Меланхолия

ОТКУДА НЕТ ВОЗВРАТА...

Камень...

Просто камень с двумя вырезанными на нем датами, да черточкой между ними. Серый камень, обдуваемый ветрами, омываемый дождями, укутанный снегом зимой, обласканный зелеными травами летом, окруженный осенью павшей листвой. Все, что мы оставляем на этой земле. Кажется - недопустимо мало. А порой возникает чувство - что непозволительно много.

Ты умерла весной, когда все должно было оживать. Та весна для меня тоже умерла... да и все последующие были лишь горьким напоминанием об утрате. Я наблюдал, как восходит солнце, все раньше и раньше, как наливаются соком первые несмелые цветы, слушал, как щебечут птахи. Все это должно было радовать, как тогда, раньше... но не могло. Словно любимая песня, под которую с тобой случилось что-то ужасное - в ней не изменилось ни строчки, но ты больше не можешь по прежнему ею наслаждаться.

Эти теплые лучи заставляли съеживаться, птичьи голоса порой казались зловещей мантрой ангелов смерти. Как смели распускаться эти цветы, когда тебя больше нет? Как могли они поднимать голову, зная, что ты не вдохнешь их аромата?

Лето проходит быстро, как сама жизнь, и наступает моя любимая пора. Нет, раньше я ее не любил... но всеобщая смерть теперь вызывает мрачное удовлетворение. Мне приятно видеть эти падающие листья, приятно смотреть, как они превращаются в коричневое месиво под ногами. Я радуюсь стальному небу и струям холодного дождя, кричу ругательства вслед птичьим стаям - этим трусливым крылатым тварям, удирающим туда, где жизнь пока еще бьет ключом. Я запираюсь в клетке из увядания и лишь тогда могу вдохнуть полной грудью. Сладковатый запах разложения не вызывает тошноты...

Наступает ночь - и становится лишь хуже. Белые стены сжимаются, грозя раздавить меня, а самое страшное - что где-то в глубине души я желаю этого, я молю об этом, но всякий раз наступает утро и я вновь обнаруживаю себя отвратительно живым и невредимым. А еще приходят сны, и какую муку они приносят! В них я все забываю, в них я вижу тебя и ты жива. В них я смеюсь и плачу от счастья, я шепчу тебе о том, какой же страшный кошмар мне приснился прошлой ночью - мне привиделось, будто тебя не стало. Но вот же ты, рядом, прямо здесь! Что за глупые сны?

И открываю глаза, и вижу все то же пятно лунного света на стене, и где-то внутри будто снова лопается струна. Я словно теряю тебя опять, снова и снова, и с каждым разом становится все горше... Лезвие манит своей остротой, веревка напоминает нежный шелковый платок, а глубокая река даже ранней весной кажется не такой холодной, ее воды будто для того и созданы, чтобы скрыть в своей пучине величайшую боль этого мира...

Но я слаб и меня от себя воротит. У меня нет сил сделать этот шаг, мне не хватает духу двинуться навстречу холодной тьме... или теплому свету... что же там? Если бы я знал ответ на этот вопрос, знал наверняка, не как слух или идею, было бы мне легче?

Горе по умершему - чувство эгоистическое, мерзкое чувство, стыдливое и трусливое. Я жалею себя, в первую очередь себя, и от этого тоже становится противно. Как мне прожить? Чем себя занять? Какие дела свершить теперь? И стоит ли вообще что-то делать? Может лечь, обняв холодный надгробный камень, и уснуть под завывания метели?

Время лечит? Что ж, похоже, на этот раз оно бессильно. Время, ты можешь пойти вспять? Ты можешь повторить то, что уже было, но так, чтобы я увидел это по новому, чтобы я жил настоящим, а не прошлым, чтобы мог разглядеть то, что скрывалось от глаз прежде, услышать то, к чему я был глух? Глубокая ночь, я смотрю на часы в надежде, что моя безумная мечта исполнится, но время не слышит меня, оно идет, идет, хотя порой и кажется, что оно застыло.

Как долго мне не уснуть в этот раз... на востоке уже занимается заря, когда сон наконец входит в мою обитель.

То ведь был сон, да? И ты говоришь "да".

РЕКА И ВЕТЕР

Она редко была одинока, но в ее глазах светилась невыносимая грусть. А может, то было лишь отражение хмурого неба.

Я впервые увидел ее в дождливый сентябрьский день. Я случайно набрел на узенькую тропинку, которая вывела меня к реке с крутыми берегами. Кусты с наполовину облетевшей листвой висели на самом краю пропасти, словно хотели утопиться, а влажные корни торчали из земли, напоминая толстых черных змей. Здесь же обнаружились огромные гладкие камни - она сидела на одном из них.

Сперва ее черты показались мне смутно знакомыми, потом я понял, что не знаю ее, просто не могу знать. А ещё мгновение спустя я осознал, что вижу другой берег сквозь ее бледную кожу.

Как такое возможно? Я не мог понять, но почему-то меня тогда это не волновало. Гораздо больше мне хотелось узнать - кто эта незнакомка и что она делает здесь, совсем одна, в такой ужасный ливень?

Толстые стволы деревьев скрывали меня от ее глаз, да она и не смотрела на меня. Облачена незнакомка была в серебристое платье, которое переливалось всеми цветами радуги от малейшего движения, волосы, белые, как первый снег, разметались по таким же белоснежным плечам. Я смотрел на нее и не мог оторвать взгляда.

Больше всего на свете мне хотелось подойти к ней, поговорить с ней... поцеловать, если хватит духу. Вместо этого я стоял, прижавшись к дереву, вдыхал запах влажной коры и проклинал себя за нерешительность.

Потом она исчезла - я сам не понял, как это случилось. Только что она была тут, сидела на камне, обратив взгляд голубых глаз - о, они были такими яркими - единственные яркие пятна на ее жемчужном теле - куда-то на восток, куда река несла свои серые, стального оттенка воды, а вот ее уже нет - словно испарилась в воздухе.

В первую секунду меня охватил страх - что если она бросилась вниз? Она была так печальна... вдруг это смерть поселила грусть в ее душу? Не чувствуя под собой мокрой, скользкой земли, я бросился к обрыву, где скрипели и постанывали колючие кустарники. Я сам едва не рухнул вниз, лишь чудом удержался на месте и не опрокинулся вниз, туда, где шумела наполненная осенним дождем река. Осторожно, боясь головокружения, я заглянул за край, но увидел лишь мрачную воду. Никаких следов прекрасной незнакомки. Но если бы она действительно спрыгнула, сильный поток уже успел бы унести ее далеко и никто никогда не отыскал бы ее тела.

Я отогнал эту мысль и попятился от обрыва. Огляделся, стараясь запомнить это место, этот край, каждую травинку и каждую ветку. Мне казалось, что это важно. Я уже чувствовал, что вернусь сюда.

Боль и страх несколько дней мучили меня. Я слег с лихорадкой, меня то знобило, то бросало в жар. Капли дождя вновь и вновь били в стекло, стучали по крыше, и звуки эти мне напоминали стук комьев земли, падающих на гроб. В некоторые моменты мне и впрямь казалось, что собственный дом превратится для меня в могилу. Но потом, в первый за всю осень солнечный день, я очнулся здоровым и свежим и тут же понял, куда мне нужно идти.

Тропу я нашел сразу - каждый ее поворот отпечатался в моем сознании. Выйдя из лесу, я оказался на знакомом берегу, который сегодня уже не казался таким смертоносным и мрачным. Даже свисающие кусты как будто бы слегка выпрямились, словно передумали прыгать и решили ещё ненадолго задержаться в этом мире.

Ее я увидел не сразу: слишком яркое солнце, горящий багрянцем лес и еще не успевшая увянуть зеленая трава - все это отражалось в ее коже, как в зеркале, беспрестанно двигалось, изменялось, переливалось. Мне казалось, что я смотрю на потрясающую волшебную картину. Но сквозь всю эту иллюзию я видел ее - настоящую, живую, такую прекрасную, но почему-то несчастную.

Я увидел зайца у ее ног. Русак сидел неподвижно, прижавшись к ее ступне, лишь слегка шевелил длинными ушами. На плече у девушки примостился соловей, а над ее головой роем летали похожие на крохотные разноцветные молнии стрекозы.

Зрелище было завораживающим и я никак не мог решиться подойти к ней ближе... А потом она сама увидела меня.

По моему телу пробежала дрожь и одновременно меня бросило в жар. Мое лицо залила краска, а прекрасная незнакомка тем временем улыбнулась и поманила меня к себе.

На негнущихся ногах я направился к ней. Мои глаза были широко открыты, дыхание стало тяжелым, словно я пробежал всю эту дорогу от самого дома.

Красавица молчала, лишь смотрела на меня все с той же странной улыбкой.

-Кто ты?- выдохнул я. В ноздри ударил запах мокрой хвои, смолы, северного неба и скошенной травы. Нестерпимая грусть вдруг сжала сердце, в борьбу с ней вступила какая-то странная радость. Я замер, не в силах пошевелиться, в полуметре от прекраснейшего в мире существа.

-Кто ты?- повторил я, но не дождался ответа. Что-то прошмыгнуло мимо меня - я испугал русака, он умчал в лес, а птица снялась с плеча незнакомки и с щебетом умчалась в небесную ввысь.

-Тебе плохо?- задал я другой вопрос и в этот раз получил нечто вроде ответа - дева покачала головой и отвела взгляд - теперь она смотрела на реку.

Я сел на другой камень. Этот не был таким гладким, его острые углы впивались в меня, но я почти не чувствовал этого.

-Холодно.- заметил я, глядя на легкое, на вид совсем невесомое платье. -Вам нужно теплее одеться.

Ещё одна мимолетная улыбка.

Поняв, что разговаривать она либо не хочет, либо не умеет, я замолчал. И ещё я внезапно понял, что слова здесь - лишние. Они просто не нужны, ни ей, ни мне.

-Мне пора.- сказал я пару часов спустя и поднялся с места. Стрекозы бросились врассыпную, светлые волосы зашевелились. Красавица подняла на меня глаза и прошептала всего одно слово:

-Возвращайся.

Полтора месяца спустя, когда последние опавшие листья превратили землю в желто-бурый ковер, а небо укрыли мрачные тучи, я увидел ее вновь. Дух зимы ощущался здесь, возле реки, сильнее, чем где либо. От грусти в глазах прекрасной девы мне хотелось умереть.

-Как мне помочь тебе?- спросил я и получил ответ, загадочный, как она сама:

-Останови время.

Я не мог остановить время. Я не мог даже замедлить его, а оно как назло ускорялось, превращая минуты в мимолетные мгновения. Я опустился на колени и взял в руки ее ладони - холодные, как вода в реке. Почему-то я чувствовал, что это наша последняя встреча.

-Мы встретимся вновь?

-Может быть. Если ты захочешь сюда вернуться.

Я набрался наконец смелости, поднялся и поцеловал ее в губы. Сердце замерло, словно желание девы исполнилось в этот момент, а по ее щекам потекли слезы.

-Я люблю тебя.- прошептал я, а потом понял, что говорю лишь с холодным камнем.

Я ушел в леса, я скитался по миру, и тучи неслись за мной следом, изливаясь бесконечными дождями. Выпал первый снег, укрыл бархатным пухом грязную землю, побелил голые ветви и крыши домов. Спустя, кажется, целую вечность, я вернулся туда, куда сердце звало меня - но той, что я любил, там не было. Тут царила тишина, тут было пусто и грустно. Я подошел к самому краю обрыва и смутно различил следы на снегу. Они обрывались у воды, что покрылась первым тонким слоем льда. Спустившись вниз, я приник к бледной прозрачной корке, я пытался раздавить ее, но она не поддавалась. В ярости набросившись на растущую рядом иву, я сорвал с нее снежный покров и сломал несколько ветвей. От боли и одиночества мне хотелось выть - и я поддался этому желанию, взвыл, и верхушки деревьев откликнулись на мой вопль и где-то даже отозвался волк, приняв меня за своего.

Она ушла - но она вернется. Зима кончится, лед растает, ручьи наполнят реку и моя любовь вновь будет свободна - но где окажусь я в тот сладкий миг?

Я поднялся и помчался прочь. Я не отбрасывал тени и ничего не весил, я был лишь призраком, духом, что пригнал эти страшные облака, чудовищем, убившем ту, которую любил всем сердцем.

Она вернется. Нет, даже это не грело мне душу. Мне самому хотелось пробиться сквозь этот лед, самому слиться с водой, раствориться в ней, стать с ней одним целым - но вместо этого я взмыл в воздух и помчал туда, где меня не ждут, чтобы увидеть тех, кого не хотел видеть, и делать то, чего не хотел делать.

ОНА

Свет той звезды я наблюдал каждую ночь и не мог оторвать взгляда.

Нет, она не была самой яркой звездой небосвода. Даже наоборот, порой она терялась среди сотен других, гораздо более заметных своих сестер. Они горели, полыхали, переливались, они отвлекали и злили меня, они мешали – мне хотелось их потушить, я хотел, чтобы они исчезли, хотя бы на время, чтобы перестали своим навязчивым, но таким холодным огнем оттенять ту, единственную, с которой моя душа обрела незримую и непонятную связь.

Были ночи – страшные ночи – когда я не находил ее среди других созвездий. Может, облако космической пыли скрыло ее на время? А может, случилось что-то другое, куда более страшное? В своих самых жутких видениях и кошмарных снах мне представлялось, как та звезда в мгновение ока разлетается на миллиарды искрящихся частиц, превращается в ничто, в черноту, в пустое место, неся мучительную гибель всему, что находится рядом. А мне почему-то казалось, что там и правда кто-то есть.

Может, тем и объяснялась моя странная тяга? Может, каким-то образом я ощущал нечто, неподвластное, недоступное никому иному? Как бы я хотел построить дорогу, даже маленькую узкую тропу через эту страшную черную бесконечность, что вывела бы меня к прекрасной звезде. Ее неровный, мерцающий свет пленял и обольщал меня, поил сладкими надеждами, но и отравлял несбыточными мечтами. Я представлял, как стрелой лечу туда, сквозь пространство, материю, сквозь само время, и оказываюсь там, в объятьях чужих просторов, смотрю на горизонты иных планет, наблюдаю закаты и восходы и теперь уже моя собственная звезда кажется далекой и незримой, а та, о которой я грезил бессонными ночами, величественно погружается в туманную даль, окрашивая небеса всеми оттенками багрянца, а потом вновь восстает, будто вырастая из земли, словно исполин. Я представлял, как ощущаю кожей лучи этой звезды – будут ли они обжигающими или лишь слегка согреют меня холодным днем? Этого я не знал, но чувствовал, что какой бы ни была ее мощь, мне ее хватит, так же как хватает всем, кто живет рядом с ней уже тысячи, а может и миллионы лет.

Лежа и ощущая запах цветов, я всматривался в космические глубины. Временами мне казалось, что звезда подмигивает мне, словно играет со мной, зовет к себе. Я бы мог покляться, себе, а может и ей, что настанет день, когда я увижу ее, но что толку от пустых обещаний? А нарушив эту невозможную клятву, я лишь оскорблю ее. Мне оставалось лишь смотреть туда, ввысь, стараясь не отвлекаться на ночные звуки и призрачные видения.

Подняв голову, я огляделся вокруг. Кажется, я почти заснул. Поле, что окружало меня, слабо светилось – фиолетовая трава словно бы имела внутри себя свою собственную маленькую звездочку. Три луны – белая, светло-оранжевая и алая – висели в вышине, как и прежде. Их совсем не интересовали чужие грезы. Они будут гореть над этим горизонтом, когда последние мысли остынут в моей голове. Наверное, они будут гореть, даже когда мой страшный, похожий на пророческий сон станет явью. Им не нужны чужие галактики, звезды и планеты. Иногда я завидовал им, этим огромным кускам камня, один из которых до сих пор плевался раскаленной лавой.

Ветер, несущий серебристую пыль, колыхал ярко-алые ветви тонких деревьев с голубыми отростками, увенчанными сиреневыми листьями, на каждом из которых росли жемчужные цветы. Фиолетовая трава время от времени издавала звуки, похожие на писк, а в кустах, обрамленных огромными желтыми бутонами, копошился какой-то зверь. Почему-то мне это место казалось чужим… и почему-то та далекая, мерцающая, почти невидимая звезда виделась такой близкой, такой знакомой, такой родной.

"Солнце."-приснилось той ночью мне ее имя…

Я БЫЛ...

Я был червем, что выполз на поверхность в плохое время, и меня склевала птица.

Каждым миллиметром своего маленького влажного тела я ощущал землю, траву, корни растений. Единственная артерия поддерживала во мне жизнь, согревая, когда мне становилось холодно. Я ничего не видел и ничего не знал, я не понимал кто я, где я, но на уровне инстинкта двигался, ел, размножался, пока однажды дождь не размыл созданную мной нору. Вода поступала быстро, земля стала мокрой и скользкой, последние крохи воздуха покинули ее и мне пришлось выбраться наружу. Что-то схватило меня и унесло прочь.

Я был богомолом в тропическом лесу.

Ну, я конечно тогда еще не знал, что я богомол, не подозревал, что мои сложенные передние лапки могут вызывать какие-то ассоциации, да и если бы кто-то мне об этом рассказал, я бы все равно не понимал. Я же богомол – к чему мне философия и религия? Вся моя жизнь состояла лишь в том, чтобы укрываться от хищников и охотиться самому. Я ползал по веткам и цветам, сидел на листьях, где был не так заметен, и иногда часами находился на одном месте, не двигаясь, выжидая, когда какое-нибудь не слишком умное насекомое подойдет ко мне достаточно близко. Мне хватало одного рывка, одного удара – и добыча оказывалась в моих лапах, после чего я мог впиться в ее плоть. Кроны деревьев шумели в вышине, где-то неподалеку журчал ручей, разноцветные бабочки перелетали с цветка на цветок… и в один из прекрасных моментов я встретил другого богомола. Самку. Что ж… Наверное, всем вам известно, как проходит спаривание богомолов, но я то тогда и не знал, что я богомол, да и как я смог бы остановить собственное инстинкты, свое собственное примитивное "я", что так и влекло меня к ней? После акта любви она откусила мне голову… но хотя бы за мгновение до смерти я был счастлив.

Я был рыбой в теплом морском течении.

Я был не одинок и жил в стае, что меня в конце концов и погубило. Солнечный свет пробивался через толщу воды – я не был донной рыбой и побаивался дна. Как и мои собратья, я знал, что на дне, кроме красивых кораллов, моллюсков и морских звезд, обитают и другие, гораздо более опасные существа. Осторожность все равно не спасла меня, но возможно, слегка продлила мою не слишком насыщенную событиями жизнь. Прибившись к стае других, таких же как я, похожих на маленькие серебристые молнии рыб, я бороздил голубые просторы, выискивая крохотных рыбешек и креветок. Увидев врага, мы всегда бросались врассыпную – тогда он терялся, не зная, за кем гнаться, но иногда кто-нибудь из нас не успевал скрыться вовремя и оказывался в пасти хищника. Пару раз я видел кровь – она лилась из нанесенных острыми зубами ран, она пачкала кристальную воду и заставляла нас испуганно прижиматься друг к другу. Однажды мы увидели странную огромную рыбу, которая плавала на поверхности. Некоторым из нас, в том числе и мне, хватило глупости подплыть ближе… Сети опутали нас, сковали движение, кто-то успел выскользнуть, но таких оказалось немного. Нас тянули – туда, наверх, к ужасающе яркому солнцу. Я оказался на воздухе – о, какие муки я испытал! Меня и остальных высыпали на дно лодки, кто-то схватил меня и ударил обо что-то твердое, раз, другой, третий – боль поглотила меня, она проникла в каждую клеточку моего тела. Последним, что я увидел, было страшное существо, ужасно не похожее на меня и на всех, кого я повидал в своей рыбьей жизни.

Я был орлом и летал над горными вершинами.

О, какое это было наслаждение! Просто лететь, парить в вышине, ощущая порывы ветра в своих перьях. Быть свободным, не привязанным ни к земле, ни к воде. Да, полет отнимал силы, иногда я приземлялся совершенно измотанным, но все же был счастлив. Я помнил, что первым из своих братьев и сестер научился летать. Они еще слепо таращились по сторонам, когда я стоял на краю, махая крохотными голыми крыльями, глядя на то, как улетает мать. Улетает, чтобы вернуться и накормить нас. Став взрослым орлом, я первым дело научился убивать. Это было не так уж трудно – труднее порой оказывалось выследить и настигнуть добычу, лететь стремительно, но в то же время бесшумно, атаковать быстро и внезапно. Не сразу у меня получилось – несколько голубей, пусть и потрепанные, ушли от меня, прежде чем я наконец-то добыл себе обед. Я не голодал подолгу – искусству убийства я обучился хорошо. Сверху я видел много интересного. Покрытые снегом горные вершины, вековые ели и сосны, острые зубья серых скал, расщелины в них и пещеры. В снегу скрывались опасные ямы – несколько раз я натыкался на мертвых оленей с переломанными ногами. Нет, падаль не интересовала меня, ее я оставлял неприкосновенной – пусть ею довольствуются те, кто не так ловок и быстр. Орлиная жизнь нравилась мне и я прожил ее всю, испил без остатка.

Я был львом с пышной гривой.

Хотя не подозревал о том, что меня именуют царем зверей, но все же ощущал в себе некую царственность. Я понимал, что там, где я живу, никто не может навредить мне или тем более убить… не считая моих сородичей, конечно, или целого стада антилоп. Пару раз я видел, как эти тихие и мирные травоядные из добычи превращались в охотников и нападали на какого-нибудь не слишком умного моего собрата, которому хватило наглости наброситься сразу на всех них. Один из них умер у меня на глазах – его несколько раз проткнули острыми рогами, а потом затоптали копытами. В жарком и сухом воздухе еще долго стоял запах его крови. Африканская саванна тянулась на много миль во все стороны, лишь на востоке, далеко-далеко, у самого горизонта, начиналась темная полоска тропического леса. Я знал, что туда ходить не нужно – там другие обитатели, другие правила. Но зато я частенько ходил к реке, что раздавалась во все стороны в сезон дождей и почти пересыхала во время засухи. Нередко там я натыкался на отбившихся от стаи антилоп, подкрадывался к ним со спины и драл когтями их спину. Самое главное – как можно скорее добраться до горла, при этом не напоровшись на опасные рога. Обезумевшее от боли животное отчаянно брыкалось и било копытами, так было до тех пор, пока мои челюсти не смыкались на его шее. Ощутив во рту свежую кровь, я тащил добычу к своему прайду – или трепал на месте, не делясь ни с кем, если был голоден, оставляя лишь самые жесткие части вечно шатающимся неподалеку гиенам. В одной из битв я получил рану, которая так и не прошла. Над ней вскоре стали виться мухи, а идущий от нее запах отпугивал даже моих соплеменников. Я умер в одиночестве у реки, глядя на антилопу, что стояла на другом берегу, не обращая на меня никакого внимания. Ее равнодушие к такому опасному зверю ранило сильнее, чем самые острые рога.

Я был человеком и прожил самую долгую жизнь из всех.

Я жил в каменном лесу, что зовется городом, слушал вой волков и чириканье птиц – то у людей зовется музыкой и пением, читал умные книги и ходил в гораздо большем количестве одежды, чем нужно для комфортной жизни. Я общался с себе подобными – не рыком, не визгом, а с помощью речи… которая порой казалась гораздо страшнее любых звериных голосов. Я сказал много слов и сделал гораздо меньше дел, я ел, пил, любил и страдал… Я был ученым и пытался сделать этот мир чуточку лучше, но не знал, как. Я сидел в белом халате в лаборатории, единственная лампа горела над моим столом, заставленным бумагами, книгами, различными колбами и склянками. А прямо передо мной на прозрачном блюдце лежал самый обыкновенный земляной червь, которого я резал скальпелем. Резал и почему-то плакал.

МНЕ ПРИСНИЛАСЬ ОСЕНЬ

Прошлой ночью мне приснилась осень.

Я не осознавал свой сон. Встав у окна, я искренне поражался тому, как быстро и внезапно преобразился мир вокруг. Осень всегда приходит неожиданно, и даже отрывая последние листки теплого августа, мы стараемся не замечать других, тех, что уже шелестят под нашими ногами.

Но кажется, в этот раз осень атаковала слишком скоро, слишком рьяно. Она не топталась у порога, не стучала робко в дверь, она ворвалась и объявила себя хозяйкой, она брала свое, не спрашивая разрешения... впрочем, как и всегда. Она отобрала у деревьев одежду, она вырвала из сладкой полуденной дремы насекомых и птиц, она оросила холодными, уже не сильными, как в июльскую грозу, но такими отвратительно затяжными дождями изнеженную теплыми лучами, а местами и израненную засухой почву. Но она не лечила те раны, она будто бы расширяла их, остервенело вгрызалась, заполняла всю землю своим ледяным и мокрым естеством.

Пальцы осени накрыли обнаженное небо серым подолом свинцовых туч, которые временами бледнели и на миг казалось - но каким приятным был этот миг! - что вот-вот возникнет прогалина, из маленькой норки выглянет последний стеснительный лучик солнца. Но это покрывало не рвалось, а местами темнело и будто бы мялось, серые тучи становились черными, но молнии высматривать бесполезно, бесполезно прислушиваться: грозы ушли вместе с летом. Осенние тучи молчаливы, они могут лишь шептать на своем особенном, мертвом языке. Их слова понятны прибитым к земле, уже не желтым и не красным, а бурым и черным гниющим листьям. Их слова не станут загадкой для поникших трав, для раздетых ветвей, для птиц, что уже мечтают о теплых краях, для бесчисленных жуков, муравьев, мух, бабочек, пчел, пауков, которые уже либо умерли, оставив потомство где-нибудь глубоко в земле, в древесных трещинах и морщинах, в стенах и крышах домов, либо замерли, прижав к себе свои многочисленные лапки, и теперь гадали, хватит ли им сил дожить до весны, увидят ли их крошечные глазки луч старого, но при этом такого чудесного нового и молодого солнца, удастся ли им вновь расправить заиндевевшие крылья или преобразиться из блеклой гусеницы в прекрасное порхающее создание и вкусить сладкий нектар только вчера распустившегося бутона.

О чем говорил им тот шепчущий голос? Успокаивал, пел колыбельную, или наоборот пугал и злорадствовал? Почему-то я надеялся на первый вариант. Хотя мне не приходилось думать, доживу ли я до весны, порой все же казалось, что и мне удается различить отдельные слова в этом шелестящем, влажном голосе. В них не было ничего злобного, одна лишь вселенская печаль. Осень несчастна? Может ли она быть несчастной? Понимает ли она, что является лишь предтечей, лишь первой, хоть и такой важной, ступенью в этом вечном круговороте времен? И что та, кто придет после, даже не поблагодарив ее, просто сотрет все ее старания, покроет поля белым снегом и усыпит навеки тех, кому осень, быть может, нашептала напрасную надежду?

Но та, другая, еще в пути. Я видел голые ветви, что слабо вздрагивали своими кончиками под каждой каплей. Я видел лужи, в которых отражался все тот же темно-серый комковатый холст. Я видел птиц, которые, скорее всего, уже улетали... а может, просто искали, чем бы еще поживиться перед долгой дорогой. Я видел людей, чьи черные зонты делали их похожими на одинаковые, скучные грибы... насквозь ядовитые, да еще и прогнившие. Я видел струи дождя, бесконечным потоком льющиеся с небес, будто там, наверху, прохудился какой-то огромный сосуд.

"Слишком быстро.- думал я в порыве внезапной злости, что служила всего лишь ширмой другому, менее яркому, но куда более горькому чувству - разочарованию. -Я еще не увидел все, что хотел увидеть. Не напился солнечными брызгами, не насмотрелся в голубые дали, не прогулялся босыми ногами по теплой земле, не наслушался стрекотом сверчков и жужжанием пчел. Ты забрала у меня все это раньше, чем положено."

Если она и слышала мои мысли, ее они не трогали. Осень знала, что ей делать, и наше мнение ее не интересовало. Рано или поздно в жизни каждого из нас наступает своя, собственная осень.

Я отвернулся от окна и в этот миг проснулся. Вначале я обрадовался, с моей груди будто сдвинули тяжелый камень, что мешал дышать и грозил раздавить сердце. Я жадно хватал ртом воздух и улыбался, улыбался, потому что понимал: это всего лишь сон.

Но радость прошла быстро и, так же, как в своем сне не успел вкусить лета, в реальности не успел я этой радостью насладиться, она растаяла, словно дым.

Ведь мой сон сбудется.

ПРОЩАЙ, СИНИЙ БРИЗ

Солнце отражалось в серебристом крыле моего автомобиля и провожало меня, неотступно следуя за мной туда, где должно что-то произойти. А может быть, не должно. А может произойдет, хотя и не должно было. Или оно вовсе произойдет не со мной? А должно ли оно со мной произойти? Почему я решил, что вообще что-то с кем-то где-то происходит?

Возможно, весь мир застыл. Есть лишь я, есть мой автомобиль, есть солнце над головой и есть бесконечная черная лента дороги. Она извивается, как змея, а порой становится прямой, будто стрела, позволяя мне увеличить скорость. Иногда она вдруг взмывает ввысь и я вижу горные пики: я больше не гляжу на них снизу вверх, как на неприступных великанов. В эти моменты мы с ними равны, но как же недолго: потом случается падение, моя машина и я вместе с ней падаем вниз, вниз, все дальше, глубже, но лишь чтобы увидеть новую вершину, которую нам предстоит покорить. Меня преследует чувство, что однажды передо мной (перед нами) предстанет совсем другая вершина, по сравнению с которой все остальные будут казаться смешными карликами. На эту вершину мы уже не поднимемся, но хватит ли духу развернуться и поехать назад?

Нет, я не смогу. Я ни разу не смотрел в зеркало заднего вида, потому что у меня попросту его нет, я сам разбил его, а может это сделал кто-то за меня - уже не вспомнить. Мне известно, что там, сзади, ничего уже нет, солнце не светит там, а если и светило бы, отражаться ему негде. Нет, это не тьма и не бездна, это просто отсутствие - черноты и пустоты там нет тоже.

Я рад, что не вижу всего этого. "Этого - чего?" Какая странная мысль. Можно ли увидеть то, чего нет, и может ли то, чего нет, увидеть тебя? А может ли то, чего нет, появиться, если ты думаешь, что оно есть? Иными словами, насколько материальна мысль?

Но ведь я не думаю, что там что-то есть. Было - мгновение назад. И сейчас. И сейчас тоже. А теперь уже нет. Незримый ластик стирает все, даже эту дорогу. Единственное, чего мне не понять и не узнать: я и есть тот ластик или стирает кто-то другой?

Ветер налетает порывами. Мое авто - кабриолет, так что он гуляет в волосах и дует в уши. Иногда он бывает нежен, как сама любовь, но порой начинает бить наотмашь, яростно и жестоко. Тут всегда ветрено: ветер гуляет над бескрайним морем справа от меня, ветер завывает в пещерах слева. Когда над водой он затихает и я слышу крики чаек, ветер становится буйным там, над снежными вершинами. Одинокий орел кружит высоко-высоко и камнем срывается, увидев добычу, как я сам, когда дорога вновь начинает резкий спуск после долгого подъема.

Деревья, растущие у обочины, качают ветвями в такт ветру. Их листья шелестят, словно перешептываясь друг с другом, а лучи солнца заливают их своим жидким золотом и я удивляюсь, как такое возможно: их залили золотом, но они все еще движутся, они и правда шепчут, а не бьются со звоном.

Но потом наваждение проходит, я вновь поворачиваю и вижу их такими, какие они есть. Слабые волны бьются о берег, но иногда, в те моменты, когда ветер над водой усиливается, морская гладь покрывается пенными барашками. Порой мне хочется остановить машину, выйти и броситься туда, как тот орел кидается к своей жертве, окунуться и почувствовать эту воду: будет ли она холодной или меня окутает тепло? Почувствую ли я вкус соли на губах? Мне хочется увидеть рыб, что плавают там, хочется зачерпнуть рукой песок, покрывающий дно, дотронуться до кораллов и, может быть, даже встретиться с каким-нибудь чудовищем, о каком слагали легенды древние моряки...

Но потом и это наваждение проходит. Странное желание растворяется, словно я и правда прыгнул с обрыва в эту пучину. Я ищу, чего мне пожелать еще, а быть может, надеюсь, что желание найдет меня само, ведь так намного проще, но с каждой милей становится все труднее чего-то хотеть. Неосуществимые мечты, что переполняли меня еще недавно, уже кажутся глупыми. Осуществимые - скучными. В итоге я вновь смотрю на солнце, оно слепит меня ненадолго (хотя раньше я оставался слепым на очень продолжительное время, желтые круги света плясали перед моими глазами), но я не боюсь попасть в аварию и врезаться в другой автомобиль. Они мне попадались раньше, но уже очень давно я - единственный путник на этом шоссе. Когда-то меня это пугало и я изнывал от одиночества. Когда-то радовало, ведь я мог спокойно выехать на встречную полосу или начать вилять по дороге. Теперь стало все равно. Творить глупости и нарушать правила наскучило, я ехал почти на автомате, хотя, кажется, еще не разучился радоваться солнечному свету. Оно грело кожу, как раньше, и я думал, что это хороший знак.

Очередной поворот, за ним долгий подъем и стремительный спуск. Скорость увеличивается, ветер шумит в ушах. Солнце, море, горы и леса - все это останется здесь, когда я проеду, или действительно исчезнет? Насколько правдиво это странное чувство? Эта тишина за спиной... может быть, мои уши уже отказали мне? Но крики чаек слышны как и раньше, и плеск волн, вой ветра. Но сомнение грызет меня, сомнение, которого я вовсе не желал.

Я не буду оборачиваться. Я не могу и не хочу. Черная дорога простирается вперед, насколько хватает глаз, и пока меня это успокаивает. Но все же иногда... очень редко, вот в такие моменты, как сейчас... когда ветер вдруг стихает и кажется, что уже никогда не задует вновь... я начинаю думать о том, что находится там, дальше. О том, что находится, тут совсем рядом. О том, действительно ли я не должен нажимать на тормоз.

И я думаю, что эта дорога, казавшаяся мне такой длинной поначалу, может быть и чудовищно короткой. И я гадаю, что кончится раньше: дорога или топливо в моем автомобиле?

ПОЛОВОДЬЕ

Такое странное чувство разбитости...

Твои губы ласкают меня, но я ничего не чувствую. Твои касания должны будоражить, но вызывают лишь страх и чувство смертной тоски. Я знаю: что-то страшное произойдет, когда мы бросимся друг другу в объятья. Этот миг будет полон боли, но слабый отголосок надежды шепчет: то будет сладкая боль, и я еще буду рад, что ощутил ее... но буду ли я к тому времени тем, кто я есть сейчас? Будет ли меня заботить то, что заботит сейчас?

Твои прикосновения становятся все настойчивее. Я пытаюсь отгородиться от них, но это все равно что пытаться укрыться от солнца, еще не жаркого, но уже теплого и опасного. Этот огромный огненный палач с окровавленными крыльями Амура и пропитанными ядом стрелами с жадным вниманием наблюдает за моим тщетным, ведущим в никуда побегом. Когда его скрывают редкие облака, мне становится лишь хуже: моя агония начинает казаться вечной.

Чайки кружат надо мной - нет, уже над нами. Жгучая боль волнами прокатывается по моему телу. Птичьи крики не вызывают радости, я ощущаю в них что-то жестокое, какое-то мрачное торжество. Их радует моя смерть, они хотели бы ускорить ее. Думаю, они клевали бы меня, если бы знали, что это поможет. Но пока они лишь летают сверху, бросая на меня неясные голубовато-серые тени и насмехаясь над моей беспомощностью.

О, моя дорогая, я тоже жду нашу встречу и страшусь ее. Ты волнуешься так же, как и я? Или тебе неведома тревога? Что мы скажем друг другу? И нужны ли вообще слова?

Временами начинает идти снег. Он лишь раздражает, дарит напрасную надежду, не спасает благословенным холодом, как прежде. Он - пришелец из другого мира, из другой эпохи, ему не рады здесь и он исчезает, чувствуя это. Лишь на берегу он ненадолго задерживается, скапливается мутными грязными комьями в тени деревьев и уже там медленно, но верно истлевает.

То время, когда мы были едины, кажется фантастическим сном. У тебя те же ощущения? Вспышка боли разрывает меня на части. Я больше не скован, я начинаю свой путь и со скорбью, и со странным вожделением, наблюдаю за тем, как меняется, расцветает мир вокруг. Я слабею, а твои руки становятся лишь более навязчивыми, более настойчивыми. Ты окружаешь меня со всех сторон, не давая продохнуть, солнце палит уже нещадно - ему надоели игры, оно намерено убить меня. Мой пушистый собрат, еще недавно укрывавший полоску берега жемчужным покрывалом, уже пал от его руки. Я не был так глуп, чтобы думать, что не стану следующим. И все же, все же... нелепая мечта еще жила во мне.

То, чего я страшился, все более напоминало наваждение. Я двигаюсь быстрее - нет, это ты меня подгоняешь. Ты торопишь меня, ты показываешь свои владения. "Все это было твоим.- шепчет твой серебристый голос. -Ты помнишь? Ты начинаешь вспоминать?"

Но с той поры будто прошла целая вечность. Более не церемонясь, ты начинаешь рвать меня на части. Твое течение уносит меня и приятная боль наконец-то окутывает меня со всех сторон мягким теплым одеялом. И этого я так боялся? Какой глупец...

Ты раздеваешь меня и сама предстаешь нагой. Я вижу твое лицо, я вижу твои глубины - я вижу все то, что потерял, по чем горевал, что видел в бесконечных ночных грезах под зимней луной, чего боялся и о чем так мечтал. Как это странно - видеть себя в тебе и ощущать тебя в себе. Слезы радости топят меня и ты начинаешь радостно петь, напоенная моей страстью. Последний осколок блеснет на солнце - солнце, родное, и как я мог тебя проклинать?! - и исчезнет в темноте и пустоте. Я умер.

...ну здравствуй, любовь моя.

НАС НЕТ

Ты помнишь старое крылечко нашего дома?

Как натужно скрипели его ступени под ногами, хоть босыми, хоть обутыми в тяжелые сапоги, хоть быстрыми и грациозными, какими они были целую вечность назад, хоть негнущимися и больными, на склоне наших лет...

Ты помнишь тропинку, что начинается почти у самого крыльца и, извиваясь, уходит в далекие поля? Какой сухой и пыльной она становится знойным летом, как размывают ее дожди, как она пестрит следами от копыт и птичьих лапок. Она обрывается лишь у самого пшеничного поля. Ты ведь его тоже помнишь? Напоенные солнцем колосья, покачивающиеся на ветру, бесконечные шеренги маленьких золотистых стройных солдат, теряющиеся на самом горизонте. Как мы останавливались у кромки этого прекрасного моря, едва дыша, не решаясь войти внутрь и нарушить величественный покой такого удивительного и таинственного места.

Помнишь крутой овраг, куда можно было спуститься только бегом и точно так же подняться? Мы никогда не боялись, что упадем и поранимся. Таких мыслей просто не было в наших головах.

Помнишь пруд, вдоль которого тянется тропинка? Хор лягушек и сверчков в предзакатный час, стрекозы, похожие на крохотные разноцветные молнии, приятное журчание и шум воды во время первой весенней грозы. Влажный песок и ивы, что стараются дотянуться до влаги не только корнями, но и каждым своим печально опущенным листочком.

Ты помнишь ярко-зеленые травы и скромные луговые цветы, что казались милее роз, и гораздо сердечнее их? Острая осока, жгучая крапива, яркие головы одуванчиков, так быстро седеющие и облетающие от слабого порыва ветра, ромашки и клевер, лютики и мать-и-мачеха. Толстые пушистые шмели, деловито жужжа, переползающие с цветка на цветок, грациозные бабочки, большие черные мухи с блестящими телами.

Ты помнишь тот огромный камень, на котором мы иногда отдыхали? Мы гадали, как он здесь оказался, привезли ли его сюда или его выродила эта самая земля, как она родила все остальное, что окружало нас в этот прекрасный миг. Зимой его покрывает снежная шапка, но не целиком - всегда остается узкая серая полоска, благодаря которой его невозможно спутать с сугробом. А летом он иногда так нагревается, что и присесть на него нельзя, но мы все равно садились и соревновались, кто продержится дольше. Ты ведь помнишь это?

Ты помнишь кусты малины? Спелые мясистые ягоды, влажные следы от улиток на листьях, натянутая между веток и блестящая утренней росой паутина, переплетающиеся друг с другом дорожки, напоминающие бесцельно блуждающих путников, которые сами не знают, куда им нужно. И запах, запах лета, разлитый в воздухе.

Ты помнишь желтеющие листья? Их шелестящий разговор, переходящий в змеиное шипение во время ливня, когда острые клинья дождя вначале срывают их с насиженных мест, а затем безжалостно топчут, вбивая в землю. Потом выглядывает солнце, жестокий ливень и холодный ветер кажутся страшным сном, и лишь голые ветви напоминают о недавней пляске смерти.

Ты помнишь первый снег? Как прогибаются под ним деревья, как почва, все ещё одурманенная последним ноябрьским дождем, укрывается белым одеялом, не сказав "доброй ночи" засыпает, чтобы набраться сил к весне и вновь подарить жизнь этому миру.

Ты помнишь шум вышедшей из берегов реки? Реки, чьи холодные волны накатывают на испуганный берег все сильнее, все злее, пока не покрывают его целиком, и вот уже растущие у берега деревья дрожат, не на ветру, как кажется, а от страха, они сбежали бы, выпростав из земли свои корни, если бы могли. Но вот река отступает, солнечные лучи пробиваются через толщу воды и там, в глубине, кипит жизнь. Серебристые чайки бросаются туда, не мешкая, а потом выпрыгивают, кто ни с чем, а кто с трепыхающейся рыбиной в клюве. Кто-то едет по мосту и лишь этот шум напоминает о том, что за пределами этого уголка есть и другой мир, есть пути и маршруты, дороги и тропы, отправные точки и пункты назначения. Солнечные блики отражаются в воде и кажется, что кто-то разлил в ней жидкое золото.

Ты помнишь небольшую рощицу в том поле, возле оврага? Впереди - шелестящие колоски, позади - сочная стрекочущая трава и маленький квакающий пруд, а где-то посерединке - этот маленький закуток, этот детеныш леса, будто отделившийся от стаи. В воздухе ощущается смола, верхушки деревьев покачиваются на ветру, и маленькие черные тени залегают среди стволов и широких, будто бы раскинувших ветви для объятий кустов. Там, в этой темноте, можно спрятаться даже от раздолья, если оно вдруг станет чересчур навязчивым. Зимой ветер здесь затихает, а осенью начинает разговаривать на своем особенном языке.

Ты помнишь морозные узоры на стеклах нашего дома? И скатывающийся с крыши снег, стучащий по подоконнику иногда так громко, что становится страшно. И холодные языки льда, пробирающиеся внутрь, и стоны старого дуба, снежные завалы у двери.

Ты помнишь все это? Оно никуда не делось, не сгинуло, не стало отражением в прозрачной слезе и не впиталось в землю с первым дождем. Все это есть.

Вот только нас больше нет.