Мелодии любви

История двух встреч

Он сразу понравился мне. Высокий, худощавый, с черными, до плеч волосами. Узкий подбородок, живые карие глаза и чувственный рот. Он постоянно кривил его в еле заметной усмешке. Но она исчезала, когда его взгляд останавливался на бескрайнем просторе океана.

Парень шел всегда вдоль белой полоски прибоя. Не оглядываясь. А я шла за ним, боясь приблизиться и заговорить.

День шел за днем, а я все плелась позади, и мои босые ноги омывал прибой.

Каждый день я думала, что будет, если я подойду к нему. Положу руку на плечо, заставив его обернуться, или просто забегу вперед и встану перед ним, чтобы он наконец заметил меня. Что будет тогда?

Остановится он или, проигнорировав меня, пойдет дальше?

А если остановится, что я скажу ему тогда?

Что меня зовут Анастасия? И что я больше ничего не помню? Это было даже не только что глупо, это было смешно.

Но сколько бы я ни мучила свою память, она отказывалась подчиняться мне.

Иногда мне казалось, что и имя, оставшееся в моем сознании, не мое, чужое, тогда я останавливалась и просто смотрела вслед удаляющемуся черноволосому парню. А когда его фигурка становилась маленькой, почти игрушечной, шла домой.

Мой дом был странен. Он был пустым. А ни один дом не должен пустовать, в нем всегда должна кипеть жизнь. Но только не в том, в котором мне приходилось жить.

Пустые комнаты, без единого следа пыли. Зашторенные окна, через которые льется сумеречный, приглушенный занавесками свет.

Дом стоял в центре города. Огромного и тихого. В котором не было людей и автомобилей.

В нем, так же как и в доме, не было ни души.

Были лишь я и он, черноволосый парень, идущий вдоль кромки прибоя.

Странное место, в котором приходилось существовать. Ложиться на закате и вставать на рассвете. И вновь в легком платье идти по краешку суши, граничащей с океаном. Снова ощущать влажный песок под босыми ногами. И в который раз хотеть подойти к черноволосому, понравившемуся парню и не решиться.

Все происходило словно во сне. Раз за разом, повторяясь.

Вечность.

Больше вечности.

Пока однажды он не обернулся сам.

– Привет! – сказал он мне. – Меня зовут Алексей, а тебя?

Сказал и как-то смущенно улыбнулся.

– Анастасия, – выпалила я. И поняла: это действительно мое настоящее имя. Не чье-нибудь, а именно мое.

Он снова улыбнулся мне в ответ, в этот раз более открыто. А потом у меня все поплыло перед глазами. Океан, Алексей, песок, волны, следы на песке от моих и его босых ног – все перемешалось у меня в голове, как в радужном калейдоскопе.

А когда все пришло в норму, увидела уже другое.

Люминесцентные лампы над головой. Трубки капельницы рядом. Жесткая кровать подо мной.

И голоса.

– Настенька, доченька, наконец-то ты очнулась!

– О, Настюш! Здорова ты спать!

– Ну, ты и напугала нас, сестренка!.. Не делай так больше! Хорошо?

– Здравствуй, Анастасия! Посмотри на меня, сколько пальцев ты видишь, девочка?

Их было много. Мать, брат, сестра. Доктор, женщина лет под сорок, в белом халате. Все они смотрели на меня.

И тогда на меня нахлынули воспоминания.

Остановка.

Люди, ожидающие маршрутные такси и автобусы.

Быстро двигающийся грузовик, съезжающий на обочину.

Надвигающаяся кабина.

Ближе, еще ближе.

Сонные глаза водителя-дальнобойщика, в которых только просыпается понимание происходящего.

И удар.

Но до этого кто-то рванул меня назад.

Со всей силы.

А дальше странный сон.

– Так как ты? – спросила меня мама.

– Нормально, – ответила я.

Как выяснилось, я оказалась в числе счастливчиков. Кабина грузовика ударила лишь вскользь, но этого хватило, чтобы я на пять часов потеряла сознание. Странно, но в том видении, казалось, прошло времени куда больше.

А между тем в больнице, куда мне посчастливилось попасть, меня решили выписать уже на пятый день после того, как сознание вновь вернулось ко мне. На долечивание на дому.

За мной приехали все родные, вновь собравшись вместе.

И вот когда я, уже одетая, шла по коридору, ввязавшись в перепалку с братом, мой взгляд случайно остановился на черноволосом парне.

Он сидел на кровати в одной из палат, дверь в которую была открыта настежь.

Знакомая чуть заметная усмешка играла на его лице. Голова была перебинтована, на правой руке был гипс.

Он не замечал меня, замершую в двух шагах от его палаты.

Сердце застучало с удвоенной силой.

Мать, брат, сестра прошли дальше и только через несколько шагов остановились. Обернулись.

– Что, не хочешь уходить? Понравилось в больнице? У нас, Настёна, дома тоже неплохо, – улыбнулась сестра.

Но я уже не слышала ничего, кроме биения своего сердца.

В его взгляде я увидела узнавание. Смешанное с удивлением.

И ко мне пришло мое последнее воспоминание, то, которое почему-то не хотела вспоминать.

Это он был тем, кто спас меня пять дней назад. Рванул к себе, избавляя от смертельного удара грузовика, за рулем которого сидел усталый водитель.

А затем стал тем, кто спас меня ото сна. Заставил пробудиться.

Не колеблясь больше ни секунды, я подошла к нему. Встала перед ним, набрала воздуха и сказала:

– А я знаю, как тебя зовут.

– А я знаю, как зовут тебя, – ответил он и улыбнулся.

И я, вздохнув полной грудью, улыбнулась в ответ.

Одна неделя и один день

Понедельник. 20:35

Никогда раньше не вела дневник. Наверное, было незачем. Обычно поболтаешь с подружками, выложишь им все, что накипело на душе, а они – в свою очередь тебе, и всё, этого достаточно. Но не сегодня. Не сейчас. Я не знаю, куда себя деть и не могу ни кому рассказать. Даже маме с папой. Это настолько личное, что…

Лучше начну все с начала.

Сегодня мне исполнилось восемнадцать. Ровно в 12 часов дня. Но отпраздновать у меня так сегодня и не получилось. Какое празднование, если ты на уроках в школе. И в левое ухо тебе шепчет соседка, чуть ли не требуя (срочно, ну вот так вот надо!) списать домашку, а в другое что-то тараторит физичка, пытаясь выяснить у меня правильное написание какой-то формулы, которую я учила, но вот только что забыла (или вовсе не помнила).

Так что день рождения у меня сегодня не задался. А потом… Потом, на перемене, я увидела его с ней. Они целовались и не видели меня. Я даже… Кажется, я плачу. Хотя почему кажется… так и есть. Пишу по каплям, большим и мутным, как только не расплываются чернила, даже не знаю.

Подарки мне сегодня были. Мама с папой подарила мне духи, дорогие, французские. Он пытался мне звонить, но я отклоняла его звонки. Один за другим. Пока он не перестал это надоедливое дело и начал слать сообщения. Я удаляю, не читая. Вот сейчас пришло новое…

Вторник. 22:15

Он… Мы встали встречаться с 9-го класса. Он всегда был высоким, спортивным, учился в параллельном классе, был другом детства, и звали его Василием. Я же звала его Васильком. Он не обижался и в ответ называл меня Динь-Динь, вместо Дины, а прямо как в сказке про Питера Пена. Но однажды мы поняли, что не просто друзья… Мне, вдруг, перестали нравиться другие мальчишки, перестала даже слышать их голоса. В каждом сне я видела его, каждую минуту я думала о нем. Не могла прожить даже один день без того, чтобы не услышать моего Василька. Кажется, я, дура, подумала, что это и есть любовь.

Чушь, всё чушь. Это не дневник, а черт его знает что. Снова начну сначала.

Что же у меня приключилось сегодня? А ничего! Правда, я сбежала с третьего урока, прибежала домой, заперлась у себя в комнате и проплакала рёвой-коровой битых два часа. Но это ничего… Такое со всеми бывает… наверное.

Среда. 19:50

Он снова звонит мне, пишет СМС. Я не отвечаю, отклоняю, удаляю… Попытался подойти ко мне на перемене, но я сбежала от него, как испуганная белка, спряталась среди таких же, как я, старшеклассников. Мой, хотя уже не мой, Василёк не стал пробираться сквозь толпу, понял, наверное, что я не хочу его видеть.

А после уроков… я шла за ними. За Васильком и девушкой, с которой он сейчас встречается. Она – высокая, спортивная, гибкая, как тростинка. Волосы белые-белые, почти седые. И красивая. Красивее, чем я. Я знаю ее. Ее зовут Юлей, фамилию не помню, ну и черт с ней. Учится она с ним в одном классе. В школе идет на золотую медаль, как и мой Василёк. Они подходят друг другу больше, чем мы, когда встречались.

Кажется, они меня не заметили. Ну, или не захотели замечать.

Четверг. 20:45

Мама с папой спросили меня, почему не заходит «твой Василёк». Я сказала, что он заболел. Кажется, они не поверили. Кажется.

Смотрелась в зеркало. Почти целый час. Для меня – это рекорд. Не люблю краситься и подолгу стоять перед зеркалом, наверное, это странно для девушки, но уж какая есть. Пыталась посмотреть на себя, как на меня посмотрел бы парень. Что бы он увидел?

Увиденное не привело меня в восторг.

Большие карие глаза. Длинный, черный волос, челка набок, почти прикрывающая левый глаз. Высокие скулы, тонкий нос, почему-то морщинка возле левого виска (раньше я ее не видела, или не замечала). Маленький подбородок. Нет, не уродина, но и красавицей тоже не назовешь.

Снова видела, как он целовал ее. Долго, как раньше меня.

Уже не плакала.

Решила покончить с собой.

Пятница. 21:10

Нашла в инете книгу с названием «Тысяча способов суицида». Не смогла скачать: требовали дать номер телефона и четыреста рублей. Долго смеялась, забила в поисковике «суицид» и «википедию».

Больше всех понравилась идея с пистолетом. Решила посмотреть цены на огнестрел, как говорят мальчишки. Долго сидела с открытым ртом и смотрела на цены, потом закрыла его, а заодно и сайт, решив остановиться на таблетках. У родителей этого добра в комоде – целую больницу можно вылечить. Только бы знать, от которых сразу… Придется есть все!

Родители заметили, что у меня сегодня хорошее настроение.

Суббота. 15:30

Был короткий учебный день. Не-мой-Василёк решил прогулять занятия, впрочем, как и Юля. Наверное, пошли в кино. Мы с ним так часто делали.

Зато Динь-Динь отсидела все три урока: историю, алгебру и биологию. Вот зачем так перегружать школьников? От такого желание покончить с собой определенно только усиливается.

Мама не заметила, что вчера и сегодня я потихоньку таскаю из комода в спальне к себе в комнату лекарства. Разные. Какие-то диклофенак, но-шпа, аспирин, панадол и еще много чего. Мне не страшно, даже как-то интересно.

Воскресенье. 23:55

Скоро полночь. У меня в столе, в нижнем ящике целая груда лекарств. Я вытащила их все из упаковки и положила в небольшую картонную коробку. Чтобы все разом. Чтобы не одуматься, не передумать, чтобы не успеть не принять нужную, смертельную дозу.

Думаю, как мама и папа будут без меня? Как он будет без меня?

Решила, что сделаю это завтра, после школы.

Мне страшно. Наконец, мне страшно. Но я не могу остановиться.

Завтра будет моим последним днем.

Вторник. 18:25

Вчера встретила Олега. Он… Я… Бывает же любовь с первого взгляда. Кажется, я влюбилась. Нет, не так.

Не кажется.

Мелодия любви

(Современная сказка)

Из-за двери лилась мелодия. Ноты выстраивались друг за другом, переплетались между собой, создавая удивительную по красоте музыку.

Парень долго мялся перед дверью, перед тем как нажать на кнопку звонка – не решался прервать невидимого музыканта. А когда решился – нажал. Ждал долго, пока не щелкнул замок и в дверном проеме показалась высокая светловолосая женщина с отрешенным, ничего не выражающим лицом.

Парень что-то хотел сказать, но встретился со странным, полубезумным взглядом хозяйки квартиры, отвел взгляд, отвернулся и собрался было уйти, когда женщина произнесла:

– Ты пришел послушать?

– Да, – хрипло ответил он, снова поворачиваясь к ней, потом зачем-то добавил: – Меня зовут Алексей.

– Входи, Алексей! – Женщина усмехнулась, затем повернулась и пошла внутрь квартиры. – Ты не первый, кто приходит… послушать, и не последний. Но обычно дело кончается одним разом.

Алексей переступил порог.

– Не разувайся, – крикнули ему уже из комнаты, – иди так. Все равно снова переезжать.

– Почему? – спросил он.

– Много вас таких ходит «послушать», – раздался ответ.

Музыкант между тем играл, не отвлекаясь и не прерываясь ни на секунду. Алексей послушал и пошел на музыку, встал перед неплотно закрытой дверью, подождал немного и толкнул ее, открывая…

В комнате была девушка. Нет, конечно, в ней еще был потрепанный диван, стоявший в углу, и пианино, поставленное в центре, и большой уродливый кактус на подоконнике. Но главное, там была девушка. И именно она создавала ту музыку, которую услышал из квартиры напротив Алексей и ради которой решился прийти сюда.

У нее были тонкие, почти точеные черты лица и роскошные, длинные с золотым отливом волосы. Но не это отличало ее от других девушек, а руки.

Худые, с длинными пальцами, они то замирали над черно-белыми клавишами фортепьяно, то начинали порхать над ними, превращаясь в трепещущие крылья.

И при каждом взмахе рук-крыльев возникала мелодия. Словно и звучала здесь, в этой комнате, всегда.

Она завораживала своей простотой и одновременно необыкновенной сложностью. Музыка лилась, как река – то тихая, спокойная, даже ленивая, то бурная, быстрая, сметающая все на своем пути. И каждому было бы удивительно наблюдать, что она создается виртуозной, удивительной игрой рук хрупкой девушки.

Но вот музыка прекратилась. Это произошло не сразу. Последние взятые ноты еще звучали – долго, но уже как-то неправильно, фальшиво, все-таки в конце концов оборвавшись. И тогда девушка обернулась, и Алексей увидел на ее лице мертвые, затянутые белесой пленкой глаза. Неподвижный завораживающий взгляд застыл на нем, словно она видела ее нового слушателя.

– Обычно после этого все уходят. И не возвращаются.

Алексей обернулся, позади него стояла уже знакомая женщина, в пальцах правой руки у нее тлела сигарета.

– Каждый хочет послушать, но когда музыка прекращается, никто не хочет смотреть в лицо тому, кто создает ее. Жизнь, как и правда, режет глаза. Так что иди, проваливай! – Она отвернулась от него. – Только не забудь закрыть за собой дверь. Это будет твоей лучшей благодарностью.

И Алексей ушел, закрыв за собой дверь. Только на следующий день он пришел снова. Женщина посмотрела на него удивленно, усмехнулась и впустила его. Так прошла неделя, за ней – месяц. Парень приходил, слушал и уходил. А еще говорил с девушкой-музыкантом. Они говорили обо всем. Так он узнал, что ее зовут Анжеликой, что живет она с матерью, переезжая из одного города в другой, и что слепа с самого рождения.

Судьба лишила ее зрения, но зато она открыла в себе дар создавать удивительные мелодии. Послушать их приходили всегда, но никто не приходил снова. Никто, пока однажды не пришел Алексей.

И с того времени Анжелика играла не только для себя, но и для него, странного парня, решившего однажды послушать невидимого музыканта.

Ее слушатель приходил изо дня в день. Мать девушки между тем больше не заговаривала о переезде и больше не усмехалась, открывая ему дверь в квартиру. Только однажды сказала: «Смотри, на тебе будет большая ответственность. Ты готов нести ее?» И не дожидаясь ответа, ушла в свою комнату.

А в один из осенних дней Алексей застал Анжелику не за пианино, а на диване. Она сидела с поникшей головой и плакала. И тогда он узнал, что сегодня у нее день рождения. Один из многих, которые у нее были. И никого, кроме матери, не было на них.

– Ты знаешь, ведь у меня совсем нет друзей, – с горечью сказала она.

– Теперь у тебя есть я, – улыбнувшись, сказал Алексей.

И этой же ночью она пошла с ним по улице от дома, держась за руку.

Как можно дать хоть капельку счастья человеку, который слеп?..

Сначала было маленькое уютное кафе. Она внимательно слушала, что говорят сидящие за другими столиками, официантки, бармен, чувствовала запахи приготовленных блюд и была неимоверно рада этому.

Анжелика не видела задуваемых ею свеч на праздничном торте, но получилось у нее лучше, чем у многих.

Свечи гасли одна за другой, пока не погасли все.

– Мне… восемнадцать, – сказала она, не веря произнесенным словам.

– Тебе восемнадцать, – услышав ее, подтвердила, улыбнувшись, официантка.

– Тебе восемнадцать, – сказал он.

Потом они ходили по городу. Анжелика по большей части молчала и слушала, а Алексей говорил, говорил и говорил обо всем, что происходило вокруг.

Говорил о воде и судах, когда они стояли на пристани.

Говорил о разбитых фонарях и опавших листьях, шуршащих под ногами, когда они шли по центральному городскому парку.

Говорил о разноцветных огнях ночных клубов, ресторанов и отелей.

А она восторженно говорила ему: «Еще!»

И когда она внезапно прижалась к его груди, Алексей понял, что дороже у него никогда никого не было и больше не будет.

Женщина

– Вань, а Вань, ты меня любишь?

– Ага.

– Ну что ты так грубо?

– Нормально.

– Ну, опять…

– Что?

– Грубо. Не любишь ты меня, Вань!

– Люблю!

– Правда-правда?

– Ага.

– Тогда сходи в магазин… Вот тебе список. И выкинь мусор… Вот тебе мешок.

– Мать!..

– Точно, забыла сказать, мама моя приедет не на следующей неделе, а сегодня. Будет тебе делать на ужин твой любимый борщ. Ты рад? Ну, что ты молчишь, Вань?

– В магазин собираюсь: штаны надеваю… Черт!

– Худеть тебе надо, Вань. И пиво перестать пить, а то вон… совсем обвис.

– Кто обвис?

– Живот, Вань. Ва-ню-ша, а ты обещал мне велотренажер.

– Когда?

– Вчера. Ну, Ва-ню-ша!..

– Зачем?

– Чтобы я была стройной, как…

– Слон.

– Не любишь ты меня, Вань.

– Люблю. Вон… штаны надеваю.

– О, как раз вспомнила, мне Шурка сегодня утром сказала, что видела соседку… ну, ты ее знаешь… Нюрку.

– Рубашку, эту, в клетку, не видела… дорогая?

– Да зачем тебе рубашка, ты в этой тельняшке – настоящий десантник, даже не скажешь, что инженер. Ну, ты сам же говорил.

– Говорил.

– Ты меня перебил… Значит, и говорит мне…

– Любимая, а носки мои не видела? А то вчера положил на стул…

– Какой стул? У нас одни табуреты.

– Ну, дай все равно… Что, как бомжу ходить?..

– Ну ладно, ладно… Вот тебе носки! Чего вертишь, как будто не твои?

– Не мои. Я такие не ношу!

– Ты вообще никакие не носишь, Вань. Все лето ходишь в шлепках и на босу ногу. И на работу, и так… Ох, подожди, подожди, Вань, не надевай, пока… вот возьми другие, они одного цвета.

– А эти?

– А эти – женские.

– Ты меня совсем запутала. Пойду так. Только сначала в гараж к Кольке зайду, обещал уже давно ему… клиренс принести…

– Конечно, иди, Вань…Так вот, чуть не забыла, Шурка сказала, что видела Нюрку в нашем подъезде. Как раз с нашего этажа спускалась…

– Любимая, уже бегу. К черту Кольку! Сам клиренс найдет.

– Пусть лучше новый купит. Новый лучше старого!..

– Вот-вот. Пусть покупает. Я лучше маму твою встречу, у нее, наверное, сумки тяжелые, помочь надо…

Открывается и захлопывается дверь. Щелкает замок. Женщина остается одна.

– Куда побежал? А мусор?! Мусор забыл!.. Ну вот! Как всегда! Придется завтра снова Нюрке говорить, чтобы за солью зашла да моему дурню Ваньке пару раз подмигнула. А то любимый мой только в конце недели мусор вынесет, когда вся квартира уже провоняет.

Письмо и букетик ландышей

«Моя дорогая, Марго, прости, что ты читаешь это письмо. По-другому я не мог. Ты не отпустила бы меня. Остановила, привела кучу доводов, и все они были бы логичными и правильными. И тогда я бы остался: повесил свою любимую кремовую рубашку на стул, снял туфли, надел на ноги растоптанные тапочки и сел в кресло. Таким бы ты и застала меня сегодня, скучающим и смотрящим больными подслеповатыми глазами на тебя. Но ты сегодня проснулась одна. И прости меня за это…»

– Сколько лет этому письму, бабушка?

– Десять, внученька. Целых десять лет.

– Так много? Сколько же тебе лет, бабушка?

– Семьдесят восемь, моя внученька.

– Разве так много живут?

– Так много? Наверное, нет.

«… Я уже не помню и дня без тебя. Без твоих карих, теплых глаз, без этих двух ямочек на щечках, маленькой морщинки у левого виска, о которой знаю только я. Без твоих нежных прикосновений. Сорок два года мы вместе. Так много и так мало, словно наша первая встреча случилась только вчера. А теперь… Теперь мы оба старики. У нас есть дети, есть внуки, а скоро будут и правнуки. Нам немного осталось. Но самое главное, старость отняла у нас мечты. Наши. Твои, мои…»

– А о чем вы мечтали?

– О многом. Как мы поедем в кругосветное путешествие. Или же заберемся на самую высокую вершину мира.

– Ты, бабушка? С дедушкой?

– О, тогда мы были не такими старыми, внученька. Тогда мы были молодыми.

– А разве такое бывает?

– Бывает. Иногда.

«...Теперь они несбыточны, наши мечты, слишком мы стали стары. Но знаю то, что не знаешь ты. Я все еще могу исполнить одну. Твою, моя Марго. Самую маленькую, никчемную. Я могу сейчас собраться, что и делаю, пока ты спишь, и поехать в город за букетиком ландышей. Пусть сейчас август. Пусть на улице все сорок, а во мне – семьдесят два. Пусть электростимулятор работает через раз и сбоит, как наш телевизор. Пусть внуки могут это сделать по первому звонку. Я это сделаю. Сам. Для тебя.

P.S.: Жди меня к вечеру. Твой Леонид».

– Бабушка, ты так мечтала о ландышах?

– Не знаю. Не помню.

– Но дедушка так и не приехал?

– Нет, не приехал.

– Но ты ждешь его, бабушка?

– Постоянно, моя милая. Постоянно.

– А мама говорит, что ты старая дура, а дед – старый дурак. Что он пока перся за цветами, наверное, подох где-нибудь в канаве, а может, и вовсе ушел к кому помоложе.

– Что… так и говорит?

– Ага.

– Ты… не верь… не верь, внученька.

– Ты плачешь, бабушка?

– Нет, что-то в глаз попало, милая.

– Тогда я побегу, бабушка?

– Конечно, беги, внученька.

Ее нашли через два часа, она была еще теплой. Сидела в своем кресле-качалке. Со старым, пожелтевшим письмом, зажатым в правой морщинистой, с синими прожилками руке. Глаза ее были закрыты.

Вокруг суетились дети и внуки. Кричали, ругались, плакали, вызывали скорую помощь, набирали другой номер, чертыхались и звонили снова.

А рядом, возле самого кресла, никем не замечаемый стоял старик. Высокий, нескладный, каким и был всегда. Со смущенной улыбкой на открытом, покрытом морщинами лице. В черных без единой пылинки туфлях, черных же брюках и в своей любимой рубашке кремового цвета.

В руках старик держал маленький букетик ландышей.

Он ждал.

Воскресный день

Говорят, если загадать желание на Рождество, оно непременно исполнится. Или на день рождения, или на Новый год. Или…

Я не хочу загадывать желание. Во-первых, сегодня обычный день, пятница, двенадцатое февраля. А во-вторых, мое желание уже никогда не исполнится. Потому что я умерла.

В 12:10.

На операционном столе.

На этом самом, на котором до сих пор лежит мое тело. Странно белое и совершенно неуместное здесь. Лицо спокойное, глаза закрыты, грудь не поднимается, не дышит. Кажется, ему, телу, хорошо. Врачи еще пытаются спасти меня. Мельтешат, что-то говорят, почти кричат друг на друга, на медицинских сестер. Я плохо понимаю их. Наверное, из-за нелепых масок.

Отхожу от них к окну, смотрю. На улице идет снег. Помню, в восемь утра, перед тем, как зайти сюда и лечь на холодный жесткий операционный стол, я ловила снежинки. Мне было весело, хотя должно было быть грустно. Ведь врачи сказали, что вероятность успешной операции всего тридцать два процента. Меньше половины. Как говорят: или да, или нет. А здесь: скорее всего, нет. Какое страшное сочетание слов.

Надоедает смотреть на снежинки и сугробы. Иду через операционную, останавливаюсь перед дверью. А потом прохожу через нее. На мгновение оказываюсь в темноте. А потом… прикрываю глаза рукой, слишком много плафонов горит в коридоре, слепят.

Наконец замечаю, что на мне лишь одна короткая больничная рубашка. Шевелю пальцами ног, кафель должен быть холодным, но я не чувствую холода. Ну да, я же призрак. Как ни странно, я не проваливаюсь сквозь пол. Наверное, существуют свои, особые, призрачные законы, о которых мне еще неизвестно.

Иду по коридору. Людей, попадающихся мне, стараюсь обходить. Почему, не знаю, наверное, привычка. Они не видят «сбежавшую» пациентку. Их лица ничего не отражают, словно смотрят на пустое место.

Меня не существует.

Только сейчас я осознаю это.

Хочу заплакать. Но это мне не удается. Опять эти призрачные законы, о которых я не знаю.

Я не знаю, куда иду. Коридоры похожи друг на друга, люди тоже. Персонал из-за своей одежды и сосредоточенности, а редкие родственники, которых «разрешили пустить», – скрытым горем и маской-ожиданием на лицах.

Внезапно я понимаю, куда направляюсь. В зал ожидания, рядом с гардеробом на первом этаже. Там мои родители. Мама и папа. А еще тетя и племянник, маленький рыжий шалопай. Ему скоро три.

Бегу по лестнице. Решила сначала воспользоваться лифтом, но никто не хотел нажимать кнопку нужного этажа. Пришлось по старинке.

Неожиданно чувствую резкую боль. Она пронзает меня насквозь, от кончиков пальцев на ногах до макушки. Почти сразу проходит.

Останавливаюсь.

На меня смотрит человек. Бледные губы, черные зрачки, белков нет совсем. Узкое, неприятное лицо. На нем белоснежная рубашка, черный похоронный костюм и белое длиннополое пальто. Контраст во всем.

Он делает шаг назад, на ступеньку вниз. Поворачивается спиной к стене, пропуская меня.

– Беги, девочка, – говорит он. Голос у него прямо бархатный и неожиданный для такого человека. – Твои родители ждут.

– Я… – начинаю я.

Он продолжает:

– Я знаю, о чем ты хочешь спросить. Умерла ли ты? Почему я вижу тебя? И кто я такой? Отвечу только на твой последний вопрос. Я – Смерть. И предваряя твой очередной вопрос: я пришел за тобой. Потому беги, девочка, у тебя мало времени на разговоры. Ты должна успеть…

– Попрощаться с моими родителями?

– Увидеться, – кивает он, ненавязчиво поправляя меня.

– А потом… вы заберете меня?

Мой вопрос – как будто прыжок в реку, без разбега, головой в ледяную воду.

Смерть закрывает глаза, скрывая черноту. Веки у него бледные.

– Я люблю, когда меня обманывают. Как ни странно. Беги, девочка. Времени действительно мало. Тебе предстоит еще вернуться назад.

Он замолкает, и я наконец срываюсь с места, бегу вниз, перепрыгиваю сразу через две-три ступеньки.

Волосы лезут в глаза, мешают смотреть.

Волосы?

Первый раз меня остригли два месяца назад. Налысо. Потому что то, что оставалось от моих волос на голове, уже трудно было назвать прической. От химиотерапии они стали выпадать клоками, отчего я стала походить на одну из ведьм из моей старой-престарой книжки. Осталось только, чтобы выпала пара десятков зубов да прибавилось морщин, и буду один в один, как на картинке.

Лучше налысо. Так хотя бы не так страшно. А лысой девушкой двадцати лет сейчас никого не напугаешь. На улице таких смотри – не хочу.

Потом меня стригли каждую неделю. И вчера, перед операцией. И сегодня, до бледной, с еле заметными голубыми прожилками кожи…

А сейчас у меня волосы. Как раньше – длинные, каштановые.

Обрадоваться я не успеваю. Лестница неожиданно кончается. Короткий коридор впереди заканчивается залом. Там сидят мои.

Мама плачет. Папа утешает ее, а у самого из глаз катятся редкие, большие, как бриллианты, слезы. Тетя держит за руку племянника, который тоже притих и сидит вместе с ней на длинном жестком диване. Они любят меня. Все они. Ждут.

В прошлом году, это шесть с половиной месяцев назад, у меня появились головные боли. Страшные, невыносимые. Я и родители долго ходили по врачам, но они только разводили руками, пока кто-то не догадался назначить МРТ, и вот она уже показала, что у меня рак головного мозга третьей стадии. Поразительно, что было так мало симптомов.

Мне назначили химиотерапию, но она не дала должного результата, и тогда отправили на операцию. Доктор со скучным лицом разъяснил «риск данной процедуры». И я согласилась. Потому что иначе мне оставалось жить не больше двух месяцев, быть лысой и бегать двадцать раз в сутки в туалет из-за постоянной тошноты от противных на вкус лекарств… А еще перестать видеть родных…

Я подхожу к ним. Хочу сказать, как их тоже всех люблю. И не могу вымолвить ни слова. А потом чувствую, как слезы одна за другой начинают сползать по щекам к подбородку, капать на кафельный пол, оставляя на нем мокрые следы.

– Дождик, – показывает на пол рыжий шалопай. Он видит, но больше никто не обращает на них внимания.

И я бросаюсь наверх. Бегу через маленький зал, через коридор, по лестнице, перепрыгивая через ступени, мимо Смерти, все так же стоящего возле стены с закрытыми глазами. Снова по коридору, сквозь двери…

В операционную я врываюсь подобно урагану. Врачи и медицинские сестры мельтешат, пытаются меня – ту, которая на столе, – спасти.

За окном хлопьями падает снег.

А потом наступает темнота, пока не понимаю, что надо просто открыть глаза. И я открываю. Смотрю на лицо в маске.

– Очнулась, – глухо и одновременно устало говорит врач.

* * *

Я умерла четырнадцать месяцев спустя.

Операция только отстрочила мою смерть, а она, то есть он, не заставил себя ждать.

Пришел ли или был здесь, в нашем доме все это время, стоял, прислонившись к стене в коридоре. В черном костюме и белом пальто. Губы у него были так же бледны, а глаза – черны. Вечный контраст – черное и белое.

«Я не смогу тебя обмануть?», – спросила я его одним взглядом.

«Теперь нет», – покачал он мне головой.

Смерть сделал шаг от стены и пошел в сторону двери, и я пошла за ним, но перед тем, как выйти из дома… обернулась. Посмотрела на своих родителей, которые сидели в зале, на диване, обнявшись и не подозревая, что их дочь умерла во второй раз.

В четыре часа дня.

В воскресный день.

Он мягко взял меня за руку, и мы вместе шагнули за порог.

Двое на снимке

Фотографии исполнился семьдесят один год. Местами она выцвела, пожелтела – так железо покрывается ржой. Уголки ее были поломаны, в середине пролегала складка излома. В левом углу была прожжена насквозь, дыра была странной зигзагообразной формы.

– С фронта еще? – Бабка Нюрка, в далеком прошлом, до рождения внуков и правнуков Нюра Георгиевна, вертела в левой руке фотографию и, приподнимая большие очки в роговой оправе, прикладывала к самым глазам.

– Чего говоришь?

– С фронта, говорю?

– А, да.

– Красивый?

– Чего говоришь?

–Красавчик, говорю, рядом с тобой.

– Ах, да.

Она была Лидкой, для своих, таких же, как она, возрастом. Просто бабой – для внука. И Лидией Ивановной для тех, кто стучался и звонил в квартиру, эти были обычно в форме и обязательно с какими-то бумагами. (Правда, последним она почти никогда не открывала, только смотрела в глазок и молча шла обратно на кухню, допивать чай.)

– Да и ты вместе с ним просто красавица.

Лидия Ивановна промолчала.

На снимке было двое. Она и он. Оба в гимнастерках, пилотках, в саже и грязи. Позади них горел танк. С нацистским крестом на боку.

– Как его звали?

– Виктор, – ответила Лидия Ивановна, хотя она всегда звала его просто Витей.

– Кто он был, танкист? – Бабка Нюрка тоже разглядела на втором плане горящий танк.

– Нет. Старшина.

– А ты, помню, говорила, в какого-то офицеришку влюбилась.

– Старшина роты, – мягко поправила ее Лидия Ивановна.

– А ты была медицинской сестричкой, помню, ты тоже говорила.

Лидия Ивановна снова промолчала.

Сегодня ее должны были забрать. Внук Дениска, которому уже исполнилось тридцать пять лет, а он все оставался Дениской не только для своих, уже приехал и грузил вещи. Она слышала, как он приходит, берет коробки и уходит. Снова и снова.

– А он любил тебя, твой старшина? – Бабка Нюрка не унималась.

– Любил, – вздохнула Лидия Ивановна, слыша, как роняет коробку Дениска и оттуда раздается звук разбивающейся посуды.

– А чего вы тогда не поженились? А? Была бы не с инженеришкой, а с настоящим офицером.

– Чего?

– Говорю, чего вы тогда не поженились?

– А?

– Старая калоша, ничего не слышит! – Бабка Нюрка махнула рукой и засобиралась домой. Скоро должны были приехать внуки. Их у нее было целых пять. Богато, что ни говори.

Когда за ней закрылась дверь, Лидия Ивановна вздохнула. Она все слышала. Только не хотела отвечать.

Не хотела вспоминать.

Как они прощались в одно холодное промозглое утро; ее руки озябли, и он грел их своим дыханием.

Часть перебрасывали, а вместе с частью уезжал и ее Витя. А она оставалась при госпитале.

Только через год Лидка, еще не Лидия Ивановна, узнала, что он погиб.

После войны, спустя пять лет, она вышла замуж за инженера Владислава Георгиевича Горина. Наверное, он ее любил, а она любила его. Только всегда хранила свои фотографии с фронта и подолгу их пересматривала. Особенно одну.

Через год ее жизни с Владиславом Георгиевичем инженер запил. Вернее, не стал скрывать, что пьет. Вскоре его уволили с работы, как раз после рождения дочери, так что Лидия Ивановна, Лидкой она уже перестала быть, стала работать одна – в военном госпитале хирургической медицинской сестрой. Ее ценили, муж нет, он так и не устроился на работу, а на свое пятидесятилетие, напившись до зеленых чертиков, умер. Врачи сказали, что сердце. Впрочем, Лидия Ивановна и так это знала.

На то время ей было сорок четыре. Ее дочь вышла замуж и родила внука Дениску, того, что спустя двадцать три года после своего рождения, пыхтя и чрезмерно усердствуя, таскал ящики с вещами. Один. Из ее маленькой двухкомнатной квартиры, где она прожила всю жизнь, с пятого этажа вниз, в большую фуру, игнорируя лифт, который работал последний раз году так в восьмидесятом.

Нет, она не хотела этого вспоминать. Потому она и не стала ничего говорить своей подруге и соседке по лестничной площадке Нюре Георгиевне.

А еще Лидия Ивановна не стала говорить ей, что Дениска повезет все ее вещи старьевщику на продажу. Что по дороге к нему внук довезет ее до дома престарелых, бумаги куда оформлены уже как две недели. Что уже завтра он приведет в ее квартиру квартиросъемщиков. И что она сейчас накинет свою старую серую шаль и пойдет по ступенькам вниз, держа в руках лишь фотографию – ту, где она не одна.