руке, который, впрочем, был заметен только на ощупь, если провести рукой по скрывающей его татуировке. Из комнаты доносился звук телевизора.

— Как папа? — спросил Влад, перебивая суету матери.

Та на мгновение замолчала.

— Спит. Сегодня почти не вставал.

— Больно?

— Говорит, что нет.

Влад кивнул и прошёл в комнату.

Отец лежал на кровати, подложив под голову несколько подушек, полуоткрытыми глазами смотря телевизор, по которому крутили сериал, премьеру которого Влад помнил ещё с младшей школы. Увидев сына, он попытался приподняться.

— Лежи, — сказал Влад, усаживаясь на край кровати. — Я не комиссия.

— Я уж думал, замерщики пришли, — отшутился отец, но спорить с сыном не стал и остался лежать.

— Куда тебе, ещё поживёшь.

Они недолго поговорили о какой-то ерунде — мужчина быстро уставал. Влад рассказал, что купил машину, умолчав о половине её стоимости; умолчал он и о бардаке на работе, впрочем, всё скрыть не получилось, и проницательный отец попытался утешить сына анекдотом о дураках, который Влад слышал на каждом семейном застолье.

Когда он вернулся на кухню, мать уже наливала ему суп.

— Мам, я же сказал, что я ненадолго.

Но она, сделав вид, что не расслышала упрямого сына, вручила ему ложку, а сама села напротив и завела свою привычную болтовню. Влад, приняв поражение, сел, стараясь не вдыхать запах супа, и слушал, как мать рассказывала о соседке с седьмого этажа, которая мучила всех соседей привычкой стирать на режиме с максимальным отжимом посреди ночи. Влад время от времени кивал, делая вид, что внимательно слушает. Вообще, за последний год он научился производить впечатление человека, которому интересно всё, что ему рассказывают; к сожалению, платой за этот уникальный талант стала головная боль, которая накатывала после каждого такого случая.

— Кстати, — сказала мать, когда он отодвинул опустевшую тарелку, — я тут с Марией Тиграновной разговаривала.

— И? — Влад сразу понял, что сейчас начнётся что-то неприятное.

— Она рассказала про одного врача. Очень хорошего. Он занимается такими случаями, как у папы.

— Мам… — хотел было возразить он, но мама уже достала телефон и начала искать нужную страницу.

— Вот, смотри. У него клиника своя, и отзывы хорошие. — Женщина настойчиво вложила в руки Владу свой телефон. — Мария Тиграновна говорит, что у её знакомой муж тоже был очень тяжёлый, а в этой клинике его за две недели на ноги поставили.

Он посмотрел сайт: частный центр со свежим ремонтом, красивые фотографии, обещания индивидуального подхода и комплексного лечения, и, разумеется, ничего конкретного и уж тем более никаких упоминаний о стоимости всего этого великолепия.

— Сколько стоит? — спросил он в полной уверенности, что она уже всё разузнала.

Мать назвала сумму.

— Немало.

— Но если это поможет…

— Мам.

— Я понимаю, что это дорого, но вдруг это тот самый шанс, а мы его упустим, — её нижняя губа задрожала.

Влад отложил телефон в сторону и взял мать за руку.

— Мам, мы ничего не упускаем. Папа наблюдается у врачей, мы уже консультировались.

— У тех врачей, которые сказали, что ничего нельзя сделать?

— Они сказали, что лечения нет и остаётся только облегчать симптомы. Это не одно и то же.

— А откуда они знают? Они что, боги? — она вырвала ладонь из его рук.

Мать снова взяла телефон, будто искала там спасение не только для мужа, но и для них всех.

— Я не понимаю, почему ты не хочешь даже попробовать.

— Мам, надо понимать, что именно мы пробуем.

— Влад, пожалуйста. Я тебя очень прошу.

Она говорила всё быстрее, рассказывала о врачебных ошибках, о людях, которые выздоравливают вопреки прогнозам, о том, что нельзя опускать руки. Влад слушал, но внутри чувствовал только, как постепенно поднимается раздражение. Не на мать — с её особенностями он смирился, — а на ситуацию, на собственное бессилие и на то, что не может найти правильные слова, которые заставили бы её понять. Он сбился со счёта, сколько подобных разговоров у них было за последние полгода, к скольким специалистам он приводил отца — ко второму, третьему, десятому, — сотни наименований лекарств, перелёты, переезды, которые только ухудшали здоровье и без того слабого мужчины. Что бы он ни делал, всё это ощущалось как попытка купить время, отсрочить то, о чём он не решался сказать матери, чтобы она не услышала в этом приговор.

— Мам, послушай…

— Нет, это ты послушай! — Она вдруг повысила голос, и он замолчал. — Я знаю, что ты занят, что у тебя работа, дела, но это твой отец! Неужели ты даже не можешь попробовать ему помочь?

Влад медленно откинулся на спинку стула, чувствуя, словно ситуация ускользает из его рук, как песок сквозь пальцы, но вместо ожидаемой паники он вдруг ощутил… облегчение?

Он мог бы напомнить ей об оплаченных им консультациях, процедурах, таблетках, капельницах, сиделках и даже экстрасенсах, рассказать матери, что последние месяцы практически не бывает дома, мог бы перечислить все суммы, звонки и бессонные ночи.

Но какой в этом смысл?

Мать не просила отчёт о проделанной работе. Она просила спасти её мужа.

Она плакала, закрыв лицо руками, а Влад, смотря на неё, чувствовал себя последним мудаком, но не от того, что был неправ, — просто правда иногда делает из человека мудака совершенно без его участия.

— Мам. — Он придвинул к ней салфетки, но она даже не подняла головы.

— Хорошо, дай мне фамилию врача и номер клиники. Я узнаю, что там и как.

Она сразу перестала плакать, словно он нажал выключатель, вытерла глаза, открыла сайт клиники и отправила сыну ссылку.

— Ты обещаешь?

— Обещаю.

Когда Влад вышел из родительской квартиры, уже стемнело. Мать предлагала ему взять с собой контейнер с супом, от которого он, разумеется, отказался, но женщина всё равно сунула ему пакет прямо в руки.

Сев в машину, он достал телефон, чтобы проверить уведомления, и взглядом зацепился за время — без пяти минут восемь.

— Да ёлки-палки, — пробормотал он, набирая номер Светы.

Она ответила только тогда, когда пошёл автодозвон.

— Алло.

— Солнце, ты где?

— Дома.

Влад выдохнул — она не ждала его на холоде.

— Хорошо. Я опоздаю минут на пятнадцать.

— Можешь не приезжать.

Он замолчал, пытаясь понять, правильно ли расслышал.

— Почему? Свет, что случилось?

— Ничего.

— Вы все сегодня сговорились, что ли? Что значит «ничего»? — закипел Влад.

— Я не хочу ругаться.

— Я тоже не хочу. Поэтому давай просто встретимся, поедим, поговорим нормально. Я сегодня немного…

Влад споткнулся, не зная, как закончить предложение.

Немного устал? Немного задолбался? Немного не вывожу?

— Ладно, — сказала Света. — Давай через час.

Влад сказал, что может заехать и они поговорят в машине, но Света настояла на своём варианте.

Они договорились встретиться на набережной у кафе, в котором бывали раньше, и немного прогуляться.

По пустым дорогам Влад добрался до набережной намного быстрее, чем рассчитывал, поэтому успел зайти в кафе и взять кофе с пирожными, за что бариста одарил его самой ядовитой улыбкой из возможных.

Когда горячие напитки превратились в прохладительные, а часы показывали, что Света опаздывает уже на 15 минут, он набрал номер.

— Ты где?

— Дома.

— В смысле дома? — он ещё раз посмотрел на время. — Я жду тут тебя, как баран. Мы же договорились встретиться и поговорить.

Света молчала, а Влад слышал в динамике отражение своего собственного дыхания.

— Света, я не понимаю.

— Я не хочу больше так.

Слова были знакомыми, но сейчас он не мог понять, что именно она имеет в виду.

— Как — так?

— Вот так, Влад. Я не хочу постоянно ждать, когда у тебя появится время, не хочу срываться по первому звонку, чтобы встретиться с тобой на десять минут, надеяться, что ты приедешь, а потом узнавать, что у тебя опять что-то случилось, отменять собственные планы ради тебя. Я устала.

— У меня правда были дела.

— Я знаю.

— У меня сегодня вообще…

Он снова не знал, что собирался сказать. Что у него едва не сорвалась многомиллионная сделка? Что он весь день бегал между людьми, которые не способны решить самостоятельно даже самую простую проблему? Что мать плакала, потому что он не может спасти отца?

Что у него, вообще-то, тоже есть чувства?

— Нам лучше расстаться, — сказала Света.

Влад оглянулся на кафе, где наконец закончивший смену бариста снял фартук и выключил освещение.

— Ты серьёзно?

— Да.

— И ты решила сказать мне об этом по телефону?

— Я не знала, как сказать по-другому.

— Ну, прекрасно.

Он подумал, что, наверное, следовало бы добавить что-то язвительное, обидное, после чего она разозлилась бы на него и ответила, чтобы он мог разозлиться в ответ. Так было бы проще — можно было бы найти виноватого.

— Ладно, — сказал Влад и отключился.

Вернувшись в машину, он завёл двигатель, но с места не тронулся, включил радио и, допивая ледяной кофе, слушал диктора, наблюдая за городом сквозь лобовое стекло.

«На этом выпуск вечерних новостей завершён. Доброй ночи, и спасибо, что выбираете нас. Помните: стабильность — это когда всё предсказуемо, пусть даже и плохо».

Эфир завершился электронной аранжировкой какого-то забытого рок-хита тридцатых.

Город светился окнами домов, рекламными вывесками и фарами машин, освещая лица прохожих. У всех, судя по всему, были какие-то планы на вечер, в отличие от Влада.

Он достал телефон, чтобы проверить уведомления последний раз: Дима спрашивал, какие именно документы нужно будет отвезти юристу, мать прислала ссылку на клинику и написала, что очень благодарна ему за помощь, кто-то из постоянных клиентов спрашивал, удалось ли решить вопрос с поставкой.

Переведя телефон в авиарежим, Влад заблокировал экран и кинул телефон на приборную панель, зацепившись взглядом за собственное отражение в зеркале заднего вида. В отражении на него смотрел он сам, но будто намного старше, а быть может, настоящий Влад просто почувствовал себя снова маленьким мальчишкой. Он подумал, что если бы, будучи упрямым подростком, встретил себя нынешнего, то сильно бы рассмеялся, не поверив в то, кем он стал. Если подумать, он весь день только и делал, что кому-то помогал — не потерять деньги, не получить по голове, сохранить надежду. Он договаривался, платил, обещал и снова платил. В общем, работал человеком.

Очень востребованная профессия, но, к сожалению, непопулярная из-за минуса в виде бесчеловечных условий работы.

Наверное, ему стоило взять выходной, если бы он вообще помнил, как эти самые выходные работают.

Но вот что было особенно неприятно: никто не заставлял его отвечать на звонки, соглашаться на очередную сделку, обещать матери невыполнимое. Света не просила его становиться успешным, катать её на дорогой машине и дарить подарки стоимостью в чей-то годовой бюджет, она в целом просила только очень простых вещей.

Влад сам всё это выбирал, но уже давно забыл почему.

Автор:aliensrazz Ссылка на автора: https://ficbook.net/authors/019d9643-df2c-7bc3-b5ef-68d67d6d22e9

Любовь или долг

Текст вдохновлен: Михаил Круг - трек "Фраер"

– Пиши: кто у вас главный, сколько оружия на ваших складах, сколько человек… – все пиши.

Алексей кинул листки бумаги и ручку на стальной стол. Нина презрительно посмотрела на него, слегка дернув верхней губой.

– Пиши я сказал! Это твой единственный шанс! – он наклонился к ней и сильно ударил обеими руками о стол.

Нина слегка вздрогнула, не ожидав услышать такой резкий звук. Она уже шесть часов сидела в допросной после облавы и не спала двое суток. Сначала ей пришлось с другими продавцами готовить оружие для продажи, а потом мигалки, выстрелы, крики, погоня… И вот она здесь, молча сидит и с ненавистью смотрит на мента, который ее взял.

Свет от тусклой лампы падает на бетонные стены, на два стальных стула и на красные отметины на ее щеках. Глаз слегка опух и посинел, а под губой запеклась капля крови. Ее избил предыдущий мент, которому она плюнула в лицо, показав свою гордость и нежелание говорить. Алексей вызвался проводить допрос сам и уже двадцать минут ходил из угла в угол, не находя себе места.

Наручники со скрежетом прошлись по столу. Нина отодвинула бумаги, скинув ручку со стола, и облокотилась на спинку стула.

– Что ты еще хочешь от меня услышать? Я и так все тебе рассказала, когда мы были… вместе. Ты все знаешь.

– Не называй это так! – он остановился и пронзительно на нее посмотрел. В руках оказалась сигарета, зажигалка… быстрая нервная затяжка.

Нина не отрывала взгляд от него. Это была единственная возможность хоть немного полюбоваться им, перед тем как ее повезут в СИЗО. В ней скопилось столько ненависти и боли от предательства, от обманутых чувств, от любви, которая казалась была неслучайной.

– Ты же знаешь, что я был под прикрытием. Это моя работа: втираться в доверие и добывать информацию. Я не знал, что ты в меня влюбишься и что все выйдет вот так… – он сел напротив нее и снова приложил сигарету к губам.

– Ты предал меня. Мое доверие. Я думала ты свой. Мы все так думали. А ты оказался вшивым ментом, гребаным мудаком! – глаза Нины щипало от слез, – Жаль, что я не смогла убить тебя на месте. И теперь ты тут… Зачем пришел?

– Нина, это моя работа. Допрашивать подозреваемых. Колоть подельников. И не более, – он скрестил руки на груди.

– О, теперь ты зовешь меня по имени! Лестно! – она выдержала паузу, – Но именно ты пришел меня допрашивать, хотя тот придурок мог продолжать меня избивать. Поэтому повторю свой вопрос: Зачем. Ты. Здесь?

Алексей поджал губы и на секунду опустил глаза вниз. Через мгновение их взгляды снова встретились, и он ответил:

– Туше. Я не хотел, чтобы тебя насиловали.

– Тебе же все равно! Или нет?

– Нет.

Алексей не знал, почему ответил на последний вопрос именно так, но слова сами слетали с губ. Он не хотел, чтобы Нину пытали или издевались, от одной только мысли у него сжималась грудь.

Нина подняла руки вверх, показывая красные следы от наручников.

– Тогда отпусти меня. И я буду в безопасности, – она с издевкой на него посмотрела, в ее глазах был вызов.

– Ты же знаешь, что я не могу. Мой долг отправить тебя в тюрьму. Ты вне закона. Лучшее, что я могу предложить – это чистосердечное признание. Тебе скостят срок, может выйдешь по УДО. Тогда и поговорим по-другому, – он старался сохранить самообладание, но голос предательски дрожал.

– Мои меня не оставят. Мне не о чем беспокоиться. Ты тоже это знаешь.

Алексей глубоко вздохнул и резко отодвинул стул ногами, встав с него. Он еще раз прошелся по комнате, разминая затекшую шею после тяжелой облавы. Но, казалось, что допрос был еще невыносимее. Вязать любимую женщину оказалось не так трудно, как осознавать сейчас то, что она никогда не исправится и останется в том воровском мире, в котором они никогда не будут счастливы.

– Ты ничего не понимаешь! Если отправишься обратно, то путь сюда тебе будет закрыт! Ты обещала быть верной и идти за мой не смотря, ни на что! А что теперь? Я предлагаю тебе выход, исправление, чтобы мы были вместе… а ты… я мог бы договориться об УДО, скостить срок, но мне нужно твое сотрудничество!

– Предателей не держат живыми. Если я останусь с тобой, то это лишь дело времени, когда ты найдешь меня с перерезанным горлом. Повторюсь, мои меня не оставят. В любом случае…, – она продолжала сверлить его взглядом, рассматривая тонкие морщинки на лице, которые ей так нравились.

– Я позабочусь о тебе, мы найдем выход! Уедем под прикрытием, сменим паспорта, гражданство... я все сделаю! – теперь на его глазах показались слезы. Он не хотел оставлять ее просто так. Нина была для него всем. Запретный плод, который так сладок. То счастье, которому не суждено сбыться.

– Мои. Меня. Не оставят.

Это были последние слова, которые она произнесла, перед тем как Алексей вышел из допросной. Двое незнакомых мужчин вошли внутрь и взяли ее за локти, потащив в неизвестном направлении. Они вывели ее из здания и посадили в автозак для заключенных.

На решетчатые окна падали капли. Начинало светать. Холодные стальные лавочки были расположены вдоль окон. Места для заключенных были отгорожены толстой металлической решеткой от сидящих напротив охранников.

Нина разглядывала местный серый пейзаж, пока водитель заводил двигатель. Шум мотора нисколько ее не привлекал. Все мысли были только об одном. О нем. Нельзя любить мента. Это всегда приводит к смерти. Либо умирает душа, либо убивают за предательство. Нина решила, что ее грехи и так уже сделали сердце черным, поэтому оставалось только жить, неся тяжелое бремя.

Она не хотела впутывать его в свою жизнь. Теперь вся воровская семья знала кто он такой и точила на него зуб. Если Алексей остался бы с ней, то его дни были бы сочтены.

Автозак медленно начал свое движение, и Нина заметила краем глаза как Алексей вышел на крыльцо, чтобы покурить. Он провожал ее взглядом. Тем самым, которым смотрел на нее, когда она впервые его поцеловала. Немного ошарашенным, но полным любви.

Ехать пришлось по ощущениям часа два, пока автозак не вышел на магистраль. В округе было пусто, лишь редкие деревеньки иногда разнообразили пейзажи полей. Она была одна в отсеке для заключенных. Водитель изредка что-то кряхтел себе под нос, видимо ему тоже не нравилась эта поездка.

Внезапно с проселочной дороги выезжает легковушка и полностью перекрывает движение автозака. Резкий скрип тормозов. Нина ударяется головой о металлическую скамейку и машинально прикладывает руки ко лбу. В глазах летают искры, а в ушах шумит. Где-то в далеке слышатся выстрелы, стон водителя, охранников и звук кусачек, перерезающих металл. Она почти не в сознании, ее подхватывают под мышки и снова куда-то ведут. Ноги сами плетутся, а голова как болванчик дергается от толчков.

В себя Нина приходит лишь в небольшой старой машине, которая перекрывала ход автозаку. Она сидит на заднем кресле. Спереди – высокий мужчина за рулем, и женщина на пассажирском сидении. Горло спирает от едкого запаха бензина, и Нина откашливается.

– О, уже очнулась, дорогуша? – высокий голос радостно ее приветствует.

– Где я… куда вы меня везете? – она потирает глаза, в них еще осталась рябь.

– Досталось тебе, конечно, знатно, дорогуша. Даже своих узнать не можешь, – женщина оборачивается к ней и приветливо улыбается.

Нина узнает в ней старую подругу Людку. Ее рыжие волосы еще сильнее поседели с их последней встречи, а вокруг глаз стало больше морщин. Женщина останавливает ее вопросы жестом и становится крайне серьезной.

– Времени мало, поэтому слушай меня внимательно. Вот твои документы, теперь ты Екатерина Тихонова, живешь в Мослуцке, замужем, есть двое детей. Держи, – Людка протягивает ей небольшую желтую папку, – там все необходимое на первое время: паспорт, деньги, билеты на поезд… короче, новое имя – новая жизнь!

Нина в замешательстве продолжает сверлить ее взглядом.

– Что вообще происходит? Я ничего не понимаю!

Людка понимающе кивнула и принялась торопливо ей объяснять:

– Мы с Вадиком напали на автозак, на котором тебя перевозили в СИЗО. Это был приказ с выше. Они знают, что ты не раскололась на допросе, поэтому хотят оставить тебя в живых. Своих не бросаем! – Людка суетливо улыбнулась и посмотрела на Вадика, который кивком подтвердил ее слова, – Но теперь тебя ищет весь Саринов, тебе нужно залечь на дно. Поэтому сверху прилетел приказ доставить тебя в Мослуцк. Это не обсуждается. Там ты продолжишь работать с оружием и налаживать поставки по нашим точкам, – Людка обернулась и посмотрела через лобовое стекло, – Мы уже подъезжаем, буквально минуту и тебе надо быстро выбежать из машины и попасть на третий перрон. Там шестой поезд до Мослуцка. Второй вагон. Дальше разберешься!

Машина притормозила, чтобы подождать пока поднимется шлагбаум. Вадик резко дал по газам, и девушки немного качнулись от резкого движения. Легковушка завернула на стоянку и остановилась.

– Все, милая, беги! Тебе вон туда, – Людка указала на перрон, – Шестой поезд, второй вагон! Быстро!

Нина едва не выронила желтую папку, выходя из машины. Воздух обжигал утренним холодом. Она последний раз оглянулась на людей, сидящих в автомобиле, поблагодарила их кивком и побежала к уже стоявшему поезду. Некоторые проводники, уже успели поднять ступеньки, готовя поезд к движению. Она махала рукой в надежде, что ее заметят в последнем вагоне. Так и случилось.

Проводник почти успел закрыть дверь, но увидел запыхавшуюся Нину, которая изо всех сил пыталась сократить расстояние между ней и поездом. Мужчина нехотя выставил ступеньки и жестом звал ее поторапливаться.

Два коротких гудка. Один длинный.

Нина успевает в последнюю секунду запрыгнуть на ступеньку и схватиться за боковые поручни. Поезд в тот же момент приходит в движение. Она на какое-то время повисает на поручнях, пытаясь ухватиться покрепче, чтобы подтянуть себя внутрь и краем глаза замечает его.

Алексей стоял в трех метрах от нее. Расстояние между ними неумолимо росло. Точная боевая стойка, вытянутые руки, держащие в руках пистолет, направленный ей прямо в сердце.

Нина вздрагивает от увиденной картины, но не решается зайти внутрь вагона. Проводник что-то ей говорит, но сейчас это становится совсем неважным. Ведь там стоит он. Что-то определенно держит ее. Любовь. Возможность еще хоть раз увидеться напоследок. Его хмурые брови, карие глаза и нежные горячие губы, от которых даже сейчас хочется растаять. Она любила его всем сердцем. Настолько, что это невозможно выразить словами.

Алексей стоял неподвижно.

Несколькими часами ранее он выехал за ней так скоро, как только мог. После того, как в штаб доложили, что ее похитили, он взял личную машину и несся под двести километров, почти не сбавляя темп. Что он хотел сделать? Защитить ее? Спасти? Или просто увидеть в последний раз?

Почти нагнав машину с похитителями, он обрадовался, что сможет перехватить ее и увезти куда угодно, лишь бы быть с ней. Но по рации передари приказ «стрелять на поражение». И от одних этих слов внутри все сжалось. Это было самым худшим, что он мог себе представить. Оставался только выбор: долг или любовь.

И этот выбор прожигает изнутри и сейчас, когда он снова провожает ее взглядом. Но теперь уже под дулом пистолета.

Алексей до сил пор стоит в оцепенении. Невозможно сделать шаг, невозможно опустить руки вниз, невозможно нажать на курок. Тело задубело от напряжения, а в голове туман. И остается только одна мысль: «любовь или долг»

Нина медленно удаляется от него, стоя на ступеньке. Она высунулась всем телом из вагона, будто напрашиваясь на пулю. По щекам текли слезы. Пути назад нет.

– Леша, я люблю тебя и буду любить всегда, но по-другому нельзя! Пойми, Леша, по-другому не получится!

Алексей содрогнулся от слов Нины. Туман в голове исчез моментально. И ровно в тот момент, как Нина договаривает свое последнее слово, его палец, вжатый в холодный курок, непроизвольно дергается. Он не хотел.

Но…

Оглушительный выстрел перебивает шум колес поезда…

Автор: Dark_asana Ссылка на автора: https://ficbook.net/authors/019e7f00-3e89-774b-8501-d4221bf4a079

Семейный секреты

Текст вдохновлен: "Союзмультфильм" - трек "Антошка"

Холодный ноябрьский ветер пронизывал, казалось, до костей. Свинцовое серое небо грозилось разразиться новой порцией мерзкого моросящего дождя, который шёл уже вторую неделю с небольшими перерывами. А так хотелось солнца, хоть немного. Чтобы его тёплые, милостивые лучи в последний раз в этом году упали на веснушчатое лицо, обильно сдобренное морщинами. Но прогноз погоды был неумолим — скоро первые заморозки, а с ними и снег, и последняя надежда на тепло умрёт до весны.

Агроном Антон Петрович, уже взрослый мужик, уважаемый среди трактористов и комбайнёров, уже привык за свою жизнь, что из-за яркой внешности в такие серые дни ему не давали прохода с подколами и шутками. Его называли главным солнцем совхоза, просили почаще приходить и освещать серые будни в цеху у механиков. Но сегодня его допекли до такого состояния, что он чуть не ввязался в драку. И, сославшись на головную боль, он шёл по осенней жиже, хлюпая резиновыми сапогами, намереваясь найти покой и утешение в родительском доме. Там, где доживал свой длинный век его дед — ветеран войны, передовик труда и просто хороший человек, Степан Игнатьевич, разменявший десятый десяток лет, но всё ещё сохраняющий бодрость духа и старческого тела. Мама всегда говорила Антону, что он пошёл именно в деда — те же карие глаза, те же рыжие кудри, тот же веснушчатый нос. Может дед мог посоветовать как быть? Может он знает секрет, как отделаться от насмешек и шуточек?

Деревянный домик Степана Игнатьевича, стоял на околице, радуя редких гостей резными белыми ставнями и крыльцом — дед сам занимался резьбой по дереву, даже сейчас, когда глаза плохо видели, а руки предательски подрагивали. Упрямства ему было не занимать. Из кирпичной трубы вился дымок, в окне горел свет, и сквозь слегка запотевшее окно было видно, что старик, надев толстые очки, сидит за столом, уткнувшись в кроссворд. После смерти жены главным собеседником стали газеты да иногда приходящий после работы внук.

Антон Петрович без стука зашёл в предбанник, предварительно почистив сапоги о чистилку на входе. Грязи накопилось, надо будет перед уходом убрать её лопатой, чтобы дед не вздумал сам ходить по этой жиже. Сняв сапоги, он поставил их на входе и зашёл в коридорчик. В нос сразу ударил запах детства — сушёные яблоки, дедов табак и старость. У старости тоже был свой запах.

— Дед, это я, — громко сказал Антон, снимая свой бушлат и вешая на крючок на входе.

Степан Игнатьевич не отвлёкся от своего занятия, только кивнул.

Антон сел на табуретку напротив, ожидая когда дед обратит на него внимание. Отвлекать ветерана войны от газеты было очень рискованно. Антон хорошо помнил подзатыльники, которыми одаривал его дед за то, что отвлекал от своих занятий детской болтовнёй.

— Любимый фрукт ушастого сказочного зверя — восемь букв, — пожал голос Степан Игнатьевич спустя томительные минуты.

— Апельсин, — не думая ответил Антон.

Дед кивнул — подходит. Карандаш заскрёб по бумаге, вписывая нужные буквы. Он поднял взгляд, с интересом смотря на внука, у которого уже были и свои внуки, а рыжие волосы, которые передавались по мужской линии, уже активно пожирала седина.

— Что, твои архаровцы опять озимые похерили? — спросил он, криво усмехнувшись, от чего морщинки на его лице стали ещё более выразительными. Но карие глаза из под седых заросших бровей искрились юмором.

Антон Петрович вздохнул, слегка ссутулившись. Он снова стал десятилетним пацаном, подравшимся с соседом из-за обзывательств:

— Нет, озимые взялись хорошо. Дело в другом.

— Давай уже, не томи, Тоха, — не выдержал Степан, — Ты быстрее жену на сеновал в первый раз затащил, чем мне рассказываешь о своих проблемах.

Сдавленный смешок сорвался с потрескавшийся губ Антона. Дед всегда был прямолинеен.

— Ладно. В общем, этот дебил-Кирилл, инженер-механик, я тебе рассказывал про его дурацкие шутки, сегодня перешёл все границы и мы чуть не подрались.

Дед с интересом наблюдал, как его внук нахорохорился, как петух перед дракой. С этим Кириллом они собачились с младых ногтей.

— И чем в этот раз он тебя так напетушил? Опять отобрал красивую палку, как в детстве? Или ныл, что трактора после посева грязью забились? Так это погода виновата, не ты.

— Нет, — покачал головой Антон, — в этот раз он разошёлся не на шутку. Говорит, что увидел у тебя во дворе окровавленную совковую лопату. И пошутил, что я тебя ею…того.

— Чего — того? — не понял Степан Игнатьевич.

— Ну, убил! — замялся Антон. — Что я захотел получить все твои боевые награды и накопления и пошёл на тебя с лопатой.

— Что?! — воскликнул дед, поднимаясь медленно, но угрожающе, на ноги. — Меня и лопатой? Он совсем сбрендил? Мы же свинью кололи на той неделе, а лопатой сгребали грязную землю!

— Я знаю, дед, — обречённо ответил Антон. — Но из него этот бред прям выливается. Чем я ему не угодил не пойму. Всю жизнь на меня кидается на ровном месте.

Степан Игнатьевич посмотрел на внука, пожамкал ртом, в котором не хватало доброй половины зубов, и как-то подозрительно улыбнулся:

— Это его бабка настрощала. Обиду до сих пор держит, что на ней не женился.

— Ты, на бабе Томе? — удивился Антон. — А должен был? Вы же, сколько себя помню, постоянно собачились!

— Эх, Тоха, — махнул рукой дед, — нас же из села ушло на фронт девятнадцать мужиков, от сопляков семнадцатилетних до уже почти дедов. Вернулось трое. Безногий Сенька, контуженый Тихон и я, почти целый. Только что шрапнелью живот посекло, но воевать это не мешало.

Дед проковылял к стене, где висели его фото, где он был ещё молод, горяч и полон юношеского огня. Ностальгическая улыбка появилась на его лице, делая его чуть моложе. Антон видел её только в моменты, когда дед рассказывал о юности.

— Бабы же тут одни вкалывали, заменяя ушедших мужиков. Самые тяжёлые работы тянули. А любви и ласки всем хотелось. И тут вернулось всего ничего. Три калеки. Но Сенька уже был женат и жена его дома такой заботой окружила, что он даже за ворота не выходил — нужды не было. Два года прятала, пока не завезли в совхоз комбайнёров. Даже Тихона прибрали к рукам, хоть он и болел головой и орал во сне. А я, после многих лет издевательств в школе, на улице, да и на работе, что меня солнце любит, и больше никто не полюбит, стал первым парнем на деревне.

Антон слушал, не перебивая. Такой поворот из дедовского прошлого был неожиданным.

— И вот, — продолжил Степан, — все те девки, что до войны от меня нос воротили, теперь бегали за мной как шавки за куском мяса. И меня это дико забавляло. Пользовался я этим нещадно. Как единственный петух в курятнике. И баба Тома тогда была черноволосой статной барышней, которая раньше при мне фыркала, словно я грязь под её сапогами, а тут сама ко мне ходить начала. И привечать пирогами у себя.

— И вы… — Хотел уточнить Антон, но дед перебил его.

— Да, я драл её на том сеновале, где спустя пару лет её муженёк с такой заботой траву складывал!

Тут то Антон не сдержался и рассмеялся в голос. Его смех разнёсся по комнатушке, заставив недовольно покоситься на него кошку Мусю, безмятежно спящую на коврике у печки.

— Дед, — выдавил из себя Антон, — ты не шутишь?

Дед свернул свою газетку в рулон и шлёпнул внука по кучерявой голове:

— Ты смеешь сомневаться в моих словах, щенок?

Антон поднял руки, успокаивая старика, но смех всё ещё срывался с его губ:

— Прости, просто это не вяжется с тем, как ты бабушку любил.

— Так то было до неё! — возмутился Степан. — Когда она приехала к нам в село, в этих своих туфельках, и прямо в грязищу, с огромным чемоданом книг и вещей, и, посмотрев на меня, как на салагу последнюю, спросила как пройти до школы, я сразу понял, что другие и не нужны. А Тома обиделась! И всю семью потом стращала! Карга старая.

Степан проковылял к вешалке и взял свой старенький тулуп, в котором ходил в магазинчик на краю села, выбрал клюку посолиднее и кивнул внуку:

— Пошли, сопляк, докажем, что дед Степан жив и здоров. Нанесём, как это было в бабкиных книжках про благородных девиц…. А, визит вежливости!

Антон подскочил, помогая деду натянуть тулуп, за что чуть не получил клюкой по спине, дед и сам ещё огого!

— Дед, я никому ничего не хочу доказывать. Пусть лесом идут.

— Нет, — не унимался Степан, уже пройдя в коридор, ища глазами свои галоши, — это уже дело чести. Пришло время напомнить старожилам, почему село Одинцово десятилетиями называли столицей рыжих.

Антон замер, переваривая его слова. А потом до него как дошло!

— Дед! — воскликнул он, — так все рыжие односельчане это твои потомки?

— Неофициальные, — подтвердил уклончиво дед, — но никто из их мамаш ни разу не пришёл с требованиями. Времена были…другие. И люди были другими. А Томе надо было меньше делать вид, что использует меня временно, может я бы и рассмотрел её в жёны, хороша девка была, не спорю. Но уж больно гордая. Не ровня я ей был, ишь ты! А до сих пор злобу точит.

Степан вышел на крыльцо, опираясь на клюку. И в этот момент из-за туч вышло солнце, осветив его морщинистое лицо. Старик закрыл глаза и глубоко вдохнул:

— Ну, зато есть шанс, что рыжим станет целый свет, Антон, и таких как мы больше не будут дразнить. Ведь мои потомки крайне плодовиты.

Он поковылял по дорожке к калитке, шуганув дворового пса в будку, который попытался кинуться ему в ноги. Антон же замер, глядя в спину Степану Игнатьевичу, видя теперь его по-другому. Плодовиты, не то слово. У деда и бабушки было пятеро детей. У мамы Антона было четверо. У него самого пятеро, и уже трое внуков. Да, есть неиллюзорный шанс, что когда нибудь и вправду рыжими будут все в этом мире. И больше не придётся выслушивать эти дурацкие шуточки.

Из раздумий его вырвал громогласный голос деда, который уже подходил к калитке бабы Томы:

— Тома, карга ты старая! Где твой идиот внук? Кто на моего Тоху наговаривает?

Из соседнего дома раздалось громкое ворчание старухи — сейчас точно будет шумно. Он достал из пачки сигарету, засунул в рот и прикурил от спички, как учил давно дед — так вкуснее. Выпустив тонкую струйку в сырой ноябрьский воздух, он вздохнул и пошёл разнимать этих двоих ветеранов труда, которые собачились при каждой встрече. И разнимать их стало уже «доброй» традицией.

Ноябрьское солнце бликовало на грязных лужах, на грязи, налипшей на сапоги, но теперь на душе было не так гаденько, как было какой-то час назад. Дедов секрет грел душу, хотя и не должен был. Тяжёлые времена требовали тяжёлых решений. А дед не стеснялся этого и спустя года. Так чего стесняться и ему? Тут раздался звон разбитой банки — баба Тома пошла в наступление. Антон рванул, но дурацка улыбка не сходила с его лица. «Дед, живи и здравствуй, не покидай этот мир. Без тебя будет уже не то».

Автор: FOX_CLOCKS Ссылка на автора: https://ficbook.net/authors/019f79f7-7670-7c9e-af0c-ed3ba9b9906c

Место, где умирают звёзды

Текст вдохновлен: Audimmachine - трек "Guardians At the Gate"

Трое шли по едва заметной лесной тропинке, усыпанной хвоей. Лес вокруг них словно замер в ожидании: пение птиц стихло, ветер перестал шелестеть кронами деревьев. Давление в воздухе нарастало, становясь осязаемым на коже, как перед грозой. С каждым их шагом к этому «проклятому» месту странное чувство, что их будто кто-то зовет, лишь усиливалось, превращаясь из смутного ощущения на уровне интуиции в самый настоящий физический гул под ногами.

– Ощущаешь сгущение магии? – тихо спросил Авель, пытаясь отвлечь идущую рядом девушку от тревоги, помогая ей фокусироваться на анализе предстоящей миссии. – Она кажется агрессивной, но это… ожидание. Это похоже на натянутую тетиву лука из которой еще не выпустили стрелу.

Каин обгонял их на несколько шагов, двигаясь бесшумно уже где-то выше по склону и видел значительно больше, чем они. Впереди ангел видел, как деревья редели, уступая место неестественно ровной, дочерна выжженной поляне. В самом ее центре зияла не глубокая, но широкая по диаметру воронка с оплавленными краями, которые блестели чернотой обсидиана со странным внутренним светом.

Это и был тот самый Кратер. Это было место падения звездного ядра, которое теперь напиталось древней, чужеродной этому миру магией, и сейчас она пульсировала в такт шагам непрошеных посетителей.

Это настоящее горнило. Именно здесь несколько веков назад небесный огонь встретился с сырой плодородной и цветущей землей, оставляя ужасный не стираемый ничем шрам. Энергия, которую принесло мертвое небесное тело, не была ни ангельской, ни демонической, она была значительно старше. Первозданная. Идеальный полигон для настройки энергии резонанса, и идеальная приманка для всяких тварей, которые питаются подобными выбросами.

Каин неслышно приземлился на краю поляны, а его белые крылья на мгновение перекрыли лучи слабого заходящего солнца, пробивающиеся сквозь сочную зелень хвои. Ангел застыл в напряжении, словно статуя, его голубые глаза сканировали пространство вокруг – странные тени между каменными глыбами, раскиданными по поляне, малейшие шорохи, возникающие в лесном массиве, колебания воздуха над головой.

Слишком тихо, слишком идеально, словно невидимые зрители замерли в ожидании подходящего момента. Но вслух Каин ничего не сказал, обернулся, дождавшись пока его спутники тоже выйдут из-под сени леса. Встретился взглядом с Авелем, который остановился в паре шагов позади Лэйн, едва заметно кивнул ему, оповещая таким образом, что периметр чист. Пока.

Все трое ощутили, как энергетический гул под ногами перешел в почти слышимый звон в ушах. Воздух на краю поляны стал сухим, электрическим, разлился нотками озона и запахом пепла. От этого места волоски на руках Лэйн встали дыбом, а ангельская сущность отзывалась низким, тревожным гулом, который оба брата подавляли, пытаясь сосредоточить все свое внимание на безопасности девушки.

– Лэйн, – четкий, спокойный голос Каина разрушил гипнотическую тишину поляны. – Сделай несколько глубоких вдохов, запомни этот ритм – свой ритм, движение собственной энергии, – взгляд голубых глаз обволакивал, успокаивал, настраивал на нужный лад. – Внутри, в самом эпицентре, время и ощущения могут исказиться и довольно сильно. Если потеряешься… просто ищи этот ритм.

Он не стал дальше объяснять ей, зная, что она поймет, возможно, уже даже знает, что и как ей нужно делать. Кинув многозначительный взгляд на замершего все в той же позиции Авеля, Каин тут же отвернулся лицом к поляне. Затем медленно провел в воздухе ладонью, оставляя едва заметную светящуюся метку на земле у своих ног, положив начало будущему защитному кругу. Авель без лишних слов присоединился к нему, встав сбоку в паре метров. Братья действовали слажено, как единый организм, а действия были экономичными, лишенными всякой театральности.

Лэйн замерла на самом краю поляны, куда ее «звали». Или приглашали. Она слышала слова Каина, и попыталась «запомнить» своё звучание, свой ритм. Она знала его наизусть: каждая волна, каждая нота в ней были выкованы ее силой воли, ее внутренними шрамами и собственной болью. Она ощущала, как нечто чужеродное, иное, совсем не похожее ни на одну энергию, с которой она успела встретиться, напряжённо ожидает, следит за каждым ее шагом, вздохом, мыслью.

Лэйн сделала первые шаги к эпицентру кратера, ощущая как энергия вокруг стала плотнее, дрожа словно натянутая струна. Воздух вокруг душил, хватал за руки и ноги, пытаясь вернуть ее назад, а сознания коснулось что-то тяжёлое, злобное и первозданное, от чего ее собственные первобытные инстинкты, дремавшие доселе, отозвались странным гулом. Под ногами земля словно дрожала, она «шевелилась», была живой, но пока лишь изучала. Лэйн в ответ тоже изучала пространство вокруг себя.

Это случилось внезапно. Она не заметила, как подошла слишком близко к кратеру, где лежал бесформенный, искаженный и обугленный кусок звезды, упавшей когда-то с небесного свода, и того, как ее волна гармонии прикоснулась к нему. Это было почти похоже на прыжок в ледяную воду, только еще мощнее по полученным ощущениям.

Лэйн не успела ничего даже предпринять, как-то защититься или позвать на помощь, как ее сознание, тело и ядро магии резонанса пронзила острая, огненная, дышащая злобой и ненавистью, словно из пасти дракона, стена невыносимой и непередаваемой боли, первозданной чистой ярости, дикого ужаса и потери. Всепоглощающие, скручивающие все органы чувства пылали жаждой страшной мести. Словно кто-то разом открыл все каналы своего эмоционального диапазона.

Это был на столько мощный и резкий выброс чистой энергии, словно прорвали защитный охранный барьер, за который нельзя заходить. И против этой волны чистейшей боли и хаоса чувств не могли выстоять даже бессмертные, что говорить о смертном человеке. Эта волна стукнула по чужим источникам энергии, до которых дотянулась и заставила обоих бессмертных упасть на колени, подчиняясь и корчась от невыносимой физической боли в каждой клеточке тела. Это была древняя энергия, и против нее нельзя было выстоять, пока она сама не решит иначе.

Лэйн одновременно задыхалась и пыталась закричать, но горло словно было пережато чьей-то рукой, ее колени тоже подкосились, она упала на четвереньки перед обугленной звездой в кратере, которая начала накаливаться, словно внутри неё разожгли костер.

Этот чужой тугой клубок чистейших негативных эмоций давил изнутри ее голову, пытаясь вытеснить ее сознание за черепную коробку, сжимал, словно тисками все мышцы в теле.

Лэйн не была готова к подобному взрыву. Ее резонанс сперва пытался инстинктивно закрыться звуковым барьером из более низких частот, затем из более высоких, пытался поймать чужое звучание в этом хаосе, но его не было, никакого звучания, только неупорядоченное дикое мельтешение, не поддающееся никакому порядку, и оно рвало волну резонанса, если та пыталась считать ее, понять. Лэйн сделала отчаянную попытку поймать свой прежний резонанс, но ее звучание было слишком тихим, слабым и тусклым на этом громком и ярком фоне.

«Боль… Ненависть… Это все часть связи. Позволь ей пройти сквозь себя. Не сопротивляйся. Позволь понять себе эти чувства…» – чьи-то слова внезапно всплыли в ее угасающем разрывающемся сознании.

Что это? Ее воспоминания? Настоящее? Лэйн уже не понимала, но на последнем издыхании позволила своему резонансу просто течь. Она не стала сопротивляться, закрываться и пытаться перестроить существующие коды вселенной, а просто стала их проводником: вся боль, ненависть, хаос теперь проходили через ее резонанс, утекая уже через него потоком, а не просто бессмысленным движением. И внезапно вся боль прекратилась, словно кто-то резко перекрыл все шлюзы.

А затем Лэйн ощутила, как летит вниз в самом центре огненного столпа, который сомкнулся вокруг нее как тоннель. Этот огонь не был похож на человеческий, который разжигали для согрева и приготовления еды, это был первобытный первозданный огонь, из самого горнила вселенной, такой огонь касался не только тела, он пожирал сознание, сжигал саму твою суть, не оставляя даже пепла.

Лэйн чувствовала этот огонь, как наяву, пока сознанием летела через тоннель. Кожа во всех местах запузырилась, пошла обугленными струпьями, обнажая мышцы, которые, в свою очередь, огонь принял в дар точно также. Пока не остались одни кости, но и они сгорели, не оставив после себя ничего, кроме ее сознания, ее истиной сути, сгустка энергии, которым она стала после сожжения своего тела, это была она сама в чистом виде, без всяких прикрас и дополнений.

Ее полет приближался к концу: впереди она увидела нечто, напоминающее собой огромный глаз какого-то существа, а в его центра застывшая вечность из зла, ярости, ненависти, как кипящая и бурлящая лава.

Лэйн замерла сгустком энергии, мерцая и переливаясь, прямо перед глазом, который ворочался, перекатывался, и смотрел прямо в центр ее обнажённой сути.

– Кто ты? Зачем пришла сюда? – раздался повсюду и нигде голос существа, бесконечно далёкий, усталый, который пронизывал ее насквозь. – Почему в тебе течет энергия Гармонии? Такая была у моей Матери. Но ты лишь человек. Ты такая же как ОН. Я чую в тебе его частицу. Он создал вас по своему образу и подобию, напитал пороками, слабостями и отсутствием настоящей любви. Вы лишь несете боль во Вселенную, как и ОН. Я не вижу твоей бессмертной искры, но ты носишь в себе две изначальные фундаментальные и противоположные энергии, уравновешивая их. Они переполняют тебя и разрывают изнутри, ты не сможешь их держать вечно. Однажды, сокрытые в твоих глубинах, они превратят твое тело и сознание в звёздную пыль. Смертные не достойны таких знаний и сил, они их извращают по своему подобию, пока творение не выходит из-под их контроля.

Существо замолчало. А Лэйн не собиралась просто молчать и слушать. Сейчас она была чистой энергией, не скованная сознанием и телом, не было никаких рамок и границ, была лишь она и древняя вечность перед ней, кипящая злобой. За стеной ненависти этого существа она что-то видела, чувствовала, как тогда реагировал ее резонанс, не смотря на всю боль. Тонко чувствуя эти малейшие вибрации тогда, она ощутила похожие ноты гармонии и за стеной огня, с которым пришла сюда, и за кипящей лавой зрачка. Что-то внутри отзывалось на нее, на ее резонанс, но было слабым, почти эхом, мимолётным и незначительным. Это знание внезапно пронзило все ее существо.

– Я пришла помочь тебе, – ее слова прозвучали без тени сомнения, как утверждение, а не как приказ или просьба.

– Ты? Человек? Пылинка для небытия? Что ты можешь сделать, если не можешь помочь себе? Что такого ты можешь предложить мне, дерзкая смертная?

– Позволь мне помочь тебе. Помочь освободиться. Помочь стать… цельной, – она била наверняка, лишь на одних чувствах и своих ощущениях, она не знала сработает ли это. Но никак не ожидала, что последнее слово станет спусковым крючком.

– Цельной?

Лэйн почувствовала, как завибрировала магия, разлитая в пространстве, как через нее снова полился поток боли, ненависти, злобы. Но теперь Лэйн позволяла ему течь сквозь нее, не препятствуя, но и не подгоняя.

– Именно. Твоя ненависть, твоя боль – это защитная реакция. Внутри тебя бурлит вечный огонь, в тебе скопилось слишком много темноты. Я чувствую, что еще не все потеряно, и смогу помочь тебе. Если ты позволишь.

Молчание затянулось: оно было плотным, острым, перетекающим, и пахло злобой и недоверием.

– Хорошо, я дам тебе шанс, человек. Но если ты не исправишься, то перестанешь существовать навечно. Ты готова играть по правилам и ставкам Вселенной?

Сгусток энергии, которым Лэйн была сейчас, лишь молча потянулся внутрь горящего глаза. Она была сейчас воплощенной сущностью своей энергии, и наблюдала, как ее серебристая мерцающая волна втекла в само ядро этого древнего существа: оно позволило ей это сделать, изучить и разгадать. Помочь.

Лэйн не ощущала ни боли, ни страха, ни жара. Была лишь абсолютная, непроницаемая темнота и голос существа, что рассказывал и показывал ей.

– Меня и моих сестер создала Матерь Жизни. Мы были первыми живыми источниками света в хаосе и тьме. Затем она создала своих первых детей по образу и подобию своему. Шепфа и Шепфамалум. Мы должны были помогать Шепфа указывать путь к свету в Темноте, пока он не найдет его в себе.

Лэйн увидела белую яркую зарождающуюся точку в темноте, потом еще одну и еще, пока они не вспороли темноту своим сиянием.

– Прошла целая вечность, прежде чем наш свет начал тускнеть. Мы выполнили желание нашей Матери, но продолжали освещать Вселенную, чья темнота поглощала наш истинный свет, частицу за частицей. А потом Мать подарила нам возможность засиять еще ярче: она создала для каждой из нас половинку, которая несла такой же свет, какой был в нас, но с более сильным звучанием. У каждой была своя неповторимая половинка, со своим светом. Я свою нашла быстрее моих сестер, мне не сиделось на месте от интереса и радости. У нас были разные скорости сближения, но мы почувствовали друг друга и устремились навстречу. Наше воссоединение было ослепительной вспышкой, рождением новой искры, которая стала нашим с ним новым центром, мы вертелись вокруг него и притягивались к ставшему общим ядру.

Лэйн наблюдала, как одна, уже менее яркая звезда, устремилась навстречу другой, более ослепительной, более быстрой, даже размеры звезды были больше, а контуры ярче. А потом произошла вспышка, ослепительная в своей красоте, и в этом новом сиянии, в этом новом мощном ярком свете ядра двух встретившихся звезд сместились, встретились ровно посередине, рождая в этом столкновении новую маленькую звезду, чьим центром были их собственные ядра. Тройной свет стал невыносимо ослепительным, прекрасным, вечным.

– Наш свет был ярче всех остальных на небесном своде, сестры завидовали нам, а Матерь была слишком занята, чтобы оценить успехи своих детей. Это вызвало ненависть Шепфамалума, ведь мы своим светом проникали в каждый уголок темноты, который он так тщательно создавал. Мы были аномалией для обеих фундаментальных сторон. И никто ничего не сделал, когда он, однажды, достиг нашего небесного дома, с копьем в руках. Сперва он пронзил им наше общее ядро, наш центр, наше дитя, а затем померк и свет моего любимого, моей половинки. Он отсек их от меня, как лишние куски, безжалостно вырезал, растоптал мою личную вселенную, превратил их в пыль, чтобы не было ни шанса на возвращение. Меня же он просто сбросил с небосклона вниз. Ваш человеческий мир кишит пороками, страстями, ненавистью, войнами и смертью, а я потеряла свое ядро, свой центр притяжения, и поэтому просто падала на зов той тьмы, что готова была меня приютить, убаюкать и дать обещание мести.

Лэйн увидела тёмный огромный мужской силуэт, который возвысился над ярким светом трех слившихся воедино звезд. Она наблюдала, как длинное серебристое копьё, сверкнуло в их свете и пронзило сердцевину этого трио. А затем острым наконечником этого копья была вырезана самая большая и самая яркая звезда, которая начала хаотично мигать, пульсировать, словно истекающая кровью рана. И когда свет звезды закатился, палач собственными руками разбил и растоптал самую маленькую звезду и самую большую. В стороне осталась лишь слабо пульсирующая, мигающая редким, тусклым светом третья звезда, и она ничего не могла сделать или изменить. И была безжалостно сорвана со своего места на небосклоне и сброшена вниз. Слабо мерцая, точка падала вниз, на их планету, в их мир.

Звезда больше не имела своего света, своего ядра, цели и места. По пути она обгорала на Солнце, теряя свои прекрасные острые грани, становясь куском камня, бесформенным, неживым. Звезда упала прямо на эту поляну, выжигая вокруг деревья, траву и людей, что были поблизости. Смерть стала ее новым отголоском чувств.

Не имея своего ядра, она теперь пыталась сформировать новое. И оно выросло из всего негативного, плохого, что несло человечество: все пороки, страхи, боль, ненависть, злость, голод, – они стали ее новым центром, сделали тем, чем она сейчас была. Они окутали ее своей плотной неприступной извне броней, отравляя в ответ местность вокруг.

Лэйн сейчас была лишь сгустком чистой энергии, здесь и на этой глубине подсознания она не испытывала никаких чувств, зато ее сознание в реальности испытало весь шквал эмоций от осознания увиденного, но самой мощной из них была боль. Не физическая, более глубокая, боль за то, что это произошло с ней, что никто даже не попытался помочь, что про нее просто забыли.

Сердце Лэйн наполнилось милосердием и состраданием к этому древнему существу, этому разумному концентрату чистой первоэнергии. Звезда должна была нести свет, разбивать тьму, давать надежду, а в итоге сама стала центром этой тьмы, ее источником, и желала не созидать, а разрушать.

Сознание Лэйн было далеко, не в этой материальной плоскости, но ее физическое тело разделило всю боль, всю потерю и бремя одиночества уставшего от борьбы существа. Из глаз текли слезы, но это были не обычные человеческие слёзы, они смешались с энергией Лэйн – чистой гармонией созидания – и вытекали серебристыми мерцающими струйками из-под ее опущенных ресниц. Тело Лэйн так и стояло на четвереньках, а слезы сострадания капали прямиком на раскалённую, покалеченную звезду, остужая ее жар и убирая красное свечение.

– Я никогда не была матерью, не теряла своего любимого, но я знаю эту боль, знаю эту ненависть и тьму. У нас с тобой разные их источники, но итог один. Я знаю это манящее чувство, знаю какой внутренний огонь они дают, но их топливо… цена за них непомерно высока. Ты слишком долго находилась в этом порочном кругу и настолько плотно укуталась в них, что совсем перестала слушать себя. Ведь упав сюда, ты еще какое-то время хранила свой свет, пока тьма и ее сладкие обещания не поглотили тебя и не стали твоим новым центром. Но даже после этого ты не перестала резко гореть, просто этот свет ушел глубже, а ты уже вокруг него выстраивала свою крепость боли и ненависти. И сквозь волну твоей защиты вначале и пока пробивалась к тебе, к твоему ядру, моя гармония чувствовала этот свет. Я уверена, что это именно отголоски твоего света, настоящие. И я хочу помочь тебе сломать твою броню, достать их снова, показать то, что в тот момент не увидела ты сама. Позволь мне помочь тебе.

Звезда молчала, словно раздумывала. Хрупкий звон надежды повис между хрупким человеком и древним сознанием, облаченным некогда в тело звезды.

– Я слишком удивлена такой глубиной сострадания в порочном создании моего палача, чтобы отказать. Но ты права, я слишком долго проживала свою боль и так просто не смогу расстаться с ней. И если ты не сможешь достать до моего настоящего ядра, извлекая свет, то я уничтожу тебя, не оставив ничего.

В голосе звезды не было угрозы, была только бесконечная усталость и пустота, бездонная и сосущая.

Лэйн не стала терять время на дальнейшие разговоры, она получила разрешение, как и хотела. Она вспомнила, как уже, однажды, проворачивала подобное с несколькими стаями отродий, в Роткове, но используя родственную им энергию своего создателя Баала.

Здесь был другой случай. Истинная сущность звезды, сокрытая в ее ядре, была чистым древним первозданным светом, энергия вокруг была темной, но она была человеческими негативными эмоциями, наслоившимися вокруг этого света, как защитный панцирь. И если она начнёт пробиваться к ядру, используя тьму Баала, как проводник среди хаоса ее брони, то едва она достигнет источника света, как будет моментально уничтожена. Тьма Баала и Тьма Шепфамалума были хоть и родственны, но совсем разные по структуре: второй был ее создателем, а первый лишь созданием, творением этой первотьмы.

Больше не сомневаясь, разгадав структуру, последовательность разных энергий, Лэйн приступила. Человеческие эмоции, которые оказались всего лишь защитой звезды, а не ее ядром, было хорошо знакомы Лэйн. Она пустила свою гармонию прямо сквозь них, ощущая напор, то как они пытаются задавить ее своим звучанием, растворить в себе агрессией, ненавистью и соблазнить обещанием сладкого звучания мести.

Она понимала любое из этих чувств, потому что была знакома с каждой их тёмной стороной. Пока они привечали ее как свою, каждая из этих негативных эмоций рассказывала ей свою историю появления, а ее волна считывала каждый слой, разматывая их, обволакивая своим звучанием и обещанием долгожданного покоя, обещанием показать, что даже во тьме есть свет.

Слоев было много, очень много, они копились столетия, и не одно. Боли и страданий было все больше и больше, чем глубже она уходила своей волной.

Спустя время Лэйн почувствовала, что начала уставать, начала сама тонуть в этом отчаянии, в этой безысходности, в этом яде чужой мести. Она пропускала их все через себя, эмоционально перегружая. Ее сердце болело от того, как долго звезда страдала, как долго была одна в этой боли и потере. Немудрено, что при подходе к кратеру, ее шарахнуло такой агрессивной стеной эмоций.

Лэйн почувствовала, что не справится дальше. Слишком… слишком много эмоций…слишком много боли… Эти эмоции начали становиться ее собственными, она начала тонуть в них, увязать, ее гармония начала сбоить, диссонировать, серебристое мерцание начало покрываться черными прожилками.

– Я предупреждала… Их слишком много стало… Слишком… А ты всего лишь человек. Уходи, пока они не поглотили тебя, – голос звезды был спокоен, там не было упрека, гнева или недовольства. Только бесконечная усталость и принятие.

Человек? Да, человек. Она всего лишь человек… Она не справиться…

«…Когда ты сползёшь в тень отчаяния, он своим светом вытащит тебя на поверхность. Мы не дадим тебе разбиться…»

«… запомни этот ритм – свой ритм, движение собственной энергии… Если потеряешься… просто ищи этот ритм… »

Эти два голоса… Она слышала их, будто они были рядом, здесь, с ней.

Затем Лэйн увидела, как в плетении ее почти погасшего резонанса начала сиять одна нить: связь с ней еще устанавливалась, но она уже крепко держалась в переплетении других нитей рядом. Она сияла очень ярко, почти ослепляя ее. И тут же Лэйн поняла, что это кусочек силы Авеля, часть структуры его магии, которую она смогла отщипнуть и добавить к себе.

Нити от Каина и Баала были тусклыми и убаюканы ее собственным резонансом, но их использование все равно не помогло бы ей. А вот нить, наполненная ангельской энергией… Она будет созвучна с той энергий куда пробивался ее резонанс. Но у того кусочка, что был у нее, слишком мало его силы, если только он не позовет за собой источник своей магии. Если только Авель отзовётся на призыв своей же нити в ней и поделится энергией.

Она позволила нити Авеля влиться в поток ее энергии, от чего резонанс вновь засиял, даже ещё ярче, чем было. И когда восстановила свой темп и звучание на своей частоте, то обволокла нить от ангела и усилила ее звучание, усилила ее призыв своего источника, находящегося в Авеле.

Его нить, обвитая ее звучанием, была как маяк, если вдруг источник отзовется. И долго ждать не пришлось.

Стена холодного чистого света хлынула, словно горный поток по волне, а она подхватила его, опутывая серебристыми волнами, показывая куда именно бежать этому потоку. Усиленный ангельской энергией ее резонанс смог «размотать» и оставшиеся слои. Холодный свет, словно щит, не давал ее резонансу уходить глубоко в каждое чужое чувство, служим своеобразным буфером между ними, но не мешая выполнять ей свою работу.

И когда каждая негативная эмоция была «укрыта» ее резонансом или ангельской силой, она разом, одним движением, пронзила их гармоничным отточенным звучанием, превращая диссонанс в плавный поток энергии. Чистые, освобождённые людские эмоции хлынули всей своей тяжестью к центру своего притяжения. Каждая негативная эмоция стала противоположной ей, и они омывали, исцеляли своим правильным звучанием тонкую искру древнего первосвета, которую однажды сохранила звезда, не потеряв этот свет до конца.

Лэйн услышала благодарный выдох облегчения.

– У тебя получилось, дитя!

Но это было не всё: этот свет, эту искру нужно было навсегда сохранить, запечатать, освободить, чтобы больше никто никогда не коснулся этого света и не извратил его.

– Посмотри, какой бы сильной не была твоя боль, ты сохранила свой свет чистым. Искра света твоего дитя и любимого точно также никуда не исчезли, как бы их не пытался топтать и уродовать Шепфамалум. Их свет… Он всегда будет с тобой. Их свет в самой тебе. Помни об этом. И… спокойной вам троим вечности.

– Спасибо, дитя. Я буду помнить такого сильного и одновременно хрупкого человека всю вечность. А в благодарность ты сможешь забрать остаток моего света, он станет твоим источником усиленного сияния резонанса, который будет светить ярче, имея часть Первосвета.

Голос становился все тише и тише, но не потому что звезда умирала: она соединялась в искре со своими любимыми, чей свет действительно она там успела спрятать перед их окончательным уничтожением.

– А теперь.. Теперь мы запечатаем твой свет. Раз и навсегда.

В этот раз она освободила нить Каина, с демонической энергией от него, но из-за его двойной природы, это не была та демоническая энергия в чистом виде, нить несла их сплав – всепоглощающий огонь, как сама страстная сущность Каина.

Лэйн точно также запросила больше энергии из первоисточника красной нити: сперва разбудила ее из «спячки», усилила своим резонансом и отправила зов хозяину нити. И ответ также пришёл моментально: бурлящий поток огненной энергии вливался в ее резонанс, питаемый прямиком из источника. Тточно такая же нить, но ангельская от Авеля сияла неподалёку, ведомая ее волной.

Лэйн направила все три силы прямиком в ядро угасающей звезды. Она объединила две противоположные нити братьев, ведя их вглубь чужого источника силы и опутывая ей искру первосвета. Холодная, ангельская энергия приносила покой, умиротворяла, укрывая, словно одеялом, а огненная, горячая сверху прижигала это «одеяло», словно цементируя его, запечатывая своим огнём, оплавляя энергию Авеля внизу, словно воск или сургуч.

А свой остаток звёздного света, как и обещала звезда, она передала Лэйн, едва первые волны резонанса, несущие сплетённые нити братьев, достигли ее ядра и прикоснулись к искре первосвета.

Звёздный свет наполнил ее гармонию новым, более сильным звучанием, более ярким, мощным. Теперь это были не просто серебристые нити: они были ослепительными, словно лучи летнего солнца.

И едва они запечатали ядро, как в реальности в кратере упавшая звезда засияла так ярко, словно в ее нутро поместили солнце, а затем звезда сжалась и лопнула. Тихо, без звука. Просто вверх из кратера взметнулся в небо фонтан пепла, который начал оседать вниз, на землю, под собственной тяжестью.

Звёздный свет, теперь наполняющий резонанс Лэйн сжег «тело» звёзды, оставляя ее «запечатанную» искру, ее ядро, но в другом измерении, обрывая между телом и ядром все связи, и принося, наконец, умершей звезде долгожданный покой вместе с ее любимыми.

Лэйн очнулась, открывая глаза. Она все также стояла на четвереньках над опустевшей воронкой, под падающим сверху пеплом, чувствуя как от усталости трясутся ноги и руки на холодной земле. И больше всего сейчас она мечтала оказаться в объятиях своих ангелов – ее верных стражей и защитников. Почувствовать их руки и губы. Увидеть, что они чувствуют то же самое, что она ощущает к ним обоим.

Автор: long_long Ссылка на автора: https://ficbook.net/authors/8645972

Жертва притворства

Текст вдохновлен: Megurine Luka - "Lie"

Верить в сладкую ложь не в силах я больше. Не имею желания жертвой я пасть своего же обмана. Я вновь не хочу притворяться и думать, что во мне к тебе чувства имеются, что они не фальшивы, что я правда люблю и скучаю, что боль и тоска по родным стенам пожирает меня, но нет — признаюсь в этом себе и солгу.

Я не вернусь и слёз лить не буду. Почти все дороги назад были оборваны мною, сожжены, в пыль обратились, в труху. Подобно бенгальским огням гаснут и меркнут счастья мгновения, омрачённые фальшью моей. Касания твои лишь злости призывают приливы, но я не зла на тебя — на себя. Слова твои, нежности полные, ранят в самое сердце кинжалом — я знаю, ты искренен был в каждом слоге, а я, увы, нет.

Знай, я не хочу больше лгать — тебя не люблю и едва ли когда-то любила. Ты знаешь, я говорила об этом не раз, но ты ещё жаждешь моего возвращения, ежедневно присылая мне три сообщения:

Целую.

Люблю.

Я скучаю.

Вспышка фантомная губы искусанные царапает вновь. То не тепло, лишь покоя лживые боли — по поцелуям, ты знай, я скучаю. Мне чувства того не хватает, что когда-то меня заживо жгло, но теперь там лишь тлеют угли — я просто целоваться люблю, ты приучил и этого мне не хватает сейчас. Не по тебе я скучаю, не думай о себе свысока и не лелей ложную надежду на то, что однажды вновь искусанных губ ты коснуться сможешь своими.

Не сможешь — я не позволю.

Я в твёрдую сталь облачу свои губы, закрою забрало, ремешки застегну и направлю свой меч тебе в грудь. Я монолитной стеной возведу веру в то, что одна лишь мысль в сторону твою равна предательству своих убеждений.

Любишь меня? Прости, но я не люблю. Любить тебя больше вне моих сил, да и была ли любовь хоть когда-то? Не могу я этого знать — всё будто в тумане, в дымке обмана и лжи, и порой я ловлю в себе мысль: всё было притворством с моей стороны, не твоей. Привязанность я приняла за любовь, за сладкие грёзы, за блаженную ложь. И ради чего?

Ради чувств твоих и нежного слова: «Люблю»?

Прости, но я не люблю и едва ли когда-то любила.

Я маску лжи наконец-то сняла и дала себе непреложный обет: умру, если вновь порог того дома пройду.

Те стены не стали мне Родиной малой: не дали покоя, уюта, не дали мне страсти, любви, порывов безумных — лишь ложь и притворство. Мои чувства были фальшивкой, в которую ты, как глупый щеночек, как безмерно влюблённый дурак, легко так поверил, а я убедить в обратном тебя не пыталась, а зря.

Все чувства мои были фальшью. Я это знала, а ты? Если вернусь я к тебе, то всё вновь повторится: возможно, я вновь поверю в свою сладкую ложь, а ты сделаешь вид, что я всегда тут была, что не было месяцев трёх тяжкой разлуки, но однажды и здесь наступит конец.

Мы сядем в руинах и вновь заведём разговор, где опять и опять тебя я устало спрошу:

— А того оно стоило?

Ты знаешь, так уже было. Были крики, скандалы, осколки разбитой посуды оставили шрамы на теле. На мой вопрос тогда ты ответить не смог, и я поняла: ты не отпустишь меня. Не отпустишь меня никогда, и это ввергло меня в омут отчаянья, но страх быстро спал, и решение мгновенно нашлось:

Я уйду. Я сбегу. Я уеду так далеко, что найти меня ты не сможешь.

Пойми, я не любила тебя никогда — лишь притворялась, рождала фальшивые чувства в надежде, что однажды они реальную плоть обретут. Я уходила не раз, и не два, но всегда возвращалась.

И зачем? Для чего? Ради новой порции боли, что нас так пьянила?

Всё, хватит, больше я к тебе не вернусь — не во мне твоё счастье.

— Я люблю, — тихо шепчу я, почти что нежно пою, и тут же пытаюсь выбросить эту глупую мысль из своей головы. — Я любила…

Скучаешь? Знай, я тоже скучаю, но отнюдь не по тем временам. Не по теплу твоих губ, не по изгибам тела, не по словам твоим нежным, что шептал на ухо мне, любить обещая. Нет, скучаю я по тем временам, когда мы не были парой — просто коллегами. Просто друзьями, что после работы в баре сидели, за жизнь рассуждали и пили, желая забыться после недели тяжёлой.

Я ушла. Ушла потому, что чувства мои в прах превратились и ветер по миру пустил их в полёт. Да, ты любил, ты всё ещё любишь, но не я и притворяться больше не в силах — пойми, я устала.

Ушла потому, что никогда бы не смог ты меня отпустить. Ты цеплялся за края моей юбки, за рукава, за саму мою суть, обещая, что «однажды» всё я пойму, что горько потом пожалею, если от тебя упорхну, как птичка из позолоченной клетки.

Прошло месяца три, и я не жалею. Не жалею, что поставила жирную точку, что всему конец положила. Ты бы не смог, а я — просто устала носить эту чёртову лживую маску, фальшиво стонать, делать вид, что поцелуи твои мне приятны, что слова не царапают уши, как мел старую доску.

В руках моих экран оживает, и пальцы быстро по клавишам текст набирают:

Прости, но я не люблю, не скучаю. Прости и меня отпусти. Я не дам тебе счастья, не подарю тебе радость, улыбку — со мной ты будешь страдать.

Оно тебе надо?

Пойми, прости и забудь. Будь счастлив с другой, если когда-то кого-то найдёшь.

Со мной тебе счастья не будет.

Отправить. Три точки в углу экрана вверху — и ты в чёрном списке.

Хватит. Я дура. Я давала надежду ему на свой скорый возврат, каждый день позволяя сообщениям трём долетать до меня.

Настройки страницы. Удалить. Да, удалить.

Наверное, так стоило поступить мне давно?

Пусть знает — я больше не дам ему ложных надежд. Счастья во мне он никогда не найдёт, а в другой, быть может, найдёт.

Знаешь, мой «милый», — ложь тоже требует жертв, и эту жертву я принесла в надежде на то, что однажды смогу тебя полюбить. Не смогла я, увы…

Автор:Exspersia Ссылка на автора: https://ficbook.net/authors/01a044c6-43a5-763c-adb4-89012530eb66

До того, как…

Текст вдохновлен: Ахи вздохи - трек "малолетка"

Сладкое королевство поражало разнообразием праздничных вкусностей. Витрины были украшены жевательными снеговиками, леденцами в форме снежинок, шоколадными оленями и десятками других рождественских фигурок, от одного вида которых хотелось хотя бы на несколько минут забыть обо всём остальном. Гермиона выбрала чупа-чупс в красно-белую полоску с маленьким бантиком на палочке. Настроение у неё было далеко не самым праздничным, но очень хотелось, чтобы таким оно всё-таки стало.

-Ты всегда можешь поехать к нам в гости. Родители будут рады, а Рон-то как сильно обрадуется, - Джинни шутливо ткнула подругу локтем, едва речь зашла о её старшем брате.

Ни для кого уже не было секретом, что примерно с пятого курса младший из Уизли начинал краснеть гуще обычного всякий раз, когда рядом оказывалась его близкая подруга. Шутки и подколы на эту тему давно стали настолько привычными, что никто уже даже не обращал внимания на бурную реакцию Рона. Разве что сам Рон продолжал искренне надеяться, что однажды окружающие перестанут её замечать или шутки перестанут быть всего лишь шутками и станут реальностью.

-Последнее Рождество в Хогвартсе. Я точно найду, чем занять себя в стенах замка, ещё столько непрочитанных книг и неизведанных комнат, - Гермиона улыбнулась, хотя в голосе всё равно прозвучала лёгкая грусть.

Родители планировали семейное путешествие, но сама мысль о том, что уже через полгода Грейнджер не вернётся за любимые парты, к учебникам и в знакомые коридоры, вызывала странное желание провести в школе как можно больше времени. Мама чуть ли не каждую неделю присылала письма с просьбой приехать, но что могло быть заманчивее прогулки по ночным коридорам в полном одиночестве без страха быть обнаруженной? В конце концов, в сентябре ей исполнилось восемнадцать. Она была совершенно взрослой и имела полное право самостоятельно решать, где и как проводить каникулы.

После прогулки по Хогсмиду Гермиона проводила друзей на станцию, откуда отправлялся поезд к рождественским каникулам, и только потом поспешила обратно в школу. В коротком пальто, без шапки и с раскрасневшимися от холода щеками она почти бегом пересекла заснеженные дорожки, мечтая скорее оказаться внутри замка, отогреться у камина гриффиндорской гостиной и выпить чашку горячего какао с купленными в Сладком королевстве зефирками.

Хогвартс встретил её непривычной тишиной. Большинство учеников уже разъехались, и огромный замок, обычно наполненный голосами, шагами и хлопаньем дверей, теперь словно принадлежал только ей.

Время было неподвластно её желаниям и, как назло, шло особенно быстро именно тогда, когда Гермиона хотела его остановить. Дни растворялись за любимыми занятиями: книги сменяли друг друга на прикроватной тумбочке, прогулки по пустым коридорам затягивались до позднего вечера, а между ними находилось место для кусочка сладкого пирога и чая с ароматом корицы и апельсина. Всё это было таким простым, привычным и одновременно настолько уютным, что ей хотелось растянуть каждый день хотя бы ещё на несколько часов. Но время не спрашивало её разрешения.

В ночь перед Рождеством гриффиндорка уснула прямо с очередной книгой в руках. Последнее, что она помнила, строчку, которую уже несколько раз перечитывала, пытаясь заставить себя не закрывать глаза, а потом пришёл сон, которые многие назвали бы вещим, но она об этом пока не знала.

Ей снился длинный коридор, которого она никогда прежде не видела. Вдоль стен горели свечи, но пламя почему-то отбрасывало слишком длинные тени. Где-то впереди раздавался вежливый мужской голос, кто-то произносил её имя. Гермиона пыталась приблизиться, но чем быстрее шла, тем дальше становился конец коридора.

Грейнджер проснулась рано утром, резко втянув воздух, и некоторое время смотрела в потолок, пытаясь понять, что именно её разбудило. Сердце билось чуть быстрее обычного, на груди лежала ладонь, а под ней ощущалось что-то холодное.

Маховик времени.

Тот самый, который Макгонагалл выдала ей ещё на третьем курсе, чтобы она могла посещать несколько занятий одновременно. Волшебница машинально сжала тонкую цепочку в пальцах и внутри что-то кольнуло с вызывом

-А что, если..? - она тут же оборвала собственную мысль. Нет. Даже думать об этом было глупо.

Вмешиваться во время без необходимости опасно. Использовать маховик для путешествий в прошлое без разрешения запрещено. И уж точно никто не выдавал его ей для того, чтобы она могла переигрывать собственные каникулы только потому, что они слишком быстро заканчиваются. Гермиона положила маховик обратно и решила забыть об этой мысли. Не получилось.

Она вспоминала о нём за завтраком; вспоминала, когда читала; когда гуляла по заснеженным коридорам; когда случайно поймала себя на том, что подсчитывает, сколько дней осталось до возвращения в школу после каникул, хотя сама всё ещё находилась в ней. Мысль не уходила.

А что, если действительно можно вернуться?

Не изменить ничего важного, ее вмешиваться в чужую жизнь, просто прожить эти несколько дней ещё раз. Более медленно, внимательнее, запомнить то, что сейчас проходило слишком быстро. К вечеру Гермиона почти убедила себя, что это совершенно безобидная идея.

Почти.

После купания в ванной старост она долго сидела в тёплой воде, наблюдая, как по поверхности разбегаются маленькие волны. Пена постепенно оседала, ароматические пузырьки лопались один за другим, а огромная комната наполнялась тишиной.

Грейнджер достала из кармана махрового гриффиндорского халата маховик времени

-Всего несколько дней, ничего больше, - сказала она сама себе и пальцы уверено сомкнулись вокруг золотого механизма.

Семь оборотов.Она заранее подсчитала.Первый.Золотой песок внутри стеклянной колбы вздрогнул.Второй.Комната словно на мгновение качнулась.Третий.Волшебница крепче сжала цепочку.Четвёртый.Что-то холодное пробежало по спине.Пятый.Свет свечей вытянулся в тонкие полосы.Шестой.Она уже почти пожалела о своём решении.Седьмой.Мир растворился.

На мгновение Гермиона перестала чувствовать собственное тело. Не было ни пола под ногами, ни воды, ни воздуха, ни даже привычного ощущения времени. Только стремительное движение куда-то назад, будто невидимая сила вырвала её из настоящего и швырнула через бесконечный коридор чужих воспоминаний. Но вскоре всё закончилось. Гермиона шумно выдохнула, пошатнулась и схватилась за край ближайшей раковины, пытаясь восстановить равновесие.

Ванная старост была на месте. Бассейн, высокие окна, мраморные стены, золотые краны, всё выглядело почти так же, как несколько минут назад.

Почти.

Что-то было не так. Она медленно огляделась, стараясь понять, что именно изменилось.

Окна были другими, витражи отличались от тех, которые она помнила. Гермиона подошла ближе, всматриваясь в цветные стёкла. Отражение было её собственным, тот же мокрый волос, те же черты лица, та же ночная рубашка. Никаких изменений, но ванная вокруг неё уже не принадлежала тому Хогвартсу, который она знала.

Дверь в помещение резко распахнулась, а затем с характерным глухим звуком захлопнулась за вошедшим. Волшебница вздрогнула так сильно, что едва не выронила маховик. Пальцы судорожно сжались на золотой цепочке, и она поспешно спрятала её в карман халата. Сердце колотилось где-то в горле, нет, хуже, оно будто билось одновременно в груди, ушах и висках, заглушая почти все остальные звуки.

Резкий взмах палочкой начал наполнять ванну горячей водой, над поверхностью заклубился пар, свечи затрепетали от движения воздуха, но даже шум льющейся воды не мог заглушить бешеный стук собственного сердца.

В свет цветных витражей попал воротник слизеринской мантии, аккуратно сложенной на деревянной скамье. Раздался звук шагов по деревянному полу, направленный в её сторону, а затем свет свечей скользнул по лицу вошедшего и мир на мгновение остановился.

Тёмные волнистые волосы, безупречно правильные черты, спокойный взгляд тёмных глаз. Молодое лицо, ещё лишённое той холодной жестокости, которую Грейнджер знала по газетным фотографиям, воспоминаниям и рассказам. Для неё знакомое, а он её видел впервые. Её и тот застывший ужас в её глазах

-Что ты здесь делаешь? Ты не староста и не можешь здесь находиться. - раздался его голос, он уже расстегнул несколько верхних пуговиц рубашки и теперь остановился, недоумённо глядя на неё.

-Так и будешь молчать или всё же попросишь меня не сдавать тебя Пруэтту? - староста львиного факультета отличался своеобразным характером, об этом знал каждый, лишний раз мало кто хотел с ним связываться

-Ты… Том Реддл? - голос предательски дрогнул, Гермиона сглотнула и попыталась взять себя в руки.

Молодой человек не понял испуга в голосе волшебницы, но на всякий случай сделал шаг назад, увеличивая расстояние между ними

-Мы разве знакомы? – у него была отличная память на лице, но её среди своих одноклассников не помнил. Возможно, она обучалась на курс младше, он едва ли проявлял внимание и интерес к тем, кто ещё не достиг своего магического пика и может быть ему полезен. В отличии от незнакомки в ванной, его личность была известна всем, начиная с первого курса, так как мистер Реддл являлся не только старостой слизерина, но и всей школы.

-Я просто… слышала о тебе.

-Разумеется, - сухо ответил Том -Но это не повод принимать со мной ванну.

Гермиона не стала ничего отвечать, в тот момент ей было совершенно всё равно, что подумает Том Реддл, сдаст ли он её Пруэтту или вообще решит, что она сошла с ума. Она стремительно рванула к выходу из ванной старост, едва не поскользнувшись на влажном каменном полу. Дверь за собой даже не потрудилась закрыть. Только оказавшись в коридоре, девушка позволила себе остановиться, прижалась спиной к холодной стене и наконец выдохнула, осознав, что всё это время почти не дышала. Том Реддл. Тот, кого ещё можно называть по имени. От одной мысли об нём становилось не по себе, но времени на осмысление происходящего не было. Ей необходимо было найти место, где можно спрятаться от чужих глаз, достать маховик и понять, что именно она сделала не так.

Самым очевидным вариантом оказалась кладовая домовых эльфов. Гермиона прекрасно помнила, где она находилась в её времени, и надеялась, что за прошедшие десятилетия помещение хотя бы не успело полностью исчезнуть. К счастью, оно оказалось на месте. За одной из дверей обнаружились аккуратно сложенные стопки старой одежды, постельного белья и школьных принадлежностей, которыми, судя по всему, ученики пользовались ещё в те годы. Грейнджер с облегчением нашла среди вещей длинную мантию гриффиндора подходящего размера и быстро переоделась, спрятав собственную одежду под одной из стопок. Теперь хотя бы никто не должен был сразу понять, что она не отсюда. Оставалось только пережить ночь. Забравшись в дальний угол кладовой, удобно устроилась на сложенных одеялах, крепко сжимая в ладони золотую цепочку маховика. Утром она попробует разобраться, почему её забросило так далеко от нужного времени и как вернуть всё обратно.

Вмешиваться в прошлое нельзя, тебя никто не должен видеть, особенно если это Том Реддл.

Проснувшись с первыми лучами зимнего солнца, или, если быть точнее, с первыми посторонними звуками возле кладовой, волшебница первым делом попыталась привести в порядок непослушные волосы, насколько это вообще было возможно подручными средствами. После ночи на сложенных старых одеялах её отражение в наполовину пустой банке выглядело далеко не лучшим образом, но выбирать не приходилось. Попытка выбраться незамеченной оказалась на удивление успешной, и уже через несколько минут Гермиона направлялась в Большой зал, стараясь не слишком часто оглядываться по сторонам. В коридорах огромного замка она ориентировалась практически безошибочно и мысленно поблагодарила Мерлина за то, что за столько лет расположение помещений не изменилось. Несколько сонных учеников Хогвартса уже читали утренние газеты или вполголоса обсуждали предстоящий праздник, поэтому Грейнджер, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, заняла свободное место с краю за столом своего факультета и сделала вид, что её совершенно не интересует происходящее вокруг.

Постепенно Большой зал заполнялся, голоса становились громче, тарелки и кубки начали появляться на столах, а затем в массивных дверях показался он. Том Реддл вошёл неторопливо, будто совершенно не замечая общего гула, на нём безупречно сидела чёрная мантия слизерина, поверх белой рубашки был аккуратно завязан галстук, а тёмные волосы лежали чуть растрёпаннее, чем накануне вечером. В дневном свете он выглядел ещё моложе, чем девушка запомнила его в ванной, и от этого зрелище казалось почти неправильным. Никаких шрамов, никакого выражения ледяной жестокости, которое она привыкла видеть на изображениях Волан-де-Морта. Перед ней был просто привлекательный старшекурсник с безупречной осанкой и спокойным, уверенным взглядом, которого уважали преподаватели и побаивались ученики. Рядом с ним шёл другой слизеринец, и по светлым волосам волшебнице не составило труда догадаться, кто это. Абраксас Малфой. Ещё одно имя из учебников истории, которое внезапно обрело лицо и стало живым человеком, совершенно не подозревающим, что однажды его фамилия будет ассоциироваться у неё совсем с другим Малфоем.

Грейнджер следила за каждым их движением, за каждым шагом, словно не могла отвести взгляда. Ещё вчера она была обычной ученицей, размышляющей о Рождестве и книгах, а сегодня сидела в прошлом и наблюдала за будущим величайшим тёмным магом в истории, который совершенно безнаказанно и свободно передвигался по школе. А ведь она могла изменить ход истории прямо сейчас, нужно всего лишь немного смелости и одно движение палочкой. Эта мысль красной строкой бежала в её голове, возвращаясь снова и снова, несмотря на все попытки от неё избавиться. А что, если именно ей была дана возможность предотвратить то, что произойдёт через несколько десятилетий? Что, если один правильный поступок сейчас способен спасти тысячи жизней в будущем?

Гермиона сама не заметила, как слишком долго продолжала смотреть в сторону слизеринского стола, и первой её взгляд заметил Абраксас. На его губах появилась скользкая ухмылка, он бросил ещё один короткий взгляд в сторону незнакомой ему особы -Очередная поклонница или на этот раз нечто поинтереснее? - Абраксас заметил на её лице смесь разных эмоций, настолько сложных и противоречивых, что даже самая умная волшебница своего десятилетия едва ли смогла бы разобрать их все сразу.

Том как раз отставил кубок с тыквенным соком и повернул голову через плечо. Ему не потребовалось даже нескольких секунд, чтобы найти ту, о которой говорил его товарищ. Их взгляды встретились -Малолетка, - наконец произнёс он без особого интереса, вновь поворачиваясь к столу. Это всё, что ему было о ней известно и едва ли Реддл хотел знать больше.

Пока остальные ученики жили своей обычной жизнью, собирали вещи и обсуждали предстоящие зимние каникулы, Гермиона часами просиживала в библиотеке, бездумно перелистывая страницы очередной книги. Строки расплывались перед глазами, абзацы сменяли друг друга, но в памяти не оставалось ни единого слова. Впервые за долгое время она оказалась совершенно неспособна сосредоточиться на чтении, и дело было вовсе не в недостатке сна. Её разум разрывался на части от мыслей о маховике времени, о тёмном волшебнике, который пока ещё был всего лишь учеником Хогвартса, и о невероятной возможности, внезапно оказавшейся у неё в руках. Она могла спасти тысячи жизней, предотвратить войну, остановить распространение тёмной магии, избавить мир от страха перед именем, которое однажды заставит содрогаться целые поколения волшебников. Возможно, ей даже не придётся сражаться с Волан-де-Мортом в будущем, если она сумеет остановить Тома Реддла в прошлом. Но Гермиона слишком хорошо знала, насколько непредсказуемыми могли быть последствия путешествий во времени. Одно неверное действие и история, которую она помнила, перестанет существовать в привычном виде. Люди, которых она знала, могли никогда не родиться, события могли обернуться ещё большей катастрофой, а попытка исправить будущее могла породить нечто куда более ужасное. Что страшнее: опасность или бездействие?

К вечеру сомнения не исчезли, но приобрели иную форму. Когда Хогвартс-экспресс тронулся со станции, увозя учеников навстречу праздникам и семейному уюту, замок постепенно опустел. Знакомая тишина, которая ещё недавно казалась Гермионе подарком, теперь давила на неё, заставляя прислушиваться к каждому шороху. Она знала, кто остался в Хогвартсе. Том Реддл. Юноша, выросший в маггловском приюте и не имевший семьи, к которой можно было бы отправиться на каникулы. И если Гермиона собиралась что-то предпринять, лучшего момента могло не представиться. По крайней мере, именно так она убеждала себя, спускаясь в подземелья и прячась за массивной каменной статуей. Холод пробирался сквозь одежду, пальцы крепко сжимали палочку, а взгляд неотрывно следил за тёмным коридором. Она ждала достаточно долго, чтобы успеть несколько раз пожалеть о своём решении, но в конце концов в проёме показался знакомый силуэт. Том шёл один, держа руки в карманах мантии. Он двигался спокойно, без малейшей спешки, словно весь замок принадлежал ему одному. Судя по направлению, он собирался в библиотеку. Девушка осторожно двинулась следом, стараясь не издавать ни звука, с каждым шагом её решимость крепла, хотя сердце колотилось так сильно, что она боялась выдать себя одним лишь дыханием. Нужное заклинание было у неё в голове, но способна ли она действительно причинить ему боль? Достаточно ли ненависти к тому, кем он однажды станет, чтобы направить на него непростительное заклятие?

-Экспеллиармус, - шёпот пронёсся по коридору и растворился.

Её собственная палочка вылетела из руки, ударилась о каменный пол и скользнула куда-то в темноту. Том резко замер, а затем медленно повернулся, на его лице из всего разнообразия эмоций отразилась лишь невозмутимость -Остолбеней, - заклинание прозвучало почти ласково и так же тихо, Гермиона успела лишь судорожно вдохнуть, прежде чем её тело сковало напряжение. Парень стоял перед ней с пустыми руками, ни палочки, ни каких-либо видимых признаков того, что он вообще собирался колдовать, Он приблизился, с лёгкостью сократив расстояние между ними, схватил её за горло и заставил поднять голову, чтобы она смотрела прямо ему в глаза

-Ты ведь даже не знаешь, какое заклинание способно остановить меня, - эти слова Реддл практически прошипел ей в лицо, он чуть склонил голову, словно ожидал услышать ответ -Поразительно. Пустая голова и достаточно самоуверенности, чтобы напасть на противника, о котором ты ничего не знаешь. Дура, - а затем с неприятной лёгкостью швырнул Гермиону на пол.

Обездвиженное тело ударилось о холодный камень, и по позвоночнику прокатилась болезненная волна. Она не могла даже попытаться смягчить падение, а потому оставалось лишь лежать, чувствуя, как неприятно ноют ушибленные плечо и бедро. Том смотрел на неё сверху вниз с тем же спокойствием, с каким несколько минут назад шёл в библиотеку, и именно это невозмутимое выражение лица пугало сильнее любой вспышки гнева. Грейнджер отчаянно пыталась пошевелить хотя бы пальцами, но заклятие не оставляло ей ни малейшего шанса. Она действительно оказалась дурой. Самой настоящей, самоуверенной дурой, не продумала план отступления, не подготовила второго заклинания, даже не попыталась выяснить, насколько силён Реддл в невербальной магии. Грейнджер просто пришла в тёмный коридор и напала на одного из самых опасных волшебников будущего, рассчитывая, что одного внезапного удара окажется достаточно. И теперь, лёжа у его ног, Гермиона могла лишь гадать, чем закончится эта безрассудная затея. Вряд ли сейчас у неё оставался хоть один шанс изменить историю. Зато появился вполне реальный шанс стать её первой жертвой.

Автор:demelzza Ссылка на автора: https://ficbook.net/authors/019fc620-cc1b-799b-9016-36e876b993b1

На дне...

Текст вдохновлен: Playingtheangel - трек "Не выбирал"

Панси постучала в дверь, та приоткрылась со скрипом. Квартира встретила её запахом. Он был густой, тёплый, многослойный... кислота, спирт, дым, грязная одежда и что-то сладкое, химическое, от чего першило в горле. Она медленно пошла по коридору, стараясь дышать через рот.

— Драко?

Ответа не было.

Она толкнула дверь в комнату.

— Драко, я захожу.

Внутри было темно, несмотря на день. Плотные торы закрыты, но между ними оставалась тонкая щель, через которую пробивался серый свет. На полу в прихожей лежала мужская куртка. Рядом один ботинок, второй валялся у пуфика. На светлых обоях темнел грязный отпечаток ладони.

— Драко? — снова позвала она, и голос предательски дрогнул.

Из комнаты донёсся странный, хриплый звук.Панси пошла на него. Драко лежал на полу возле дивана. Одна нога была согнута, другая вытянута в сторону, рука зажата под грудью. Рядом растекалась лужа рвоты. Часть попала на футболку, часть на ковёр, часть уже засохла на деревянном полу. Запах был настолько тяжёлым, что Панси отшатнулась прикрывая рот и нос рукавом свитера.

— Черт, Драко! — воскликнула она, опускаясь на колени.

Он шевельнулся. Его глаза были открыты, но он смотрел не на неё, а куда-то за её плечо,в пустой угол комнаты

— Там, — прошептал он. Голос звучал хрипло. Она замерла.

— Где?

— Не стой у двери.

— Я не у двери. Я рядом.

— Они увидят.

Его губы пересохли и потрескались. На подбородке засохла желчь. Лицо было серым, землянистым, глаза красными и воспаленными, один зрачок казался больше другого. На шее бешено пульсировала тонкая жилка.

— Драко, ты меня слышишь? — со слезами в голосе сказала Панси, протягивая руку, но боясь прикоснуться.

Он перевёл взгляд на неё, но будто не узнал. В его глазах плескался животный ужас.

— Ты тоже их видишь?

— Кого?

— Они стоят за тобой.

Она не обернулась.

— Здесь никого нет, Драко.

— Не говори громко.

— Я говорю тихо.

— Нет. Они услышат.

Он попытался подняться. Ладонь скользнула по липкому полу, и он снова упал на бок, тихо застонав. Панси придвинулась к нему, но остановилась в полуметре, не зная как к нему подступиться.

— Не двигайся.

— Мне надо уйти.

— Куда?

— Отсюда. Они пришли.

— Ты лежишь в собственной рвоте.

— Я знаю.

— Ты можешь дышать? — нервно спросила она

Он посмотрел на неё с раздражением, будто вопрос был бессмысленным.

— Да.

— Нормально?

— Нет.

Панси достала телефон. Пальцы дрожали так, что она дважды промахивалась по экрану. Она набрала экстренную службу. Послышались гудки.

— Здравствуйте. Что у вас произошло?

— Мужчина, примерно двадцать пять лет. Найден без сознания… нет, он в сознании, но спутан. Галлюцинации, рвота. Он дышит. Не знаю, что именно принимал, но ему очень плохо.

Драко услышал её слова и резко дёрнулся, пытаясь закрыть телефон рукой.

— Нет

.— Не разговаривай, — сказала она, прикрывая микрофон ладонью.

— Не вызывай.

— Я уже вызвала.

— Отмени.

— Нет.

— Панс.

Он впервые произнёс её имя так, что она узнала его, прежнего Драко. Не того, что писал ей ночью бессвязные сообщения, а потом неделю делал вид, что ничего не произошло.

— Пожалуйста, — сказал он. В этом слове было столько унижения, что у нее перехватило горло.

Она посмотрела на него. Его глаза двигались слишком быстро. Он пытался следить за чем-то в воздухе, чего она не видела. Пальцы сжимались и разжимались, будто он держал невидимую ткань.

— Я не отменю, — сказала она, и слезы наконец покатились по щекам. — Можешь злиться на меня потом сколько угодно.

— Потом не будет.

— Будет.

— Нет.

— Будет, Драко.

Оператор задавал вопросы. Она отвечала, как могла, стараясь не смотреть в глаза друга:

— Примерно двадцать пять лет. Да, дышит. Рвота была неоднократно. Галлюцинации

начались до моего прихода. Нет, судорог не видела. Окна закрыты, сейчас открою. Адрес…

Драко внезапно повернул голову к стене, впиваясь в нее взгядом.

— Они пришли.

— Кто?

— Они в комнате.

— Тут никого нет.

— Они говорят.

— Что говорят?

Он заткнул уши ладонями, сжимая так сильно, что побелели костяшки.

— Не слушай их.

— Я их не слышу.

— Ты просто притворяешься.

Панси направила палочку в сторону и открыла окно. В комнату ворвался холодный октябрьский воздух, пахнущий дождём, бензином и мокрым асфальтом. Занавески поднялись, зацепились за журнал и скинули его с тумбочки.

Драко вскрикнул. Короткий, сорванный звук, который не успел застрять в горле.

— Закрой! Закрой окно!

— Нет. Тебе нужен воздух.

— Они зайдут!

— Это просто воздух, Драко!

— Закрой!

Он попытался встать и пополз к окну, цепляясь за плинтус. Она схватила его за плечо. Он дёрнулся так резко, что ударился виском о край кровати.

— Не трогай меня!

— Я пытаюсь не дать тебе упасть!

— Отпусти!

— Ты ударишься!

Он бился не сильно, но хаотично. В нём не было настоящей силы, только паника и остаток адреналина. Он цеплялся за её руки, пытался отпихнуть её локтем, шипел сквозь зубы, как загнанное животное. Она отступила, понимая что делает только хуже.

— Хорошо. Я тебя не трогаю.

Драко замер. Он лежал на боку, прижавшись щекой к полу, и тяжело дышал. На коже у виска выступила кровь, небольшая ссадина от удара.

— Я не буду тебя трогать, — повторила Панси, опускаясь на пол рядом — Но ты не будешь вставать.

— Я должен уйти.

— Не надо.

— Они уже в квартире.

— Это галлюцинации. Последствие того что ты употреблял.

— Ты не знаешь.

— Знаю.

— Откуда?

— Потому что я вижу комнату. Здесь только мы.

Он смотрел на угол, где стоял старый шкаф, накрытый пледом.

— Там женщина.

Панси посмотрела туда. На пледе лежала стопка одежды. В дверце отражалось окно, а в отражении шевелилась занавеска.

— Там шкаф.

— Она стоит за ним.

— Там никого нет.

— Она улыбается.

— Драко...

— Она знает, что я сделал.

В его голосе звучал такой ужас, что у Панси по спине пробежали мурашки. Панси сглотнула ком в горле.

— Что ты сделал?

Он зажал уши ещё сильнее.

— Замолчи.

— Хорошо, я не буду спрашивать.

— Она всё равно расскажет.

— Кто?

— Мама.

Панси ничего не ответила. Она просто сидела на грязном полу, глядя как человек которого она знала с детства, рассыпается на части.

Скорая должна была приехать через несколько минут. Эти минуты растянулись, будто квартира находилась не в городе, а где-то на окраине леса. Драко то затихал, то внезапно начинал говорить. Он просил не включать свет. Потом требовал включить все лампы.

Говорил, что под кроватью кто-то дышит. Через минуту сам смеялся над этим. Пытался снять с себя футболку, потому что ему казалось, что под тканью ползают насекомые.

— Ты должна уйти. —

— Нет.

— Я грязный.

— Да.

бормотал он.

Он посмотрел на неё мутным взглядом. Панси не стала смягчать, она сорвалась.

— Ты лежишь в собственной рвоте! От тебя пахнет алкоголем, потом и ещё черт знает чем! В квартире невозможно дышать! Но я сейчас никуда не уйду!

— Почему?

— Потому что ты можешь перестать дышать, пока я буду просто стоять в подъезде и делать вид, что это не моя проблема.

— Я не просил.

— Я знаю.

— Тогда зачем?

— Потому что взрослые иногда делают то, о чём их не просили.

— Ты не взрослая.

— Сейчас взрослее тебя.

Он попытался рассмеяться, но закашлялся.

Кашель быстро перешёл в рвотный позыв. Панси успела призвать к нему ведро. На этот раз вышло немного жёлтой жидкости и почти одна слюна. Драко задыхался хватаясь за край ведра и когда его отпустило устало завалился на спину.

— Не ложись на спину, — сказала она.

— Я знаю.

— Тогда повернись.

— Не могу.

Она остановилась.

— Можно я помогу?

Он не ответил.

— Драко, можно я тебя поверну?

Он закрыл глаза и слабо кивнул. Панси подложила руку ему под плечо и осторожно повернула на бок. От него пахло так, что у неё запершило в горле. Волосы прилипли к лбу. На затылке была влажная холодная испарина.

— Вот так.

— Не уходи.

— Не уйду.

— Ты обещаешь?

— Я здесь.

— Это не обещание.

— Я не обещаю того, чего не могу гарантировать. Он открыл глаза.

— Ты даже сейчас всё портишь.

— Зато не вру.

Сирена появилась издалека, потом стала громче, разрезая тишину. Драко услышал её и снова начал паниковать, вжимаясь в пол.

— Нет.

— Это врачи.

— Я не хочу.

— Знаю.

— Панс, не надо.

— Надо.

— Они заберут меня.

— Возможно.

— Я не хочу в больницу.

— Тебе не обязательно хотеть. Он повернулся к ней.

— Я вообще ничего не хочу.

Это прозвучало тихо. И страшно. Панси посмотрела на его лицо. Галлюцинации всё ещё двигались в его взгляде, но за ними проступала пустота и усталость, такая глубокая,что ей самой стало тошшно.

— Я знаю, — сказала она.

Дверь в квартиру открылась.Парамедик прошел в комнату, неся тяжелую сумку. Он задавали вопросы, проверял пульс, дыхание, реакцию зрачков. Драко отстранялся, ругался, пытался вырвать руку. Она отвечала на вопросы вместо него, стоя сбоку между мини.

Парамедик попросил её отойти, что бы поставить капельницу. Она отошла. Драко заметив это испугался сильнее.

— Не уходи.

— Я стою здесь.

— Обещай.

— Я не уйду, пока тебе не помогут.

Он смотрел на неё, пытаясь понять, можно ли этому верить. Затем повернул голову к стене.

— Женщина всё ещё там.

Парамедик присел перед ним, доставая шприц. Панси незаметно достала палочку из кармана, направляя её на мужчину.

— Империо — четко произнесла она — Сейчас ты поможешь ему. Обработаешь рану, проведешь нужные процедуры что бы убрать интоксикацию и галюцинации. Ты ничего не будешь записывать в отчет. Как только закончишь, ты уйдешь отсюда и ничего не вспомнишь.

Мужчина замер, его глаза помутнели, став стеклянными.

— Хорошо, — механически произнес он.

Драко поставили кислородную маску. Он тут же попытался сорвать её.

— Не могу дышать.

— Через неё легче дышать.

— Там воздух не мой.

— Воздух обычный.

— Он чужой.

Драко посмотрел на Панси.

— Скажи ему, чтобы не говорил.

— Замолчите на минуту, — устало сказала она парамедику, и тот послушно замолчал.

Спустя час она сидела в коридоре и ждала пока врач закончит свои манипуляции. Её одежда пахла рвотой.Под ногтями была грязь с пола. Телефон разрядился почти полностью. Она не знала кому позвонить, но понимала что больше не может. Она

ломалась вместе с ним. Она всегда была рядом с самого детства, всегда прикрывала, всегда вытаскивала, но сейчас она чувствовала как дно уходит из-под ног.

Драко находился за дверью. Ему поставили капельницу, взяли анализы, проверяли голову. Врач сказала, что его состояние нестабильное, но непосредственной угрозы сейчас нет.

Панси понимала что это ничего еще не значит. Всё могло повториться.

И не один раз.

Она пошла к Драко. Он лежал на Диване, подключённый к капельнице. На лице не осталось паники. Только истощение. Он смотрел в потолок.

— Ты пришла, — сказал он.

— Да.

— Я умер? — спросил он.

— Нет. — ответила она — Врач оставил тебе рецепт.

— Хорошо, я всё куплю потом. — Ответил он прикрывая глаза.

Панси села на стул наблюдая как он проваливается в сон и размышляя на сколько его еще хватит. Она больше не могла его видеть таким, она всегда была рядом с самого детства и сейчас она ломалась вместе с ним. Она не была сильной. Не была храброй, и ничего не могла сделать, это пугало. Но она знает ту которая сама была в похожей ситуации, ту которая возможно сможет это выдержать и вытащить его из этого ада. Да это не справедливо перекладывать все на неё. Но ведь она всегда все делала на отлично.

Всегда находила выход. Может быть найдет его и сейчас. Вечером нужно будет позвонить Грейнджер и передать ей ключ от квартиры.

***

Запах она почувствовала раньше, чем открыла дверь.

Не сразу поняла, что это такое. Сначала предложила что это несвежая еда, забытое мусорное ведро, что-то скисшее. Потом поняла.

Перегар, пот, и что-то кислое, желудочное. Запах человека, который несколько дней не открывал окно и не думал об этом ни секунды.

Она постучала ещё раз. На всякий случай.

Тишина.

Гермиона достала ключ который ей дала Панси, и некоторое время просто держала его в руке, она сказала ей: просто проверь, я не могу, не могу на него смотреть, пожалуйста....

Она продолжала стоять и думала: может, всё нормально. Может, он просто спит. Может, она зря беспокоится.

Открыв дверь, первое что она увидела были бутылки. Просто бутылки, расставленные на подоконнике, на полу у дивана, одна на боку под журнальным столиком, закатившаяся к стене. Несколько стаканов. Один с остатками чего-то тёмного и уже засохшего на дне.

Света небыло. Вернее был на улице, но шторы были задёрнуты так плотно, что дневной свет пробивался только полосой снизу.

Позвать его она не решилась. Драко звучало бы странно, а Малфой звучало бы как в

школе. Поэтому она просто вошла молча, переступила через что-то на полу и прошла в сторону дивана.

Он был там.

Лежал на боку, лицом к спинке дивана. Одет — это она отметила первым делом, почему-то это показалось важным. Футболка, тёмная, несвежая. Джинсы. Один носок. Второго не было, и она зачем-то поискала его глазами и не нашла.

Волосы слиплись.

Она видела только затылок и часть щеки. Кожа сероватая, или это просто свет такой, плохой. Дышал. Она убедилась в этом, прежде чем сделала следующий шаг, просто стояла и смотрела на то, как поднимается и опускается его плечо. Медленно. Ровно.

Что-то внутри неё разжалось. Она не заметила как напряглась.

На столике перед диваном стояла переполненная пепельница. Рядом телефон экраном вниз. Стакан с водой, почти нетронутый. Какой-то журнал, раскрытый на середине и упаковка от таблеток.

Гермиона взяла её раньше, чем успела решить, брать или нет. Посмотрела. Снотворное. Рецептурное. Пустая.

Она пересчитала в уме, сколько там обычно бывает, какая доза, когда он мог купить, если вообще мог и поняла, что не знает достаточно, чтобы понять, надо ли паниковать прямо сейчас.

— Малфой.

Голос вышел тихим. Он не шевельнулся.

— Малфой, — повторила она, чуть громче.

Ничего.

Она обошла диван, присела на корточки перед ним. Увидела лицо.

Он не спал.

Точнее глаза были закрыты, но спящим он не выглядел.

Под глазами фиолетовое круги. Не синяки, просто кожа, которая давно не видела нормального сна и нормальной еды. Губы сухие, в трещинах и щетина.

Гермиона думала потом, что именно это её ударило сильнее всего не страх, не жалость, а какое-то острое неудобство от того, что она это видит. Что он позволил кому-то это видеть. Что Панси попросила её и именно поэтому она здесь, на корточках, в чужой квартире, смотрит на человека, которого едва знает, в таком состоянии.

— Эй, — сказала она положив руку на его плечо — Эй, проснись.

Он медленно открыл глаза. Взгляд сфокусировался не сразу. Он смотрел куда-то сквозь неё секунды три, может четыре. Потом как будто что-то щёлкнуло и его взгляд стал более четким.

Гермиона ждала чего угодно. Злости, удивления, попытки встать и изобразить, что всё нормально. Она была готова к разному, но он просто закрыл глаза снова.

— Уйди, — сказал он. Голос был хриплым. — Пожалуйста.

И это Пожалуйста её почему-то остановило.

Потому что это было не похоже на него прежнего. Не какого чёрта ты здесь делаешь, не

проваливай Грейнджер, а пожалуйста. Вежливое, выученное, почти автоматическое.

— Нет, — сказала она вставая. Посмотрела на пустую упаковку в своей руке. — Сколько ты их взял? — спросила она.

Пауза.

— Сколько было.

— Это сколько? — вновь задала она вопрос начиная паниковать.

Он не ответил.

Гермиона медленно выдохнула через нос. Просчитывая дальнейшие действия.

Первое: понять нужна ли скорая прямо сейчас. Он говорит, двигается, зрачки.. она наклонилась, он отвернулся, но она успела увидеть, зрачки нормальные. Это хорошо.

Второе: выяснить что именно и когда он принимал последний раз.

Третье: решить, что делать дальше.

— Когда ты их взял? — спросила она, не особо расчитывая на ответ.

— Вчера ночью, — сказал он в спинку дивана. — Или позавчера. Не помню.

— Ты рвал? — продолжила она.

Долгая пауза.

— Да.

— Сам? —уточнила Гермиона

— Да.

Она кивнула, хотя он не видел.

— Ты можешь встать?

— Нет.

— Попробуй.

— Я сказал, нет.

— Я слышала. Попробуй.

Он попробовал.

Это было неловко и долго. Он перевернулся на спину, полежал так, уставившись в потолок. Поднялся на локтях. Сел. Его повело, она заметила это по тому, как он выставил руку и упёрся в подлокотник.

Гермиона поставила пустую упаковку на стол.

Посмотрела на него сидящего на диване, серого, со слипшимися волосами, в одном носке, с таким лицом, которое она не смогла бы описать словами, но которое она уже точно не забудет.

Снова посмотрела на квартиру, на бутылки, на закрытые шторы, на стакан с засохшим на дне остатком чего-то, на пепельницу, на телефон, на журнал, брошенный в середине страницы.

— Когда ты последний раз ел? — спросила она.

Он посмотрел на неё, первый раз прямо в глаза. Серые глаза в красных прожилках, с набрякшими веками. Он смотрел так, будто вопрос был неожиданным, как будто он ждал другого, может быть обвинений, испуга, или того что она уйдёт.

— Не помню, — сказал он наконец.

Гермиона кивнула. Пошла на кухню. Кухня была хуже.

Она не стала смотреть слишком внимательно. Открыла холодильник. Половина пачки масла, контейнер с зелёной крышкой она не открывала, побоялась. Там были яйца, три штуки. Хлеб она нашла в шкафу. Уже немного твёрдый по краям, но не заплесневелый.

Она поставила чайник. Нашла кружку. Нашла чай. Сделала тост в тостере, который оказался заляпан чем-то старым и давно засохшим.

Она принесла ему кружку и тост на тарелке. Поставила на стол перед ним, убрав стакан с засохшим дном в сторону.Он просто смотрел на тарелку.

— Ешь, — сказала она.

— Ты не обязана, — сказал он.

— Знаю.

— Тогда зачем?

Она не ответила. Потому что нормального ответа не было, а ненормальный.. потому что Панси позвонила и плакала, а я не умею говорить нет когда кто-то плачет, потому что я не смогла бы уйти, потому что я вообще не понимаю, зачем я здесь — она не собиралась произносить вслух.

Он взял тост. Откусил. Медленно прожевал с таким видом, будто это требовало реальных, физических усилий.

Гермиона села в кресло напротив и просто ждала. Он не разговаривал. Она не спрашивала почему, как давно и что случилось. Не потому что не хотела знать. А потому что было очевидно, он не скажет и прямо сейчас это не было нужно. Прямо сейчас нужно было, чтобы он съел тост. Выпил чай. Чтобы в комнате был кто-то живой, кроме него.

Он съел тост. Выпил половину чая, поморщился, слишком горячий наверное, или просто вкус был неожиданным после нескольких дней непонятно чего.Поставил кружку и посмотрел на неё.

— Ты позвонишь кому-нибудь? — спросил он.

— Ещё не решила. —ответила она.

— Не надо.

— Это вообще-то не твоё решение.

Он снова отвернулся.

— Я не пытался, — тихо сказал он. — Если ты об этом думаешь. Я просто... хотел выключиться. На время. Это разные вещи.

Гермиона смотрела на его затылок.

— Я знаю, — сказала она. — Но разница не такая большая, как ты думаешь.

Он не ответил.

За задёрнутыми шторами было три часа дня. Совершенно обычный день где-то там,

снаружи. Здесь было тихо, пахло перегаром, один носок так и не нашёлся, стакан с

засохшим дном стоял теперь на краю стола, а Гермиона сидела в чужом кресле и

смотрела на человека, который попросил её уйти и которому она отказала и не ушла.

Никто ничего не говорил. Иногда это было единственное, что можно сделать.

Она встала и резко открыла шторы одним движением. Свет ввалился в комнату. Драко зажмурился. Отвернулся ещё сильнее.

— Зачем?

— Потому что темнота не помогает.

— Откуда ты знаешь.

Она не ответила.

Просто она это знала. Не из книг, хотя и из книг тоже, она читала всё, что попадалось под руку, но главным образом знала потому что прожила это сама. Три месяца после войны, когда она не открывала шторы. Полотенце у двери, чтобы не видеть полоску света из

коридора. Тогда это был другой человек, она сейчас почти не помнила себя в тот период, но темнота была такая же.

Она не стала этого говорить.

Вместо этого подобрала с пола то, через что переступила при входе, это оказалась скомканная футболка, снятая и брошенная прямо здесь, она подержала её в руках, потом положила на спинку кресла.

— У тебя есть кто-нибудь? — спросила она. — Кроме Панси.

— Нет.

— Родители.

— Нет, — повторил он грубее.

Она не стала уточнять. Знала в общих чертах. Отец в Азкабане. Мать, она не была уверена насчёт матери. Кажется что-то произошло потом, после войны, но подробностей она не знала.

— Ты живёшь здесь один. — сказала она.

— Это вопрос? — уточнил он.

— Нет.

Он помолчал и ответил. — Да.

Гермиона вернулась в кресло. Солнечный свет теперь лежал на полу пыльным прямоугольником, добирался до ножки дивана. Теперь было видно насколько здесь на самом деле всё запущено.

Толстый слой пыли на книжной полке. Ковёр под столиком, она только сейчас увидела пятно на нём, старое, тёмное, непонятного происхождения. Одно из стёкол в рамке на стене треснуло, давно судя по тому, как потемнело по краям скола. Фотография в треснутой рамке. Она не смогла разглядеть, кто на ней.

— Ты давно так живёшь? — спросила она.

— Как — так?

Она обвела взглядом комнату.

Он проследил за её взглядом. Посмотрел на комнату сморщив нос и нахмурившись так, будто видел её впервые. Или как будто очень давно не видел.

— Не знаю, — сказал он.

— Ты работаешь? — спросила она.

— Работал.

— И когда перестал?

Пауза.

— В марте.

Был октябрь.

Гермиона посмотрела на свои руки. Она думала: Надо позвонить Панси. Надо выяснить насчёт таблеток, сколько точно было в упаковке. Надо понять, нужен ли всё-таки врач прямо сейчас или можно подождать до завтра. Надо что-то сделать с холодильником. Надо открыть окно.

Думала всё это и не делала ничего.

Потому что он сидел на диване с уже остывшей кружкой в руках и смотрел в солнечный прямоугольник на полу. И в этом была какая-то странная, почти невыносимая тихость. Не спокойствие, оно выглядит совсем иначе. А именно тихость. Человек, который выключил внутри себя что-то важное, потому что это что-то причиняло боль, и теперь сидит в образовавшейся пустоте и не знает, что с ней делать.

Она знала этот вид. Видела его когда-то в зеркале.

— Тебе нужно помыться, — сказала она.

Он посмотрел на неё.

— Что?

— Душ. Тебе нужно в душ.

— Это... — он начал и остановился. Кажется хотел сказать что-то колкое, но не сказал. — Это твоё профессиональное мнение?

— Это моё человеческое наблюдение.

Тишина.

— Ладно, — сказал он.

Поставил кружку. Медленно встал держась за подлокотник, его снова повело, но на этот раз он справился сам. Постоял секунду, ловя равновесие и пошёл в сторону коридора.

Гермиона слушала как он идёт тяжело переставляя ноги, шаркая ими по полу, потом скрипнула дверь и зашумела вода.

Она сидела в кресле ещё минуту.

Потом встала, взяла с пола второй носок, она заметила его за ножкой кресла и положила его рядом с футболкой. Собрала со стола стаканы. Вынесла пепельницу на кухню, высыпала, поставила в раковину мыться.

Прошла в комнату, открыла окно. Холодный октябрьский воздух влетел внутрь, немного резкий, пахнущий улицей и близким дождём. Она облокотилась о подоконник и посмотрела вниз на улицу, на людей, на припаркованные машины. Всё шло своим ходом. Из ванной всё ещё шумела вода.

Гермиона достала телефон и написала Панси: Он в порядке.

Относительно.

Я ещё здесь.

Убрала телефон, не дожидаясь ответа.

Вернулась на кухню. Выбросила контейнер с зелёной крышкой не открывая. Нашла в шкафу открытую пачку макарон, проверила дату, ещё нормальные. Поставила воду. Готовить она умела плохо. Но макароны вполне могла приготовить.

Он вышел из ванной через двадцать минут.

Волосы влажные, чуть растрепанные. Другая футболка, чистая. Джинсы были те же. Выглядел всё ещё серым, всё ещё выжатым, всё ещё как человек, которому нужно несколько недель нормального сна и нормальной еды.

Он остановился в дверях кухни. Посмотрел на кастрюлю.

— Ты варишь макароны.

— Наблюдательно.

— В моей кухне.

— В твоей кухне, — согласилась она.

Он постоял ещё секунду. Потом прошёл к столу и осторожно сел на стул.

— Зачем ты здесь? — спросил он.

Гермиона помешала макароны.

— Панси попросила.

— Панси могла прийти сама.

— Могла.

— Но пришла ты.

— Пришла я.

Он смотрел на её спину.

— Почему ты не ушла, когда я попросил?

Она подумала прежде чем ответить.

— Потому что ты сказал пожалуйста, — ответила она наконец. — Люди, которые действительно хотят, чтобы их оставили, не говорят пожалуйста.

Тишина.

Макароны закипели.

Они ели молча.

Он съел почти всё. Ел медленно, осторожно, как будто ещё не был уверен в происходящем, но ел.

За окном начался мелкий октябрьский дождь.

— Ты останешься? — спросил он, смотря в тарелку.

Гермиона подумала о своей квартире. О работе завтра с утра. О книге, которую она читала и бросила на середине.

— На сегодня, да — ответила она.

Он кивнул. Не поблагодарил.

Дождь шёл за окном.

Она собрала тарелки. Он остался сидеть за столом. Просто сидел и смотрел на дождь за стеклом.

Она не уходила три дня.

Не потому что планировала. Просто первый день превратился в вечер, вечер в ночь, она заснула в кресле под пледом, который нашла в шкафу в коридоре, и когда утром открыла глаза, почувствовала, что уходить сейчас неправильно. Не потому что он просил остаться. Не просил. Просто...неправильно.

На второй день она съездила домой, взяла вещи на несколько дней, зубная щётка, сменная одежда, ноутбук, и вернулась. Он открыл дверь, посмотрел на сумку в её руке. Ничего не сказал. Отошёл в сторону, пропуская её.

На третий день он впервые попросил помощи сам.

Это произошло утром. Никакого красивого перелома не случилось. Он не проснулся с желанием жить. Не почувствовал благодарности. Не решил начать всё сначала.

Он просто стоял на кухне, держась за стол, и вдруг сказал:

— Мне страшно оставаться одному.

Гермиона сидела напротив с чашкой кофе.

— Я знаю.

— Нет. Сейчас правда страшно.

— Я понимаю.

— Ты можешь не уходить сегодня?

Она поставила чашку.

— Могу.

— А завтра?

— Не уверена, но попробую.

— Хорошо.

Он опустил взгляд.

На четвёртый день она ушла.

Не навсегда, просто на работу, потому что работа существовала независимо от того, что происходило в чужой квартире с закрытыми до недавнего времени шторами. Мир не останавливался. Это было неприятно, но правильно.

Перед уходом она написала на листке бумаги свой номер телефона и положила на журнальный столик придавив кружкой.

Он спал. Она постояла в дверях комнаты пару секунд смотря на него и ушла, не разбудив.

Он позвонил в два часа дня.

Она была на совещании. Почувствовала вибрацию телефона, посмотрела, незнакомый номер. Встала, вышла в коридор.

— Алло.

— Ты ушла, — сказал он.

— Я на работе, — сказала она. — Всё в порядке?

Пауза.

— Не знаю.

— Что-то случилось?

— Нет. — Пауза. — Я проснулся и тебя не было. Я просто...не знал, что с этим делать. Я.. мне..не знаю.

Гермиона прислонилась к стене коридора. За стеклянной дверью конференц-зала продолжалось совещание, кто-то двигал маркером по доске, кто-то кивал.

— Ты поел? — спросила она.

— Нет.

— Поешь?

— Наверное.

— Не наверное. Поешь.

Молчание.

— Хорошо, — сказал он.

— Я приеду вечером. Часов в восемь.

Снова молчание. Потом:

— Зачем ты приедешь?

— Потому что приеду. — просто ответила она. — Ешь.

Повесила трубку. Вернулась на совещание. Сидела, слушала, кивала в нужных местах. Думала о том, что он сказал и что это может значить: я не знал, что с этим делать.

Проснулся, и не знал, что с этим делать. С утром, с тишиной, с пустой квартирой, которая снова стала пустой без чужого присутствия...

В восемь она приехала.

Он открыл дверь быстро, как будто ждал её у двери, хотя по лицу было ясно, что старается это скрыть. На нём была чистая рубашка.

— Ты поел? — спросила она, входя.

— Да.

— Что?

— Яичницу.

— Яйца ещё не закончились?

— Я купил.

Она остановилась. Посмотрела на него.

— Ты выходил?

— За углом магазин. — Он отвёл взгляд. — Это недалеко.

Она кивнула. Сняла куртку.

— Хорошо, — сказала она.

Они смотрели кино. Она выбирала, он сказал мне всё равно и это была правда, ему действительно было всё равно, у него не было предпочтений, потому что предпочтения требуют чего-то хотеть, а он ничего не хотел, он сам об этом сказал. Поэтому она выбрала какой-то старый, чёрно-белый фильм.

Он заснул на середине. Прямо так, сидел, смотрел, потом она почувствовала, что он перестал двигаться, посмотрела, спит. Голова чуть свесилась на бок, дыхание ровное.

Она убавила звук. Досмотрела кино до конца.

Потом сидела ещё немного в тишине, не двигаясь, опасаясь разбудить и размышляя что она здесь сейчас делает.Она здесь, потому что Панси попросила. Она здесь, потому что не смогла уйти в первый день. Она здесь, потому что он позвонил в два часа дня и сказал я не знал, что с этим делать и это задело что-то внутри.

Он спал рядом. За окном был октябрь.

Панси позвонила на следующий день утром.

— Как он, лучше? — быстро спросила она. Голос был напряжённый.

— Лучше, — сказала Гермиона. — Относительно.

— Ты до сих пор там?

— Нет. Я у себя сейчас. Я езжу.

Пауза.

— Гермиона. — осторожно произнесла Панси. — Ты понимаешь, что я имею в виду, когда говорю лучше?

— Понимаю.

— И ты понимаешь, что это не—

— Панси. — перебила её Гермиона.

— Что?

— Я понимаю. — Она сказала. — Всё, что ты сейчас хочешь сказать, я понимаю. Ты можешь не говорить.

— Он тебя не поблагодарит, — тихо сказала Панси. — Он не умеет.

— Я знаю.

— И он будет делать вид, что ему не нужна помощь.

— Я знаю.

— И однажды он скажет что-нибудь такое, что ты захочешь уйти.

— Панси.

— Что?

— Со мной всё это уже было. Я справлюсь.

— Он мне как брат, — наконец сказала она, тихо всхлипнув. — Я не могу на него смотреть, когда ему плохо. Я вообще не могу..ничего.

— Знаю.

— Это не потому что мне всё равно.

— Я знаю, Панси.

— Хорошо, — сказала Панси. — Хорошо.

Гермиона убрала телефон.

Она приезжала.Он открывал дверь.

Это вошло в какой-то ритм. Иногда они говорили, иногда нет. Она работала на ноутбуке, он разбирал свои документы, за окном шёл снег или дождь или просто темнота, и этого было достаточно. Иногда достаточно просто быть рядом.

Прошла неделя. Потом ещё одна и ещё. Она приезжала не каждый день. Через день, иногда через два. Иногда просто писала коротко, как ты? и ждала ответа, который приходил медленно, но приходил. Так прошел месяц. Ноябрь переходил в декабрь, становилось холоднее.

Его руки всё ещё дрожали иногда. На лице не было надежды. Но в нём появилось что-то другое, не желание жить, а скорее согласие не исчезать прямо сейчас. Этого было мало, недостаточно для счастливого финала. Но достаточно для следующего дня. За окном начинался обычный день. Машины, голоса, дождь по стеклу. На ковре осталось пятно, которое им не удалось отмыть. В мусорном пакете лежали загрязнённые тряпки.

Ничего не стало красивым.Он не захотел внезапно жить полностью.

Он просто остался на кухне....

Автор: Марта Миллер_01 Ссылка на автора: https://ficbook.net/authors/0197a775-bd17-734e-b355-3d90da0ebe59

Мальчишка

Текст вдохновлен: ZOLOTO - трек "непроизошло"

Она сидела на бетонном бордюре и ждала своих друзей, положив книгу на колени. Конечно, она была с книгой, с чем же ещё? Она, казалось, и спала с энциклопедией под подушкой. За завтраком она тоже читала, совершенно не замечая, как крошки от тоста сыпались на вязаный свитер. Было бы наивно рассчитывать, что она заметит, как он уже полминуты переминается с ноги на ногу в пяти метрах от неё. Пять метров — это восемь средних шагов, он осторожно отмерил их глазами. Главное — пройти их в нормальном темпе, не слишком быстро и не слишком медленно, чтобы никто не заподозрил в нём человека, который вот уже десять минут мысленно репетирует приветствие.

Ветер трепал её и без того пышные кудри. Каждый раз, когда прядь падала на глаза, она забавно морщила нос и осторожно убирала её за ухо. Это было совершенно обыкновенное движение. Миллионы людей ежедневно убирают волосы, но именно для него это стало чарующе, затягивающе, непонятно красивым действием. С каждым таким её непринуждённым жестом ему становилось всё труднее вспомнить, зачем он вообще всё это затеял. Как это делается? Люди просто подходят и сразу говорят что-нибудь? И после этого мир не раскалывается надвое?

— Привет, пойдём вместе на завтрак?

— Привет, не хочешь со мной в Хогсмид?

Разумеется, он бы для начала спросил, что она читает. Следующим шагом, вероятно, стоило уточнить, умеет ли она вообще читать, — для порядка. Иначе она подумает, что он заболел. А потом уже задать свой сокровенный вопрос. Пока он репетировал, она, видимо, почувствовала на себе его взгляд и подняла голову. Его серые глаза встретились с её карими — и он немедленно поднял взгляд к кроне ивы, под которой стоял, и стал изучать её веточки. Ветер осторожно колыхал их так же, как её кудри, вот только у дерева не было маленькой ручки, чтобы поправить те, что выбились из кучи других таких же.

Сердце колотилось так, будто ему предстояло не заговорить с девочкой, а публично признаться в том, что его боггарт уже несколько месяцев — это дурацкая игрушка в виде клоуна, которую ему подложил однокурсник, пока он мирно спал.

У него оставалась минута. Может быть, две. Потом вернутся её невыносимые дружки, и к ней снова будет не подступиться. Не то чтобы они выставляли охрану, просто рядом с ними она смеялась, разговаривала и вообще вела себя так, словно мир был местом, в котором можно спокойно существовать и не смотреть по сторонам.

Она осторожно болтала ногами, и подол её юбки то и дело оголял коленки, на которых были ссадины. Почему-то это ничуть её не портило. Он насчитал четыре маленькие царапины и один синяк, который уже начал отдавать желтизной. А как иначе должны выглядеть ноги девчонки, которая вечно влипает в неприятности из-за своих пустоголовых дружков, которая вечно рвётся всех спасать, которая вечно ведёт себя так, будто она лучше других? От одной её улыбки ему хотелось растечься у её ног мокрой грязной лужей. И ни за что не подать вида, что она может сделать с ним такое одним движением уголков рта.

За все два года они не говорили ни разу. Всё, что он делал, — это обзывался и огрызался, и в этом был смысл. Конечно же, был.

Он велел себе собраться с мыслями и глубоко вдохнул носом, вбирая в лёгкие запах осенней листвы. В последний раз, судя по всему. Если не получится или она рассмеётся, он скинет её в Чёрное озеро и его посадят в Азкабан. Он не был уверен, сажают ли в Азкабан в тринадцать, но почему-то провести остаток жизни в тюрьме звучало для него не так мрачно, как то, что она может выслушать его вопрос и рассмеяться, а потом смеяться каждый раз, когда он будет проходить мимо. И в каждой попытке поддеть её или её друзей ей будет слышаться его слабость, его признание.

Он двинулся к ней с прямой спиной и приподнятым подбородком. Сделал восемь шагов — ровно восемь, ни одним больше и ни одним меньше, — и остановился так удачно, что его тень легла прямо на строчки латинского текста.

Она сначала нахмурилась, а потом уже подняла глаза. На лице у неё отразилось лёгкое недоумение, но главное было достигнуто: теперь всё её внимание принадлежало ему.

— Я…

Голос предательски сорвался. Почему? Почему? Почему? Почему он проблеял это «я», как последний баран на лугу, и почему ни одна буква больше не вырвалась из его горла? Почему его сжало тисками и сердце будто перестало помещаться в груди? Он почувствовал, как загорелись щёки, тут же развернулся и пошёл к замку.

Вполне достойный результат для человека, который готовился к этому событию как минимум полжизни. Он приказал себе не оборачиваться. Она, разумеется, смотрела ему вслед. Он чувствовал это спиной — или, по крайней мере, предпочитал так думать, поскольку других доказательств у него не было. Дойдя до входа в замок, он хлопнул себя ладонью по лбу.

Дурак.

Не судьба, решил он наконец. Звучало куда благороднее, чем «я испугался и сбежал».

Всё оставшееся время он наблюдал за ней издалека. Как другие мальчишки находили поводы заговорить с ней, словно это не требовало ни подготовки, ни мужества, ни предварительного расчёта расстояния в шагах. Как розовели её щёки, когда она смотрела на своего рыжеволосого веснушчатого дружка. Как вздымалась её грудь, когда статный болгарин кружил её на Святочном балу. Как она выскальзывала из-под омелы, куда её пытался затащить какой-то придурок.

И каждый раз он смотрел. В конце концов, у него было достаточно времени, чтобы освоить это занятие в совершенстве.

Момент, как он уже решил, был упущен. Звёзды не совпали.

Что она ответила бы, он так и не узнал

Автор: nedovyazhu Ссылка на автора: https://ficbook.net/authors/2352768